Жанр: Фантастика
Сага о живых кораблях 3. Корабль судьбы 1
...н на якоре в гавани Делипая или,
расправив крылья, невесомо
парит в восходящем воздушном потоке? И кого он здесь дожидается? Юного Кеннита
(и тогда надо
надеяться, что мальчик вернется без свежих ссадин и синяков) или все-таки Альтию
с Брэшеном, чтобы
они проложили ему дорогу к отмщению? Едва колеблемая вода речного разлива,
прикосновение
вечернего дождика, звуки и запахи Делипая, приглушенные разговоры команды - все
вместе навевало
странное состояние, - то ли сон, то ли явь, не поймешь.
Глубоко в трюме, в кромешной темноте, там, где изгиб форштевня позволял
выгородить
крохотный закоулок под нижней палубой, находилось "место крови". Взрослый
человек не мог ни
стоять там, ни даже проникнуть ползком... когда-то там прятался маленький,
жестоко избитый
мальчишка. Он лежал, свернувшись клубочком, и его кровь впитывалась в диводрево
Совершенного, и
они были равно несчастны. Там Кеннит мог спать, зная, что никто его не застанет
врасплох. Корабль же
поспевал разбудить его всякий раз, когда Игрот принимался призывно реветь,
называя его имя. Тогда
мальчик вскакивал и мчался наверх с быстротой вспугнутого крольчонка: дешевле
будет предстать
перед Игротом по собственной воле, чем дожидаться, пока его тайное убежище
обнаружит посланная на
поиски команда. А когда Кеннит спал, обнимая громадную балку, Совершенный стерег
его и вместе с
ним видел его сны.
А также его кошмары...
В те-то времена Совершенный и открыл в себе одно удивительное свойство.
Выяснилось, что он
обладал способностью забирать и боль, и кошмары, и даже дурные воспоминания.
Нет, конечно, не
полностью. Без воспоминаний мальчик превратился бы в недоумка. Но впитывать
боль, точно так же
как он впитывал кровь из его ран,- это пожалуйста. Он мог приглушить муки
избитого Кеннита, мог
отнять у памяти ранящую остроту. Между прочим, то, что он забирал, оставалось
при нем. Бездна
унижения и бесчестья, рвущая боль, недоумение, жгучая ненависть - вот сколько
всего было навечно
погребено в тайниках души Совершенного. Кенниту он оставлял только ледяную
уверенность в том, что
когда-нибудь он сумеет сбежать, что когда-нибудь все горести останутся в
прошлом, что слава его
собственных подвигов навеки сотрет следы Игрота. Именно тогда Кеннит и задумал
возродить и
восстановить все разрушенное Игротом по прозвищу Страхолюд. Так, словно
жестокого старого пирата
никогда и на свете-то не было. Так, чтобы самое имя его оказалось предано
забвению. Чтобы все,
замаранное его прикосновением, было спрятано навсегда. Чтобы оно навеки
погрузилось в молчание.
И даже его, Кеннита, семейный корабль. Таков был первоначальный замысел.
Но...
Предавшись воспоминаниям, Совершенный потревожил в себе еще одну застарелую
боль, и ее
было уже не утихомирить, как плохо закрепленный груз, который срывается с места
во время шторма и
немилосердно колотится в стенки трюма. Он, корабль, умудрился все испортить. Он
предал свою
семью. И последнего из ее сыновей, в ком билось по-настоящему мужественное
сердце. Он пытался все
сделать как надо, он хотел остаться мертвым, но тут появились морские змеи. Они
прикасались к нему,
подталкивали носами, они разговаривали с ним без слов... и он окончательно
перестал понимать, кто же
он такой и кому в действительности надлежит хранить верность. Змеи так
перепугали его, что он забыл
свои клятвы, забыл о своем долге, вообще обо всем. Он помнил только, что где-то
у него есть семья,
которая непременно поддержит и утешит его. И он отправился домой. Он добирался
туда очень
медленно, много лет и зим, без команды и капитана, улавливая потоки
благоприятных течений. И
наконец - брошенная развалина - добрался-таки до побережья Удачного.
И то, что с ним приключилось на родном берегу, стало лишь справедливым
наказанием за
вероломство. Мог ли он после этого сердиться на Кеннита? Разве не он,
Совершенный, первым предал
его?
Низкий мучительный стон вырвался у корабля. Спохватившись, он вновь
окутался молчанием и
неподвижностью, словно броней.
