Жанр: Фантастика
Сага о живых кораблях 3. Корабль судьбы 2
...не пыталась убедить в чем-то Уинтроу. Уинтроу ей более был
совершенно неинтересен.
Юноша вздохнул.
- Ты опять грезишь о своем корабле.
Этта так выговорила эти слова, словно он был в чем-то виноват.
- Опять, - согласился он покорно. - Мне очень не хватает ее. Я беседую с
Молнией только по
обязанности, а удовольствия в этом никакого не нахожу. А у тебя последнее время
своих хлопот полон
рот. Мне частенько бывает одиноко.
- Хлопот полон рот, говоришь? А не ты сам перестал беседовать со мною, как
прежде?
Он-то думал, она всю свою способность сердиться израсходовала на Кеннита.
Оказывается, она и
для него кое-что припасла.
- Ну, я, собственно... - промямлил он, понимая, что в любом случае дождется
себе на голову
словесных колотушек. - Я просто навязываться не хотел. Я думал, ты...
Все его прежние предположения и выводы относительно Этты вдруг показались
ему такими
глупыми и легковесными.
- Ты думал, я буду до того занята собственной беременностью, что мигом
разучусь и думать, и
говорить! - довершила за него Этта. Выпятила живот и принялась с идиотской
улыбкой гладить его. -
Так, что ли?
И снова хмуро уставилась на Уинтроу.
- Ну... примерно, - выдавил он.
Виновато потер подбородок и приготовился в полной мере изведать ее ярость.
Но вместо того, чтобы обложить его последними словами, Этта вдруг
рассмеялась.
- Ох, Уинтроу, какой же ты еще, в сущности, мальчик, - вырвалось у нее. И
проговорила она
это с таким теплом и любовью, что он озадаченно вскинул глаза. - Да-да, это я о
тебе, - сказала она,
заметив его недоумевающий взгляд. - Если хочешь знать... ты же весь зеленый
ходишь от ревности с
тех самых пор, как я тебе рассказала. Ну прямо как будто я твоя мамка, готовая
дать тебе отставку ради
нового малыша! - И она тряхнула головой, а Уинтроу спросил себя, уж не
доставляла ли ей
удовольствие его столь очевидная ревность. - Честно говоря, - продолжала она, -
я иной раз тихо со
смеху помирала, глядя на вас с Кеннитом. У вас иной раз ну прямо на рожах было
написано, что вы -
такие же двое дураков, как вообще все мужики. Он - с его чопорной холодностью и
якобы
мужественным нежеланием сознаться в самомалейшей слабости и нужде. А ты - с этим
твоим
трогательным щенячьим взглядом, выпрашивающим хотя бы кроху внимания. И, знаешь,
это последнее
до того льстило мне, оказывается!.. Я сама даже не замечала, пока ты не
прекратил этим заниматься... -
Этта подалась к нему и продолжала: - Слушай, давай разговаривай и беседуй со
мной, как прежде, а?
Я же нисколько не переменилась, я все та же, честное слово! Ну да, там, во мне,
ребеночек подрастает,
ну и что с того? Это ведь не сумасшествие и не болезнь. С какой стати шарахаться
от меня?
Язык Уинтроу поспел вперед головы.
- Похоже, - сказал он, - у Кеннита теперь будет все. Живой корабль. Ты. И
еще сын. А у меня
не останется совсем ничего. И вы все будете вместе. А я - где-то там, в
сторонке!
Этта ошарашенно молчала некоторое время. Потом выговорила:
- А ты хотел бы, чтобы все принадлежало тебе? Корабль, я и ребенок?
И было нечто такое в ее голосе, отчего его сердце понеслось вскачь. Она
что, не отказалась бы,
чтобы он ее возжелал? Неужели в ее сердце таилась для него толика теплоты?
Сказать об этом вслух? И
получить по заслугам? Да, но если ему все равно предстояло все потерять, почему
бы и не
выговориться? Даже если Этта и отлучит его от себя на веки вечные, все равно она
будет знать.
- Да, - сказал он. - Я хочу корабль, потому что он некогда был моим. И с
ним и тебя, и сына,
потому что... - На этом мужество изменило ему. - Потому что хочу, и все, -
закончил он неуклюже.
