Жанр: Фантастика
Сага о живых кораблях 3. Корабль судьбы 1
...ва, выросшие в этой
стихии. Сколько
их!.. Очень скоро они сольются воедино, связанные наследной памятью своего
рода... Та, Кто Помнит,
раскрыла рот, обнажая зубы в ритуале приветствия. И стала потихоньку трясти
гривой, пока длинные,
полные яда шипы кругом ее шеи не развернулись во всем своем великолепии. Каждый
шип выпрямился
и теперь надувался, готовый выплеснуть яд. Она тщательно следила за собой, за
работой своего тела. Ей
предстояло не одну случайную змею пробуждать. Перед ней был целый Клубок!
- Моолкин, вождь Клубка Моолкина, приветствует Ту, Кто Помнит, - назвался
вожак.
Взгляд его громадных медных глаз скользил по ее телу, не способному как
следует распрямиться.
Он позволил им чуть померцать - это могло означать ужас и жалость, - и взгляд
снова сделался
непроницаемым. В свою очередь, он обнажил грозные клыки, она подалась вперед и
чуть коснулась его
зубов своими. Его грива сразу же напряглась, как и предписывал ритуал. Та, Кто
Помнит, хорошо знала:
его Клубок успел привыкнуть к ядам своего вожака, а потому окажется тем более
восприимчив к ее
ядам, если они должным образам сольются с ядами Моолкина. Без него у нее может
даже и не
получиться... Она чуть дохнула своими токами в его разверстую пасть. Он глотнул.
Она ожидала. Вот
его глаза медленно замерцали, а по гриве пробежала радуга красок, окрашивая шипы
то лиловым, то
розовым. Та, Кто Помнит, дала ему время приспособиться... А потом - почти томно
- принялась
обвивать его длинное тело своим. Моолкин подчинился ей. Так тому и следовало
быть.
Она устроилась поудобнее, чувствуя, как слизь, покрывающая ее чешуи,
смешивается с его
слизью. Прикрыла глаза. Внутри ее тела шла бешеная работа, оно отдавало все
силы, извергая нужные
соки. И вот наконец, объятая экстазом воспоминаний, она сплела свою гриву с его
гривой - и они
разом выметнули густое облако ядов!.. Впервые в этой жизни Та, Кто Помнит,
дышала чужими
выделениями. Это было сродни потрясению, ее сознание даже чуть затуманилось.
Но затем все ее чувства обострились самым удивительным образом. Отныне она
знала каждого
змея в Клубке точно так же, как знал их вожак. Она вобрала его путаные
воспоминания о прежних
путешествиях в эти воды, кончавшихся ничем, - и распутала все узлы, соединила
концы... сама
причастившись бесцельных странствий затерянного, брошенного поколения. Жалость
остро рванула
душу. Как мало осталось среди них самок! Какими старыми, битыми жизнью они
выглядели!
Несчастные души, на столетия застрявшие в телах, предназначенных лишь для
кратковременного
использования! Однако гордость, которую она сейчас испытывала, быстро заслонила
все прочие
чувства. Ее племя все-таки выжило. Несмотря ни на что. А это значит, что уж
теперь-то великое
странствие будет доведено до конца. Они построят себе коконы и вылупятся из них
драконами,
могучими и прекрасными. Повелители Трех Стихий снова воспарят в небеса...
Она ощутила полнейшее духовное единение с Моолкином.
- Да! - протрубил он, и для нее это послужило долгожданным сигналом.
Та, Кто Помнит, дохнула своими ядами прямо ему в морду. Он не только не
сопротивлялся -
наоборот, с готовностью утратил сознание, раскрывая свой разум для восприятия
наследных
воспоминаний. Она изо всех сил работала хвостом, поддерживая его обмякшее тело.
Ей понадобилось
предельное напряжение, но все же она начала медленно разворачивать себя и его,
так, чтобы шлейф
истекающих ядов сделался достоянием вожделеющего Клубка. Она видела краем глаза,
как это
происходило. Напряженно ожидавшие змеи один за другим коченели... потом начинали
непроизвольно
работать плавниками, удерживаясь на местах, в то время как их оцепеневшие
рассудки распахивались
навстречу сокровищнице знаний. Та, Кто Помнит, только знай разевала рот, помогая
работе желез,
снабжавших ядами ее гриву. А что делать, если приготовленные запасы истощились
так быстро, змеев
же оказалось так много? Инстинкт повелевал ей остановиться, но она не слушала
его и продолжала
трудиться, безжалостно истощая себя ради других.