По его палубе поспешно пробежали босые ноги. Две тонкие руки схватились за
поручни.
- Что с тобой, Совершенный? Что случилось, кораблик?
А он не мог ей ничего рассказать. Она не поймет его, не сможет понять. Да и
откровенный
разговор с ней станет предательством еще худшим, чем те, в которых он и так был
повинен. Он зарылся
лицом в ладони и всхлипнул. Его плечи дрожали.
- Ну, что я тебе говорил? Он это! Как есть он!
Голоса доносились снизу. Кто-то подобрался к самому форштевню и пялился на
него. Сейчас
начнут дразнить и насмехаться. А потом примутся кидаться дохлой рыбой,
раскисшими фруктами.
- Вы там! А ну, отвалите от корабля! - сурово предупредила Янтарь. - Ну-ка,
гребите прочь!
На нее не обратили внимания.
- Если это корабль Игрота, то где Игротова звезда? - прозвучал другой
голос. - Он все свое
имущество метил этим клеймом!
И Совершенного окатило жуткое воспоминание о том, как у него на груди
вырезали звезду о семи
лучах. А следом подкатил еще худший кошмар - о нескончаемых ударах обмакнутой в
чернила иглы,
наносившей тот же знак ему на бедро. Ему? Да, ему, хотя у него не было бедер...
Корабль затрясло.
Доски его корпуса завибрировали так, что по воде пошла мелкая рябь.
- Тихо, тихо, Совершенный, все будет в порядке, - успокаивающе шепнула ему
Янтарь. Пустые
слова...
- Есть звезда или нету ее, а только я прав, - самодовольно продолжал первый
голос. - Я небось
знаю, о чем говорю! Изрубленную рожу видишь? Какие доказательства тебе еще
нужны? А еще я
слыхал, что это не просто корабль. Он живой. Эй, корабль! Слышишь меня? Ты был
судном Игрота,
ведь так?
Столь гнусной и оскорбительной лжи Совершенный уже не мог вынести. Сколько
раз ему
приходилось выслушивать ее прежде, да что там - даже произносить самому... ради
мальчика. Но -
никогда больше! Никогда!
- НЕТ!!! - проревел он оглушительно. - НЕТ!!! - Огромные руки схватили
воздух: быть
может, его мучители подобрались слишком близко и он сможет до них дотянуться - Я
никогда не был
кораблем Игрота! Никогда! Никогда! Слышите вы - НИКОГДА!!! - Он выкрикивал это
слово опять и
опять, хороня под ним, словно под глыбами, всю прочую ложь. Внизу, на палубе и
внутри него
раздавались встревоженные голоса, по палубе грохотали босые пятки, но ему уже ни
до чего не было
дела. - Никогда! Никогда! Никогда!
Совершенный кричал и кричал без умолку. Ни о чем другом он сейчас думать не
мог. Может
статься, если он все время будет повторять это слово, его наконец перестанут о
чем-либо спрашивать? А
не будут спрашивать, он и рассказать ни о чем не сумеет.
Вот тогда-то он будет верен своему слову. И своей семье.
Брэшен и Альтия шли по улице, наслаждаясь прогулкой. Дождь поутих, в
глубокой вечерней
синеве даже выглянуло несколько звезд. Над входами в таверны уже развешивали
зажженные фонари.
Сквозь закрытые ставни домиков поменьше просачивался отблеск свечей. Рука
Брэшена лежала у
Альтии на плечах, она в ответ обнимала его за пояс. День прошел очень неплохо.
Кажется, Делипай
поверил им на слово. Другое дело, что сведения, которые удалось собрать,
представляли собой жуткую
мешанину слухов и кривотолков. Наверняка удалось выяснить только одно, зато
самое главное.
Кеннит обязательно вернется в Делипай.
Причем скоро.
Чтобы окончательно подтвердить это, пришлось до некоторой степени
нагрузиться в самой
последней таверне. Теперь они шли к причалу, к своей гичке. Оставалось только
решить: то ли прямо
завтра по-тихому покинуть Делипай, то ли задержаться в городе и, может, даже
дождаться здесь
Кеннита. Обоим казалось, что выкупить Проказницу удастся навряд ли. Значит,
оставалось действовать
хитростью. Но как именно? Наклевывалось великое множество вариантов.
Лучше обсуждать их на корабле.
Прохожих на улице между тем делалось меньше. Вот мужчина и женщина, шедшие
чуть впереди,
свернули к какому-то дому, вошли и плотно притворили за собой дверь. Очень скоро
изнутри пролился
свет.