И посмотрел на нее. Вероятно, теми самыми трогательно-огромными щенячьими
глазами, над
которыми она только что потешалась. Уинтроу ругательски обругал себя, но что он
мог тут поделать?
- Ну ты даешь, Уинтроу. - Этта покачала головой и отвела глаза. - Как все
же ты еще молод.
Он уязвленно ответил:
- Я все равно ближе к тебе по возрасту, чем он!
- Да не в годах дело, - улыбнулась она.
- Я без конца все "юный" и "маленький" только оттого, что Кеннит на этом
настаивает, -
парировал Уинтроу. - Да и ты притворяешься, будто веришь в это! А я не дитя,
Этта. Не маменькин
сынок и не улитка в монастырской раковине. Был когда-то, но очень давно! Год на
корабле вроде этого
из любого мальчишки сделает мужчину. Ладно, а как прикажете мне быть мужчиной,
когда никто не
разрешает им стать?
- Мужеством не обзаводятся с чьего-то позволения, - наставительным тоном
сообщила ему
Этта.- Мужество, знаешь ли, просто берут. Тогда с ним и другие начинают
считаться.
И она потянулась к своему вышиванию.
Уинтроу поднялся с кресла. Он был в отчаянии, и отчаяние грозило перейти в
ярость. Она что,
думала отделаться от него с помощью парочки плоских истин?
- Берут, значит, мужество. Ясно...
Этта изумленно вскинула глаза, и тогда Уинтроу двумя пальцами поддел ее
подбородок, заставляя
поднять лицо. Нет, не будет он ни о чем думать. Хватит этих дурацких
размышлений, он от них устал!
Он наклонился и поцеловал ее, изо всех сил надеясь, что сумеет достойно
справиться с этим. Но когда
их губы соприкоснулись, он забыл о своих потугах. Осталось лишь это немыслимое
ощущение
близости.
Этта отшатнулась и прикрыла рукой рот. Она глотала воздух, глаза у нее были
круглые. В
следующий миг зрачки вспыхнули гневом.
- Это так ты свое мужество вздумал доказывать? Предавая Кеннита? Человека,
который тебе
сделал столько добра?
- Никто никого не предавал, Этта. И вообще Кеннит тут ни при чем. Просто
мне хочется, чтобы
между нами кое-что было, а ничего нет как нет. - Он тяжело перевел дух. - Я
лучше уйду.
- Да, - слабым голосом отвечала она. - Лучше уйди.
Он все же остановился у двери.
- Если бы ты носила моего сына, - выговорил он хрипло, - я бы самым первым
об этом узнал.
Тебе не пришлось бы с другим мужчиной для начала этим делиться. Ты ни на миг бы
не усомнилась,
что я с ума сойду от счастья и буду радостно ждать его вместе с тобой. Я бы...
- Ступай! - почти выкрикнула Этта, и он закрыл за собой дверь.
Альтия...
Слабое эхо, долетевшее из милого, далекого, невозвратного прошлого.
Альтия, ты вернулась ко мне...
- Нет.
Ее губы шевельнулись, выдыхая слово, но своего голоса она не услышала. И ей
совсем не
хотелось, чтобы ее будили. В бодрствовании все равно ничего хорошего не
осталось. Наоборот, она
хотела - и прилагала к тому все усилия - погрузиться еще глубже, глубже сна,
глубже всякого
обморока. Туда, где ей больше не будет никакой заботы до своего измученного,
оскверненного тела.
Она тянулась в далекий сон о том, как они с Брэшеном были живы, свободны,
влюблены и счастливы.
Она тянулась сквозь время в то лучшее из времен, когда она любила его, сама о
том не догадываясь,
когда оба они трудились на палубе прекрасного корабля, а ее папа наблюдал за
работой дочери и был
ею доволен. И еще глубже - туда, где маленькая девочка качалась босиком на
снастях, словно
бесшабашная обезьянка, или спала на залитом солнцем баке рядом с дремлющим, еще
не
пробудившимся носовым изваянием.
Альтия! Голос зазвенел радостью. Ты разыскала меня! А я-то, глупая,
сомневалась в тебе!