Она пришла в себя, смутно расслышав голос Моолкина. Он что-то говорил ей.
Теперь уже он
бережно поддерживал ее, беспомощную, обессилевшую. И плыл с нею вперед, промывая
ей жабры.
- Довольно, - сказал он ей ласково. - Довольно. Теперь отдыхай, Та, Кто
Помнит... Твой долг
исполнен. Отныне мы не просто Клубок Моолкина. Мы - Помнящие!
Ей так хотелось немедленно заснуть, но все же она сочла необходимым
предупредить их:
- Я пробудила еще кое-кого... Ту, серебряную. И она утверждает, будто она
нам родня.
Признаться, побаиваюсь я ее... Но как бы она не оказалась единственной, кому
известна дорога к
нашему дому!
Морские змеи кишмя кишели в воде. Кеннит провел немало лет на палубе
корабля, но и ему ни
разу не доводилось видеть подобного зрелища! Это их голоса подняли его на ноги
еще до рассвета. Они
вплотную окружили его живой корабль. Они выставляли из воды громадные гривастые
головы и
любознательно рассматривали судно. Они то проносились под самым форштевнем
"Проказницы", то
следовали за ней. Их тела переливались на утреннем солнце совершенно немыслимыми
красками.
Круглые глаза так и мерцали.
Выйдя на бак, Кеннит немедленно сделался мишенью десятков немигающих
взглядов. Что же до
носового изваяния - Молния вела себя со змеями как равная. Змеи высовывались из
воды,
рассматривая ее буквально нос к носу. Одни проделывали это молча, другие
принимались свистеть или
трубить. Молния начинала петь в ответ, и тогда взоры обращались на Кеннита, а у
него принималась
немилосердно чесаться утраченная нога: как-никак, ее когда-то оттяпала морская
змея. Все же
пиратский капитан владел собой в достаточной мере, чтобы не сходить с места и
улыбаться в ответ.
Команда у него за спиной продолжала обычную работу на палубе и на снастях -
но с утроенной
осторожностью. И так мало радости лететь с высоты в воду, а тут еще и зубастые
пасти! Мало ли что
они не проявляли ни малейшей враждебности по отношению к кораблю! Ревущие и
кувыркающиеся
морские гиганты и не нападая могли кого угодно вогнать в трепет. Да, кого
угодно, но только не Этту.
Молодая женщина, похоже, оставила всякий страх перед ними. Она перегибалась
через поручни и
смотрела во все глаза, любуясь неожиданной свитой корабля, щеки так и горели от
волнения и восторга.
Уинтроу стоял за спинами Кеннита и Этты, скрестив на груди руки.
- Что они говорят тебе, корабль? - спросил он наконец. - И что ты им
отвечаешь?
Молния оглянулась и наградила юношу высокомерным взглядом. В следующий миг
Кеннит
заметил, что Уинтроу вздрогнул как от удара. Его лицо залила внезапная
бледность, колени стали
подламываться, он попятился от фальшборта. А потом и вовсе ушел с бака - молча,
пошатываясь,
глядя в никуда. Кеннит хотел было потребовать объяснений, но по зрелом
размышлении счел за лучшее
промолчать. Он еще не успел сколько-нибудь хорошо познакомиться с Молнией, а
потому всего более
страшился ее оскорбить. Впрочем, любезная улыбка ни на миг не покинула ее лицо.
Она проговорила,
обращаясь к Кенниту:
- То, о чем они говорят, не имеет никакого касательства к людям. Они
рассказывают о своих
змеиных мечтах, а я их уверяю, что и у меня то же самое на уме. Вот и все.
Теперь ты можешь выбирать
добычу, капитан Кеннит, и они загонят ее для тебя, как стая волков, отбивающая
от стада оленя. Скажи
только, куда мы направимся, - и все, что встретится на пути, само упадет тебе в
руки, словно
перезревшее яблоко!