- Завидую я им... - проговорила Альтия.
Брэшен, ни дать ни взять, споткнулся. Потом замедлил шаг. И наконец
остановился, чтобы
повернуть Альтию к себе лицом и негромко предложить:
- Если хочешь, я снял бы где-нибудь комнату на ночь...
Она с сожалением покачала головой.
- Матросы у лодки ждут. Мы сами им велели собраться там на закате. Опоздаем
- еще решат,
будто с нами что-то стряслось.
- Ну, пускай подождут еще немного. - Брэшен наклонился и жадно поцеловал
ее, и холодный
вечер вдруг задышал нежданным теплом. - Иди-ка сюда, - проворчал молодой
капитан. И, соступив с
мостков, увлек Альтию в густую тьму переулка. И там, в непроглядной тени, прижал
к какой-то стене
- и отвел душу сполна. Его руки постепенно сползали по ее спине к бедрам. Потом
он с легкостью
приподнял ее, и она ощутила всю мощь его желания. - Давай... прямо здесь, -
выговорил он хрипло.
В ней успела разгореться не меньшая страсть. И все же прямо здесь было
слишком опасно.
- Будь я в юбке... куда бы ни шло, - простонала она. - А так...
Брэшен осторожно опустил ее наземь, но от стены отойти не позволил. Да она
и не пыталась. Его
прикосновения и поцелуи пьянили крепче, чем бренди, который они только что пили.
Этот бренди еще
чувствовался у него на губах...
Брэшен вдруг оторвался от нее, вскинув голову, словно олень при звуке
охотничьего рога.
- Что это?
Альтию словно разбудили посреди очень сладкого сна. Соображала, во всяком
случае, она
плоховато.
- Ты о чем?..
- Кто-то кричит. Слышишь? Там, в гавани!
Тут и ее ушей достигли далекие крики. О чем там шла речь, разобрать она не
смогла, зато с
леденящей определенностью поняла, кто именно блажил на весь порт.
- Совершенный! - ахнула она, поспешно заталкивая рубашку в штаны. - Бежим!
Они вновь выскочили на мостки и во весь дух понеслись к пристани. Скрывать
спешку не было
никакого смысла. Мало ли какие крики могли раздаваться среди ночи в пиратской
столице, так что на
вопли Совершенного внимание обратят, скорее всего, не сразу. Но все-таки
обратят. Тем более что он
раз за разом повторял то же самое слово...
Брэшен и Альтия уже вбегали на пристань, когда им навстречу бросился Клеф.
- Надо тебе скорей на корабль, кэп! Совершенный вконец спятил!
Собравшиеся матросы встревоженно толпились у гички, и с ними был Лоп. Йек
держала в руке
нож, вынутый из ножен.
- Покупки погрузили, но двоих людей не хватает, - сказала она.
Действительно, недоставало двоих бывших рабов. Альтия сразу поняла, что
ждать далее
бесполезно - они не придут.
- Отчаливаем,- коротко скомандовала она. - Все возвращаемся на борт. И
сегодня же уходим
из Делипая.
Матросы смотрели на нее молча и с таким ошарашенным видом, что Альтия
втихомолку обозвала
себя пьяной дурищей.
- Слышали, что сказал второй помощник? Мне что, самому повторить?
Моряки посыпались кто в гичку, кто в шлюпку. Над водой четко и ясно
разносился голос
Совершенного, гремевший словно горестный набат: "Никогда, никогда, никогда!.."
Под его
форштевнем можно было различить две маленькие лодки. Похоже, слушатели уже
собирались. И
конечно, очень скоро весь город узнает о том, что к ним заявился живой корабль.
И какие выводы
сделает пиратская столица, вот что интересно бы знать?
Казалось, они целую вечность добирались до корабля. На палубе их встретил
хмурый и
недовольный Лавой.
- Говорил я тебе, что это безумие, - попрекнул он капитана. - Корабль таки
сбрендил, а твоя
дура плотничиха ничего даже не сделала, чтобы его успокоить. А те пентюхи, ну, в
лодке, говорили чтото
о том, что он будто бы Игроту принадлежал. Это так?
- Якорь поднять! Паруса ставить! - прозвучало в ответ. - Гребцы - в шлюпки!
Развернуть
корабль! Мы уходим из Делипая.
- Прямо сейчас? - возмутился Лавой. - На корабле, у которого крыша поехала?
- Приказ слышишь? - зарычал Брэшен.