Проказница?.. Ее присутствие ощущалось повсюду, оно теплым облаком
окутывало Альтию,
сильнее всякого запаха, надежнее прикосновения, радостней любой памяти. Душа
корабля обнимала ее.
Счастье от возвращения домой и горечь прощания - все вместе. Да, теперь она
могла помереть
спокойно. И Альтия попробовала тихо бросить швартовы, но не тут-то было.
Проказница крепко
держала ее участием и любовью. И сама отчаянно в ней нуждалась. Альтия не могла
вынести нежность,
переполнившую душу. Она манила ее, как огонь маяка, и заставляла поколебаться ее
решимость уйти.
Она попробовала отвернуться, отстраниться. Отпусти меня, милая. Я хочу
умереть...
Тогда и я вместе с тобой! Ты понимаешь, я же соткана из смерти. Я -
притворство, я -
богомерзкий обман, и потом, я так устала томиться здесь, в темноте! Постой, но
ты разве не затем
сюда пришла, чтобы освободить меня? Погрузилась так глубоко - и только затем,
чтобы увести
меня в смерть?..
Изумление Проказницы и ее готовность расстаться с жизнью привели Альтию в
ужас. Уйти из
жизни ей самой - это одно дело. А прекратить вместе со своей еще и жизнь своего
корабля... Нет уж,
увольте! Решение, твердо принятое еще недавно, поплыло и заколебалось. Она
сделала беспомощную
попытку отъединить свое восприятие от Проказницы. Измочаленное тело мало-помалу
охватывал
холод, но чем дальше она уходила от жизни, тем полнее было ее единение с
кораблем.
Я загнана сюда, в глубину, почти в смерть, подтвердила Проказница. Если бы
только я знала, как
совсем уйти в бездну, я бы давно уже это сделала! Она все-все отняла у меня,
Альтия! Море, небо,
ветер в лицо... Когда я пробую дотянуться до Уинтроу, она обещает убить его! А
Кеннит меня и вовсе
не слышит. Она никуда меня не пускает и еще издевается, что, мол, я сама не своя
по своим людям!
Честно, я и рада бы умереть, да не знаю, как это сделать! Спаси меня, Альтия!
Будешь умирать,
возьми меня с собой, хорошо?
Нет! твердым запретом ответила Альтия. Я должна сделать это одна.
И она отвернулась от корабля, хотя это и причинило ей новую боль. И...
подняла якорь.
Ага! Так вот как это делается! Биение сердца становится все реже и реже,
дыхание - все менее
глубоким. По твоему телу растекается яд и грозит тебя унести. Но мне-то такого
от нее не
дождаться! И потом, у меня же нет настоящего сердца, да и задохнуться я не могу.
Она просто
держит меня здесь, потому что нуждается в моих знаниях! И я избавиться от нее не
могу! Альтия,
Альтия! Не бросай меня здесь, в темноте! Возьми меня с собой!
Альтия почувствовала, как душа корабля буквально обвилась кругом нее и
плотно прижалась. Так
дитя в час опасности хватается за материнские юбки. Альтия попыталась разжать ее
хватку. Проказница
упиралась, но Альтия была тверда. Впрочем, понадобившееся усилие до некоторой
степени раздуло
тлеющие угольки ее жизни. Где-то очень далеко ее тело, с которым она была бы
рада расстаться,
зашлось в судорожном кашле, и горький привкус появился во рту. Альтия со стоном
вобрала воздух и
почувствовала, что сердце забилось уверенней. Нет! Это было совсем не то, чего
ей хотелось бы. А
хотела она одного: прекратить бороться и отчалить в ночь и пустоту. И зачем
Проказнице понадобилось
так все усложнять?
Дай мне умереть, кораблик. Ну пожалуйста, дай мне умереть. Пусть я умру и
стану частью
тебя, как папа и те, кто умер на твоей палубе прежде него. Пусть я упокоюсь в
тебе. Все равно жизнь
мне больше никакой радости не сулит.
Что ты, Альтия, что ты! На самом деле ты вовсе не хочешь присоединяться ко
мне! То, во что
я превратилась, не заслуживает того, чтобы вливаться туда! Если уж ты
собираешься уходить из
жизни, так уходи из нее насовсем. Незачем тебе томиться вместе со мной здесь, в
этой ловушке. Ну
пожалуйста, что тебе стоит! Давай вместе уйдем!