Это предложение было брошено самым обыденным тоном, как нечто
малозначительное, и Кеннит
сделал честную попытку воспринять его с должным хладнокровием, но тут же
догадался, что оно в
действительности означало. Ему на разграбление отдавались не просто любые
встречные корабли, но
целые города, а может быть, даже страны. Чтобы понять это, достаточно было
вообразить, как его
радужная свита затевает игры в гавани Удачного. Или принимается скакать и
трубить перед причалами
самой Джамелии... В их власти начисто прекратить всякую морскую торговлю во
Внутреннем Проходе,
и они сделают это по его, Кеннита, слову. С легкостью.
Молния попросту вручала ему власть над всем побережьем.
Чем не королевская корона?
Она следила за ним искоса, но очень внимательно. Она-то очень хорошо
понимала глубинный
смысл своего предложения. Он подошел на шаг ближе и ответил тихо, чтобы слышала
только она:
- Но какова должна быть отплата? Только ли "то, что я попрошу, и когда я
попрошу"?
Ее алые губы весело улыбались.
- Вот именно,- кивнула она.
Прочь сомнения, решил Кеннит. Время сомневаться прошло.
- Ты это получишь, - сказал он.
- Я знаю, - был ответ.
- Да что с тобой такое? - спросила Этта сердито. Уинтроу изумленно вскинул
глаза:
- Прошу прощения, не понял?
- Прощения он просит! - возмутилась Этта и добавила несколько крепких слов,
указывая на
игральную доску на низком столике между ними. - Сейчас твой ход, между прочим! И
ты думаешь над
ним уже целую вечность. Я петлю для пуговицы успела обшить! А ты сидишь и
сидишь... Лампу
созерцаешь. Вот я и спрашиваю, что с тобой происходит? Ты вообще последнее время
какой-то...
неотождествленный.
Это словечко она почерпнула в книге по философии. Уинтроу мог бы ответить
ей, что его
рассеянность происходила от величайшего сосредоточения на одной-единственной
мысли. Он
предпочел передернуть плечами.
- Последнее время мне начало казаться, что я больше не нужен.
Она ядовито хмыкнула:
- Только последнее время? Да ты всегда был бесполезен, мой юный святоша. И
почему это вдруг
начало тебя беспокоить?
Хороший вопрос. В самом деле, почему? С тех самых пор, как Кеннит завладел
кораблем,
Уинтроу даже не значился в судовой роли* [Судовая роль (от англ. roll -
ведомость) - список
экипажа с указанием личных данных и должности на корабле.]. Он не был ни юнгой,
ни даже личным
слугой капитана - вообще как бы никем, а уж его притязания на обладание кораблем
вовсе никогда
всерьез не рассматривались. Дел, правда, у него из-за этого не убавлялось.
Кеннит ежечасно давал ему
какие-нибудь задания, требовавшие и рук, и ума. Однако Проказница составляла
жизнь его сердца.
"Поздновато же я это понял",- мрачно думал Уинтроу. Действительно, поздновато же
до него дошло,
что именно связь с Проказницей была стержнем всей его жизни, главной целью
каждого дня на борту.
Он, Уинтроу, был ей необходим, и Кеннит использовал его как мостик между нею и
собой. А теперь ни
капитану, ни кораблю не было в нем надобности. По крайней мере, существо,
присвоившее тело
Проказницы, никоим образом в нем не нуждалось. Скорее наоборот - Молния с трудом
выносила его.
Последний раз, помнится, она отвадила его так, что голова до сих пор ныла...
А вот свое исцеление он припоминал смутно. Наверное, оттого, что потом ему
немало дней
пришлось проваляться на койке. Он мог только лежать и смотреть, как движется по
стенке каюты
солнечный луч из иллюминатора. Даже думать не было сил. Слишком быстрое
заживление
попорченного ожогами тела вычерпало его буквально до дна. Этта приносила ему еду
и питье... и
книги, остававшиеся нераскрытыми. Однажды она пришла с зеркальцем, думая тем
самым подбодрить
его. Он посмотрел в зеркальце и увидел, что его тело вправду восстановилось по
слову капитана. Даже
рабская татуировка, наложенная отцом, постепенно исчезла со щеки. Она бледнела и
бледнела день ото
дня, пока совсем не пропала. Так, как будто никогда и не было там портрета
Проказницы.