- Слышу, что ты чушь какую-то порешь! - ответил Лавой.
Брэшен одним движением сомкнул руки на его глотке. Подтащил старпома
поближе и рявкнул
ему прямо в лицо:
- А ты напрягись, может, поймешь. Либо исполняй, либо я из тебя душу
вытряхну! Твоя наглость
у меня уже во где!..
Несколько мгновений длилось шаткое равновесие. Брэшен держал старпома за
горло, а тот не
торопился опускать перед ним взгляд. Брэшен превосходил ростом и длиной рук,
зато Лавой был шире
в плечах. Альтия затаила дыхание.
Лавой все-таки потупил глаза. Брэшен убрал руки с его горла.
- Иди исполняй, - сказал он. И отвернулся. Лавой сделал выпад, словно
охотящаяся змея.
Мгновенно выхватил нож и всадил его Брэшену в спину:
- На, получай!
Альтия прыгнула вперед поддержать Брэшена - тот, с остановившимися от боли
глазами, падал
вперед. Лавой же в два скачка оказался возле фальшборта.
- Хватайте его! - велела Альтия. - Он нас заложит!
К старпому одновременно бросились несколько матросов, она успела решить,
что сейчас они
схватят его... но Лавой беспрепятственно выпрыгнул в воду, и - вот что было
ужасней всего - за ним
гурьбой устремились те, кто за ним якобы гнался. Устремились, словно форели,
стремящиеся вверх по
реке. Причем не только татуированные из Удачного, но и другие, от кого вроде бы
не приходилось
ждать подобной измены. Только плеск внизу стоял - матросня уплывала. А те, что
остались на борту,
стояли разинув рты.
- Пусть их... - хрипло выговорил Брэшен. - Надо выбираться отсюда. А что
без них - так
даже и к лучшему.
Он высвободился из рук Альтии и выпрямился. Она изумленно смотрела, как он
преспокойно
завел руку за плечо... нащупал нож Лавоя у себя в плече. Рывком выдернул его и с
проклятием бросил
под ноги.
- Здорово он тебя? - спросила Альтия с беспокойством.
- Забудь. Глубоко не вошло. Давай шевели народ, а я пойду вправлять мозги
Совершенному.
И, не дожидаясь ответа, капитан зашагал на бак. Альтия проводила его
глазами, потом
встряхнулась и принялась выкрикивать команды одну за другой. С носовой палубы
донесся голос
капитана:
- Корабль! Ну-ка заткнись! Это приказ!
К ее полному и окончательному изумлению, Совершенный повиновался. Странно,
но он хорошо
слушался руля и не противился дружному усилию гребцов в шлюпках, помогавших ему
скорей
развернуться. Медленное течение реки и ночной ветер были на стороне беглецов.
Альтия металась туда
и сюда, молясь про себя, чтобы Совершенный не сбился с фарватера и без помехи
прошел по узкой
реке. У нее над головой, словно распускающиеся цветы, разворачивались широкие
паруса. Начиналось
бегство из Делипая.
ГЛАВА 15
КОРАБЛЬ-ЗМЕЯ
БЕЛЫЙ ЗМЕЙ либо мрачно молчал, либо злобно язвил, никому не давая пощады.
Его
спрашивали, как зовут, но он не говорил имени. Имена, сказал он, умирающим
червям ни к чему! Когда
же Теллар пристал к нему, добиваясь ответа, белый в конце концов рявкнул:
- Падаль! Называй меня Падаль! Так и тебя самого очень скоро будут называть
те, кто тебя
переживет! Все мы гнием заживо, мы - мертвая плоть, которая зачем-то еще дышит!
Зови меня
Падаль, а я каждому буду отвечать: "Чего тебе, Труп?"
Сам он именно так и стал обращаться к тем из Клубка, кто с ним заговаривал.
Ничего
смертельного, но раздражение немалое. И притом каждодневное. Сессурия как-то
сказал даже: не надо,
мол, было нам с ним встречаться. И уж подавно - выпытывать у него о Той, Кто
Помнит!
Белому невозможно было доверять. Он крал пищу у тех, кому удавалось
схватить что-нибудь
съедобное. Его любимой уловкой было тихонько подкрасться к удачливому охотнику -
да и цапнуть
сзади, либо неожиданно ударить хвостом так, чтобы тот от испуга и неожиданности
разжал челюсти.