Холодно. До чего же холодно было кругом. Корабль излучал твердокаменную
уверенность:
Проказница стремилась к смерти. "Нет, - решила Альтия, - это уж слишком!" И
помимо собственной
воли всеми силами ухватилась за еще трепетавшую жизнь, за остатки восприятия.
Воздух со стоном
наполнял ее легкие и вырывался наружу. Она просто не могла допустить, чтобы
Проказница умерла
вместе с ней. Надо как-нибудь отвлечь ее.
Кораблик мой, красавица моя, Проказница! Скажи, почему?
Почему? Но ты же сама знаешь. Потому что в жизни для меня ничего хорошего
не осталось.
Потому что никакое "завтра" не подарит мне радости.
И боль, испытанная кораблем, накрыла Альтию с головой, точно волна. Теперь
она знала свое
происхождение - а кроме него, ни в чем уверена не была, - и этот мучительный
разлад, передавшийся
Альтии, едва не вытряхнул окончательно ее душу из тела. Кончилось тем, что она
принялась еще
крепче цепляться за жизнь. Нет уж, она нипочем не позволит своему кораблю таким
вот образом
кончить свои дни!
Но теперь уже Проказница в буквальном смысле мертвой хваткой вцепилась в
Альтию и потянула
ее с собой в никуда.
Я сделана из смерти! взывала ее отчаявшаяся душа.
Нет! Тысячу раз нет! яростно воспротивилась Альтия. Ей необходимо было
вернуть корабль,
устремившийся в бездну, - хотя это и шло вразрез с ее собственным стремлением к
забвению. Ты
соткана из жизни и красоты, в тебе - самые светлые мечты всей моей семьи за
добрые сто лет и
даже больше! Ты создана из морской синевы, и белой пены, и чудесных солнечных
дней. Красавица моя,
моя радость и гордость, не смей умирать! Если не останется совсем ничего и
никого, если тьма
поглотит нас всех - по крайней мере ты должна мчаться под парусами вперед! И
Альтия распахнула
перед кораблем свое сердце и душу, щедро изливая на нее воспоминания. Гулкий
смех отца - и
высокий миг гордости, когда он в самый первый раз доверил ей штурвал. Залитая
солнцем морская
даль, видимая с высоты "вороньего гнезда". И - оттуда же - жуткая грозовая
поэзия штормовых
волн. Ты не можешь, не должна уходить вместе со мной! со всей яростью мысленно
кричала она.
Потому что, если не станет тебя, все это тоже исчезнет! Вся эта красота, вся эта
жизнь! Да как у
тебя язык повернулся говорить, будто смерть есть твоя сущность? Это ведь не
смерть моего отца
излилась в тебя и дала тебе пробуждение, а его подытоженная жизнь! Да как можешь
ты говорить,
будто сделана из смерти, ты ведь впервые открыла глаза, когда приняла его жизнь!
Воцарилась тишина гораздо полнее и глубже простого молчания. При этом
Альтия чувствовала,
как где-то - по ту сторону - ее телу постепенно приходит конец. Холод и темнота
туманили разум. Ей
оставалось только дождаться, чтобы корабль сдался и пообещал не умирать.
А ты? вдруг спросила Проказница.
Я умираю, радость моя. Слишком поздно мне на что-то надеяться. Мое тело
отравлено, да и
мой дух - тоже. Меня все равно ничего хорошего не ждет впереди!
И даже я?
Ох, сердечко мое, ты одна и грела меня, пока длилась наша разлука! И тут
Альтия высказала
истину, о которой прежде и не подозревала: Миленькая, да если бы, оставшись в
живых, я сумела бы
чем-то помочь тебе, я нипочем бы не умерла! Только, боюсь, мне передумывать уже
поздно.
Альтия окинула мысленным взглядом свое тело. Повсюду царствовало оцепенение
и холод.
Но тем самым ты обрекаешь меня на вечное заточение здесь, в этих потемках!
Без тебя у меня
ни сил, ни воли не хватит, чтобы дать ей бой и вернуть жизнь, отнятую у меня!
Альтия, неужели ты
меня здесь покинешь?
И время снова остановилось.