Уинтроу знал: на самом деле все сделал корабль, а Кеннит лишь явился
орудием. Это было
необходимо, чтобы его продолжали считать чудотворцем. А ему, Уинтроу, следовало
уразуметь, что
она и без его согласия сделает с ним все, что угодно. Молния только не
восстановила его утраченный
палец, и бесполезно было гадать, превосходило ли это ее возможности или она
нарочно так поступила.
А вот зачем она стерла с его лица образ Проказницы, было, наоборот, очевидно.
Этта прихлопнула по столику ладонью, и Уинтроу так и подпрыгнул от
неожиданности.
- Опять в облаках витаешь! - упрекнула она его. - Даже на мой вопрос не
ответил!
- Я просто не знаю, куда теперь себя деть, - сознался Уинтроу. - Кораблю я
больше не нужен.
А Кенниту и подавно. Я был необходим ему лишь как посредник. Теперь они отлично
ладят и без меня,
поэтому я...
- Ревную, - подсказала Этта. - Ревнуешь так, что ходишь аж весь зеленый.
Будь я на твоем
месте, я, право слово, вела бы себя хитрей. Я же довольно долго чувствовала себя
примерно как ты
сейчас. Тоже в догадках терялась, кто я да что да зачем я сдалась Кенниту. И
Проказницу терпеть не
могла, потому что он на нее надышаться не мог. - И она улыбнулась Уинтроу -
криво, но с
пониманием и сочувствием. - Мне тебя жалко, парень. Только жалость - штука
бесполезная.
- А что полезно?
- Нужно просто не сидеть сложа руки, а что-нибудь делать. Все со временем
утрясется. - И Этта
завязала нитку узлом. - Займи свою голову чем-нибудь.
- Например? - спросил он с горечью.
Этта обкусила нитку и подергала ее, проверяя, хорошо ли держится костяная
пуговка. Потом
кивнула на доску с незаконченной игрой:
- Например, ты можешь меня развлечь.
Ее улыбка превратила сказанное в шутку, а кивок пустил отблеск теплого
света лампы гулять по
ее гладком волосам, по крепким скулам. Этта глянула на Уинтроу из-под ресниц,
вставляя в иголку
новую нитку, ее темные глаза поблескивали весельем. Она улыбалась уголком рта.
Да... пожалуй, у него
могли начать появляться некие мысли, совершенно лишние и даже могущие привести к
большому
несчастью. Уинтроу заставил себя присмотреться к игральной доске. Сделал ход.
- Могу и поучиться чему-нибудь новому, - сказал он. - Подскажи!
Она презрительно фыркнула. Ее рука метнулась вперед, передвинула фигурку, и
Уинтроу увидел,
что выстроенная им оборона затрещала по всем швам.
- Научись чему-нибудь полезному, - сказала она. - Такому, что действительно
вынудило бы
тебя мыслить, а не просто механически двигаться, думая о другом!
Уинтроу стряхнул фигурки с доски.
- Да чему мне учиться на этом корабле? Чего я еще не знаю?
- Навигации, например, - был ответ. - Мне вот она не по зубам, но ты-то уже
владеешь
цифрами и знаешь счет! - На сей раз ее глаза были серьезны. - Впрочем, по-моему,
тебе следовало бы
заняться тем, что ты слишком долго откладывал. Заполни пустоту, которая зияет у
тебя в душе, словно
открытая рана. Направься туда, куда зовет тебя сердце. Делай то, от чего
вынужден был надолго
отказаться. Уинтроу замер. Потом очень тихо спросил:
- Что ты имеешь в виду?
- Твое жреческое служение.
Уинтроу постигло настолько острое разочарование, что он сам был потрясен
его силой. Он успел
размечтаться кое о чем, что она могла бы предложить, но тут сразу все позабыл.
Он покачал головой и
ответил с горечью в голосе:
- Я уже так давно от этого отдалился... Са по-прежнему светоч моей жизни,
но я стал далеко не
таким набожным, каким был когда-то. Опять-таки жрец должен с величайшим желанием
жить ради
других, и когда-то я приходил от этой мысли в восторг. Я думал, что так будет
всегда, но теперь... - Он
открыто посмотрел ей в глаза и тихо добавил: - Я узнал, что мне кое-чего хочется
и для себя.
Она рассмеялась.
- Наука, преподанная Кеннитом, несомненно... И все же, думается, ты не
вполне верно судишь о
себе самом, Уинтроу. Да, возможно, божественное перестало быть главным
средоточием твоих мыслей,
как раньше. Но прислушайся к своему сердцу. Если бы тебе предложили прямо сейчас
исполнить одноединственное
желание, что бы ты выбрал?
Уинтроу вовремя прикусил язык, удержав готовые сорваться слова. Этта сильно
переменилась, и
он сам был причастен к этой перемене. Она стала иначе думать, иначе
разговаривать... даже слова из
прочитанных книжек употреблять. Нет, она не стала умней; ума и житейской
мудрости у нее с самого
начала было хоть отбавляй. Просто теперь она выучилась облекать свои мысли и
чувства в слова.
Прежде ее можно было сравнить со свечой, горевшей в фонаре с донельзя
закопченным стеклом. А
теперь стекло было очищено, и свет свободно рвался наружу. Вот она раздраженно
поджала губы:
Уинтроу, по ее мнению, раздумывал слишком долго. Значит, просто избегал прямого
ответа.
- Помнишь, - сказала она, - тот вечер, когда ты объяснял мне: надо,
дескать, сообразить, куда
завела меня жизнь, и двигаться дальше? Все принять как оно есть - и делать, что
должно, стремясь к
лучшему?
И она подняла бровь, как бы предлагая ему опровергнуть его собственные
слова. Уинтроу молчал,
и она покачала головой:
- Ты был тогда сущим мальчишкой, и мне, помнится, здорово хотелось дать
тебе хорошего пинка
за подобные разглагольствования. Удивительное дело! Вроде недавно все
происходило. И когда это ты
успел так повзрослеть?
- Недавно? - Уинтроу даже рассмеялся. - А мне вот кажется, что прошло
много-много лет. С
меня с тех пор несколько шкур слезть успело, как со змеи. - Он снова посмотрел
ей в глаза. - Я
выучил тебя грамоте, и ты говорила, что это изменило твою жизнь. А известно
тебе, насколько ты
изменила мою?
- Ну-у... - Этта опустила шитье на колени и задумалась. - Не научи я тебя
владеть ножом, ты,
пожалуй, был бы сейчас мертв. Так что, полагаю, за одну жизненную перемену я
вправду ответственна.
- Я пытаюсь вообразить, - сказал Уинтроу, - как я сейчас возвратился бы в
свой монастырь.
Мне для этого пришлось бы навсегда распрощаться с моим кораблем, с Кеннитом, с
тобой, с
товарищами по команде... со всем, из чего складывается сейчас моя жизнь!
Представить не могу, как я
снова уселся бы с Бирандолом и стал медитировать... как целыми сутками рылся бы
в книгах... - Он
жалко улыбнулся. - Или делал бы витражи... Когда-то я владел этим мастерством и
очень им гордился!
Я чувствую себя мелкой рыбешкой, которая высунулась из стоячего пруда, в котором
привыкла жить, и
была унесена течением в реку. Рыбка была вначале напугана, но постепенно
освоилась и привыкла к
жизни в стремнине. Вот и я выжил здесь и освоился. Смогу ли я теперь
удовлетвориться созерцательной
жизнью? Даже не знаю.
Этта как-то странно глянула на него:
- А я вовсе не имела в виду, что тебе нужно вернуться в монастырь. Я лишь
сказала, что ты
можешь продолжить свое служение. Сделаться снова жрецом.
- Здесь? На корабле? Но зачем?