А у тебя хватит мужества последовать за мной в смерть, кораблик?
Да, был ответ.
И Альтию скрутило судорогой от осознания величайшей неправильности
происходившего.
Никакого мужества не было в том, чтобы искать вечного забвения, уступая
солнечный мир тем, кто сеял
кругом себя зло. Собственное стремление к уходу из жизни вдруг показалось ей
страшно постыдным.
Смерть - она просто все прекращает. Ей не дано ничего исправлять. Альтия
преисполнилась глубокого
презрения к себе самой за то, что малодушно вознамерилась умереть - в то время
как тот, кто довел ее
до подобного состояния, будет продолжать жить! И еще за то, что собралась
умереть - и оставить
душу своего корабля вечно плакать в одиночестве и темноте!
Тогда призови свое истинное мужество, кораблик, и вернись к жизни вместе со
мной!
Она потянулась назад, к почти совсем покинутому телу, и вдруг вспомнила,
как они с Йек
барахтались в холодной воде. Помнится, она боролась изо всех сил, прокладывая
себе путь наверх, к
свету и воздуху! Нынешнее испытание оказалось не в пример тяжелей. Пучина смерти
- это тебе не
родная и с детства знакомая морская стихия. Собственное тело, и то отказывалось
ее признавать.
Дыхание остановилось совсем. Сердце еле трепыхалось и вот-вот должно было
полностью
остановиться. Альтия рвалась из бездны безвременья, силясь очнуться, но не
могла. Даже ощущение
тела ускользало от нее. Черты личности неуловимо расплывались, а воля к жизни
слабела. Зато
восприятие расширилось почти беспредельно и начало истаивать в той же черноте,
где пребывала
Проказница. Альтия попыталась найти в себе еще какие-то силы, но сил не было.
Проказница! взмолилась она. Кораблик, на помощь!
Последовало мгновение тишины.
Возьми все, чем я обладаю, раздалось затем. Надеюсь, этого хватит?
Нет! безмолвно завопила Альтия. Погоди, кораблик, не надо!
"Альтия! А ну живо на палубу!"
Голос отца эхом прогремел в ее гаснущем сознании. Знакомая команда
сработала помимо разума и
воли: тело дернулось в попытке встать... и свалилось, голое, с койки на пол
каюты. Скобленые доски
встретили ее размашистым ударом - диводревом по коже. И рот и глаза от этого
удара распахнулись.
Мелькнули крохотные огоньки. Звезды в проеме иллюминатора. Альтия лежала на
спине, дыша точно
рыба, вытащенная на берег. Потом перевернулась на бок - и ее вырвало. Изо рта и
ноздрей мощным
потоком хлынула удушающе-горькая гадость. Дальше тело опять сработало само.
Альтия принялась
чихать и судорожно задышала.
Вдох - выдох. Вдох - выдох. Вдох - выдох!!! Ее тело прижималось к
диводреву, и далекий
голос отсчитывал для нее ритм, а Проказница помогала налаживать и выравнивать
биение сердца.
Корабль оставался накрепко слит с нею, вот только связь эта ощущалась все слабей
и быстро ускользала
от восприятия. Но даже и теперь Проказница пыталась помочь не столько телу
Альтии, сколько ее
душе.
Ах, сердечко мое, милая, хорошая моя! А ведь я и думать не думала, что он
способен подобное над
тобой учинить! Как же я ошибалась в нем, как же я ошибалась! И в тебе тоже,
Альтия, милая. Я
даже и о себе самой судила неверно!
На этом мысленная связь истаяла окончательно.
Альтия часто моргала, тараща глаза в темноту. Чувствовала она себя, мягко
выражаясь, хуже не
выдумаешь. Желчь обожгла ей горло, губы и рот. Ну и внутри, естественно, все
зверски болело. Она
снова чихнула. Что ж, зато тело, кажется, уверенно заработало.
Альтия набрала полную грудь воздуха и прижала к диводреву пола обе ладони.
Больно. Какое
счастье - она снова могла чувствовать боль. Она снова могла что-либо
чувствовать. Это ли не
блаженство!
- Ну, Проказница, - прокаркала она сипло. - Живем, что ли?
Ответа не последовало. В диводреве под ее ладонями не ощущалось никаких
признаков жизни.