- Ну а почему бы и нет? Ты когда-то говорил мне, что, если кто вправду
предназначен для
священного сана, его ничем с толку не собьешь. Мол, где бы он ни был, чем бы ни
занимался - это
произойдет все равно. И еще ты говорил, что, наверное, ты оказался здесь волею
Са, ибо - как знать?
- возможно, тебе предначертано было что-то здесь совершить. Все дело в
предначертании!
Ее тон оставался почти легкомысленным, но Уинтроу расслышал затаенную,
отчаянную надежду.
- Но почему? - спросил он. - Почему ты подталкиваешь меня к этому...
сейчас?
Она отвела взгляд.
- Должно быть, я скучаю по тем временам... по тому, как ты рассуждал
прежде... когда считал
себя пленным священником. Ты все убеждал меня, что нет никаких случайностей, а
есть лишь великий
замысел Са, непостижимый для нас, и в него все укладывается, хотя бы мы и не
умели понять, что к
чему, по крайней мере сразу. Меня так утешали твои речи об этом! Я до конца не
верила, но все равно
было приятно. Ну там, про судьбу и все такое.
Его взгляд скользнул к вырезу ее блузы и сразу же - прочь. Уинтроу знал:
было нечто, о чем она
страшилась упоминать. Она носила на шее крохотный мешочек и в нем - талисман с
острова Других,
тот, что сам собой завалился ей в сапог, - фигурка младенца. Она показывала ему
ее, пока он валялся
полуживой после чудесного исцеления. Он тотчас понял, насколько важное значение
придавала Этта
своему трофею, но серьезно на сей счет не размышлял. А вот она, по-видимому, о
нем думала много.
Странноватый талисман казался ей предвестником... чего? Если бы Уинтроу разделял
заблуждение,
согласно которому Другие вправду были предсказателями судеб, он, пожалуй,
согласился бы с ней. Но
он так не считал. Просто у тамошнего побережья ветра, течения и приливы
сходились таким образом,
что на берег среди всякого мусора выбрасывало разные диковинные предметы, и
среди них случайным
образом оказался ее талисман. Что же касается самих Других... Змея,
освобожденная Уинтроу, оставила
ему в наследство свое мнение о них. Богомерзкие! - вот как она их называла.
Какой Бог имелся в виду,
оставалось загадкой, но ужас и отвращение заточенного существа никакому сомнению
не подлежали.
Подобные твари не имели никакого права существовать. Они похищали чужое прошлое
и пытались
делать из него выводы, но истинной пророческой силой не обладали. Вот и хранимый
Эттой талисман
был обязан своим появлением простейшему стечению обстоятельств. Затесался среди
песка и разной
дряни, вот и все. И никаких священных знамений.
Однако высказать Этте подобное мнение - значило обидеть ее, а обиженная
Этта могла быть не
на шутку опасна. Уинтроу начал очень осторожно:
- Я по-прежнему верю, что у всякого живого существа своя особенная судьба и
что всякая судьба
имеет значение для этого мира.
Этта перебила, обойдясь без всяких предисловий:
- Вот я и начинаю верить в то, что моя судьба, мое предназначение - родить
Кенниту дитя.
Пусть у короля Пиратских островов будет наследник! Принц!
Уинтроу заметил:
- Но может быть и так, что твое предназначение - не делать этого.
Она недовольно нахмурилась, но сразу напустила на себя непроницаемый вид.
Она все же
обиделась.
- Так вот, - сказала она, - во что веришь ты.
Он мотнул головой:
- Ни в коем случае. Я не отдаю предпочтения ни той ни другой возможности. Я
просто к тому,
что не следует делать пределом своих мечтаний ребенка или мужчину. Не так важно,
кто любит или не
любит тебя и кого любишь ты, - гораздо важнее, какова ты сама. Знаешь, слишком
много мужчин и
женщин любят кого-то, кем сами хотели бы стать, - как будто их любовь к этому
человеку или его
ответное чувство придаст им значимость, которой они сами не обладают! Я не Са,
мне не присуща Его
безмерная мудрость. Но думается мне, что предназначение Этты находится в самой
Этте, а не в семени
Кеннита, которое, как тебе кажется, должно его привнести!