ГЛАВА 27
КЛЮЧ-ОСТРОВ
СОВЕРШЕННЫЙ отправился в плавание в точном соответствии с собственным
распоряжением
- в следующий же прилив. Едва избежав гибели, пережив спешный ремонт, корабль
был далек от
былой грации и красоты. Но как бы то ни было, стоило поднявшейся воде снять его
с мели - и чиненые
снасти дружно натянулись, одевая сырые, пахнущие свежим деревом реи латаными и
грязными, но
очень неплохо работающими парусами. Поредевшая, жестоко израненная команда
трудилась с мрачным
упорством, и корабль резал волны.
Совершенный сам прокладывал курс. Нет, Янтарь еще не изваяла ему нового
лица, не говоря уже
о глазах. Ее лихорадочная работа еще не продвинулась дальше разметки и
измерений, да и те - по
строгому настоянию корабля - она отложила ради более насущных дел. Совершенный
шел вперед попрежнему
вслепую, хотя и не совсем. Глаза Янтарь были его глазами.
Она стояла подле него, опираясь на поручни, и ветер развевал ее траченные
ядом волосы, а она
рассказывала Совершенному буквально обо всем, что привлекало ее взгляд. Она
вконец забросила
перчатки, и прикосновение ладоней внятно передавало ему ее впечатление от
островов, мимо которых
они проходили. Конечно, такая передача не могла в полной мере заменить зрение.
Однако общее
чувство океана с разбросанными по нему островками до него доходило. И
Совершенный кое-чем
делился с нею. А под водой, не обгоняя и не отставая, скользил белый змей. И
тоже подгонял
Совершенного - на свой лад. Змей казался полностью свихнувшимся. Корабль
подозревал, что змей
всячески силился разбудить в нем драконов, не ведая, что они и без того
бодрствовали, более того, все
решительней заявляли о себе день ото дня. Их мысли вплетались в размышления
Совершенного.
Драконы тянулись сквозь него к Янтарь. И по ходу дела изменяли его. Они
становились им. А он -
ими.
- Мы летим... летим... - бормотала резчица.
Колючий дождь орошал ее лицо, стекал каплями по клочкам волос. Широко
распахнутые глаза
были устремлены вперед, и вместе с Совершенным она видела окружающие острова
такими, каковы
они были когда-то.
- Было дело, я вправду летал здесь, - отозвался корабль. - Только эти
острова были тогда
вовсе не островами, а вершинами горных хребтов. Первый из кряжей мы называли
Великой Внутренней
Стеной. За ним простирались Низменности, а дальше стоял Приморский хребет.
Неспокойное это было
место, иные горы там все время бурлили и грохотали, плюясь дымом и извергая
расплавленный камень,
так что иногда день превращался в сумерки, а лето - в сущую зиму. Теперь этих
гор нет, они потонули.
Вершины Приморского хребта составили то, что вы называете Ограждающей Стеной,
Старушечьим
островом и так далее. А сейчас мы движемся среди затопленных перевалов Великой
Внутренней Стены.
- Ты так рассказываешь о них, - заметила Янтарь, - что я все это словно
вижу воочию!
- Да? Только лучше бы нам сейчас узреть их такими, какими они представали
Игроту. И Люкто
Ладлаку, сыну Седжа Ладлака. Все Пиратские острова звали его Счастливчиком
Ладлаком. Он-то и стал
отцом Кеннита. Ничего не скажешь, Кеннит сделал все, чтобы унаследовать прозвище
папеньки. -
Совершенный помолчал, перед его мысленным оком проносились минувшие годы. -
Счастье! Удача!
Она всегда так много для него значила.
- Когда Альтия пересказывала мне твою историю, - осторожно вставила Янтарь,
- она
говорила, что ты ушел из Удачного с Седжем Ладлаком.
- Чьим старшим сыном и был Люкто. Он плавал вместе с отцом, да только плохо
они ладили
между собой. У Седжа воображения было, как у бревна. Он думал только о том, как
бы задешево купить
да подороже продать. Это было его единственное правило чести, свойственное
семейству Ладлаков. Он
платил матросам гроши, и люди у него не слишком задерживались: кому нужен такой
грубый и
бесчувственный капитан, который жизни людские ценит дешевле самого последнего
груза! И ведь он
даже не задумывался, а нельзя ли жить как-нибудь по-иному. Он и меня-то не
боялся в основном
потому, что понятия не имел, на что я способен. А вот Люкто, сын его, оказался
сделан из другого теста.