По ее лицу прошла настоящая судорога ярости. Потом она замерла, глаза еще
сверкали гневом, но
видно было, что она сосредоточенно переваривает услышанное. В конце концов она
ворчливо бросила:
- Умеете вы, жрецы, словами играть. И обидеться бы на тебя, да нельзя: ты
же вроде как
комплимент мне сказал. Во только слабо верится, чтобы ты говорил искренне. Ты же
только что
отказывался верить в то же самое, только касавшееся не меня, а тебя! - Уинтроу
потрясенно молчал,
Этта же продолжала: - Нет, ты отнюдь не утратил веры в своего Са. А вот в себя
верить перестал
начисто. Ты вот рассуждаешь о том, что я не понимаю своей самоценности и пытаюсь
судить о ней
смотря по тому, много или мало я значу для Кеннита. Ну а сам ты чем занимаешься?
Начал говорить о
себе и тут же съехал на свою нужность или ненужность для Кеннита и Проказницы.
Живи ты наконец
своей жизнью, Уинтроу, и отвечай сам за себя! Тогда, чего доброго, с тобой и
другие начнут больше
считаться!
Ему показалось, будто где-то глубоко внутри у него провернулся ключ в
ржавом замке. "Или
словно рана принялась заново кровоточить из-под струпьев..." - подумал он с
горькой усмешкой. Он
пытался придраться к ее словам, уловить хоть какой-то изъян в ее логике. И не
мог. Изъяна не было.
Этта высказала ему в лицо беспощадную правду. Оказывается, он умудрился
отрешиться от
ответственности за собственную жизнь и даже не заметил, как и когда это
произошло. Истины,
почерпнутые в медитациях, до которых он с таким трудом и терпением добирался в
другой жизни, где
были книги и духовное водительство Бирандола... Эти истины превратились в пошлые
нравоучения,
которые он изрекал, не заботясь применить к себе самому. Ему вдруг вспомнился
неискушенный
мальчишка, поделившийся с наставником своим страхом перед предстоявшим ему
морским
путешествием. Он боялся не гибели, не крушения, не пиратов - он, привыкший жить
в окружении
вдумчивых послушников наподобие себя самого, всего более страшился общества
простых, "грубых"
мирян. Как он выразился в том разговоре?.. "Наверное, это по-своему славные
люди, но совсем не
такие, как мы". В те времена он с глубоким презрением думал о таком образе
жизни, когда человек
слишком занят насущным и каждодневным и это мешает ему дать оценку себе самому,
своему
духовному росту. Бирандол, помнится, еще намекнул тогда, дескать, время,
проведенное вне
монастыря, поможет ему пересмотреть такое мнение о людях, вынужденных усердно
трудиться ради
куска хлеба. Ну и как? Переменил он его? Или, наоборот, духовно углубленные
послушники начали
казаться ему людьми, столь занятыми самосозерцанием, что жить настоящей жизнью у
них уже
времени не хватало?
Да, его бросили в мир кораблей, моря и моряков помимо его воли. Да, он так
полностью и не
раскрылся навстречу этому миру, отказываясь принимать то, что мог от него
получить. Теперь он
оглядывался назад - и видел, насколько все было окрашено его сопротивлением
происходившему. Он
пытался противостоять воле отца. Он сражался с Торком не на жизнь, а на смерть.
Он противился
усилиям корабля, пытавшегося завязать с ним духовные узы. Он был на стороне
сидевших в трюме
рабов, но тотчас настороженно замкнулся от них, когда они освободились. Когда же
на борт
"Проказницы" ступил Кеннит, Уинтроу решился назвать ее своей и принялся
отстаивать свое право,
невзирая на усилия пирата завоевать расположение судна. И все это время он жалел
себя, прямо скажем,
всепоглощающей жалостью. Он смертельно тосковал по монастырю и клялся себе, что
при малейшей
возможности вернется к той жизни, к себе тогдашнему. И даже решившись наконец
принять новую
жизнь, ниспосланную ему Са, принять ее и найти в ней божественный смысл - даже
это он сделал как
бы не всей душой, а опять-таки с оговорками.
Самообман, бесконечный, многослойный самообман! Теперь он видел его со всей
я
...Закладка в соц.сетях