Этот уродился законченным мечтателем и вдобавок склонен был наслаждаться всеми
прелестями
жизни. Не удивительно, что ему душно было в паутине традиций и освященных
временем обычаев
Удачного. Удивительно ли, что именно Люкто уговорил отца слегка приторговывать
на стороне, а
именно на Пиратских островах. У этого юноши был сущий дар общаться с людьми, не
ведающими
закона. Он чувствовал себя здесь своим, и народ островов платил ему такой же
любовью. Благополучие
Ладлаков заметно пошло в гору. Его отец был доволен, и, чтобы вознаградить сына,
он нашел ему
неплохую невесту - младшую дочь весьма состоятельного торговца, естественно из
старинной семьи.
Седж только не учел, что у сына имелось сердце. И это сердце уже принадлежало
девушке с островов.
Люкто было года двадцать два, когда его папенька скоропостижно помер в Делипае,
во время
заключения сделки, прямо за столом. Сын справил по нему траур, он искренне
горевал, но все-таки не
настолько, чтобы послушно вернуться в Удачный и зажить той скучной жизнью,
которую покойный
ему было предначертал. Люкто похоронил отца на берегу и больше носу домой не
показывал. Команда
только рада была последовать за ним в это добровольное изгнание. Дело в том, что
молодой капитан
любил выпивку ничуть не меньше, чем они сами, и не скупился, когда начинался
кутеж. Щедрый и
великодушный был юноша, уж что говорить. Ему бы еще чуть-чуть осмотрительности,
но... В общем,
женился он на своей красавице и дал клятву, что выстроит себе маленький мирок и
станет жить в нем
как король!
Совершенный задумчиво покачал головой. Воспоминания были такими яркими.
- Люкто успешно торговал и жил на широкую ногу, - снова заговорил корабль.
- Он выстроил
тайное прибежище себе и своим людям. Он свято полагал, что верность команды
убережет это местечко
от всякого посягательства. К сожалению, среди людей всегда находятся несытые,
которым мало жить
припеваючи, кормясь от чужого процветания. Один такой и преподнес личный мир
Счастливчика
Игроту на блюдечке. А у Игрота тогда уже была репутация пирата, дерзающего
совершать такие дела,
которые обычным людям даже в голову не придут. И вот он подъехал к Счастливчику
со сладкими
речами, дескать, буду тебе верным напарником и в торговле, и в морском разбое. И
Люкто поверил...
Они как раз обмывали свою вечную и нерушимую дружбу, когда Игрот напал на него.
Он заточил моего
отца, чтобы я вел себя тихо, а Кеннита взял заложником, чтобы мной помыкать, и
все мы должны были
слушаться его из страха, что он замучит других. Он вырезал язык моей матери...
- Совершенный, Совершенный, - мягко, но решительно вмешалась Янтарь. - Это
был отец
Кеннита, а не твой. И не твоя мать, а Кеннита.
Корабль горько улыбнулся, запрокинув слепое лицо навстречу дождю.
- Ты, - сказал он, - все хочешь провести границы там, где на самом деле их
нет. Все же не
понимаешь ты кое-чего, Янтарь! Когда ты обращаешься к Совершенному, ты
разговариваешь с
человеческими воспоминаниями, хранимыми мной. Когда мы с Кеннитом убивали меня,
это было наше
общее самоубийство.
- Боюсь, этого мне никогда не уразуметь, - тихо проговорила резчица. - Как
можно до такой
степени ненавидеть себя самого, чтобы желать убить эту самость?
Корабль тряхнул головой, и с кудлатых волос полетели капли.
- Ошибаешься, - сказал он. - Убивать самость не хочется никому. Я просто
хотел, чтобы
прекратилось все остальное. А для этого единственное средство - отгородиться
смертью от мира.
И он вдруг повернул незрячее лицо в сторону одного из островков:
- Там. Вот он.
- Это и есть Ключ-
...Закладка в соц.сетях