Добыча при этом выпадала, он подхватывал ее и поедал сам. Зато он не считал
нужным следить за
собственным ядом для глушения рыбы и вольно испускал его из гривы, когда все
устраивались на
ночлег. И это при том, что спал он в самой середине Клубка. Там было место
вожака, а Моолкин считал
необходимым по ночам придерживать белого, чтобы тот не попытался удрать.
Днем же белый вел Клубок за собой. И уж конечно не упускал ни единого
случая поиздеваться.
Он либо плелся как полудохлый, подолгу пробуя воду различных течений и во
всеуслышание
недоумевая, куда это все плывут, либо мчался так, словно желал всех загнать
насмерть, и слушать не
желал никаких просьб об отдыхе. Моолкин повсюду следовал за ним как тень, но
даже ему это давалось
с трудом. Дня не проходило без того, чтобы Падаль (так и вправду прозвали
белого) не оскорблял
вожака, подзуживая его на убийство. Все шло в ход: от оскорбительных поз до
разлития ядов. Будь на
месте Моолкина Шривер, она давным-давно придушила бы негодника. Однако Моолкин
недаром был
вожаком. Он не давал воли ярости даже тогда, когда несчастное создание
принималось вслух издеваться
над его великой мечтой. Он лишь с силой бил хвостом, а золото ложных глаз
разгоралось, как утреннее
солнце над морем. Белого он не только не трогал, но даже не пробовал ему
пригрозить. Называвший
себя Падалью слишком страстно стремился к смерти. Его только обрадовали бы
угрозы.
За это великодушие Падаль платил ему самой черной неблагодарностью. Он
упорно не желал
делиться воспоминаниями, что подарила ему Та, Кто Помнит. Когда Клубок
устраивался на ночлег и
змеи сцеплялись хвостами, прижимаясь вплотную, среди них обязательно начинались
беседы. В этих
беседах всплывали и становились общим достоянием крохи драконьей памяти. Что
ускользало у одного,
дополнял другой, третий... Случалось, что кто-то называл какое-то имя, ни с чем
для него не связанное,
но с другого конца Клубка тотчас откликался голос, разражавшийся целым водопадом
историй. Так они
ткали пусть дырявый, лысый и выцветший, но все же ковер. И лишь Падаль никогда
не принимал
участия в вечерних беседах. Он всегда молчал и лишь усмехался с видом
собственного превосходства,
наблюдая, как остальные мучительно трудятся над разбитой мозаикой, пытаясь
воссоздать ее по
уцелевшим обломкам. Казалось, он-то знал все. Но поделиться нипочем не желал. И
Шривер каждый
без исключения вечер готова была его растерзать.
Однажды разговор зашел о землях далекого юга. Один из змеев припомнил
великую сухую
пустошь, где не было никакой крупной дичи.
- Два дня полета понадобилось, чтобы ее пересечь, - утверждал Теллар. - И
еще я
припоминаю, что, когда спускаешься на тамошний песок, можно обжечь лапы, такой
он горячий. На
нем нельзя стоять, поэтому приходилось... приходилось...
- Закапываться! - взволнованно подхватил другой змей. - До чего же,
помнится, раздражал
меня скрипучий песок под когтями и в каждой складочке шкуры! Но куда денешься?
Сперва я пытался
садиться на песок плавно, потом понял, что надо делать не так. Надо, наоборот,
довольно круто
врезаться в него, чтобы сразу разметать горячий верхний слой и погрузить лапы в
более прохладный.
Правда, прохладным его можно было назвать весьма относительно!
Воображением Шривер завладел чувственный образ колючего песка в складочках
ее шкуры. Она
не только въяве ощутила горячий песок: даже во рту появился горьковатый привкус,
свойственный тем
пустынным местам. Она пожевала челюстями, припоминая его... И торжественно
оповестила
собравшихся:
- Прикрывайте ноздри, а то пыль налетит!
- Но дело того стоило! - в восторге протрубил еще один змей. - Потому что,
если вытерпеть
жару и пересечь область синеватых песков, перед глазами откроется...
откроется...
Что?.. Шривер так ясно помнила великое предвкушение. Пески были сперва
золотыми, потом
начинали отливать голубизной, и ты знал, что почти добрался до цели, потому что
за голубыми песками
лежало НЕЧТО, ради чего не жаль было изнурять себя тяготами длительного
голодного перелета и
сражаться с песчаными бурями. Что же? Почему они дружно припоминали жару и
чесотку, но не могли
вызвать в памяти вожделенную цель?
- Погодите, погодите, - подал голос белый, и все повернулись к нему. - Я
знаю, что ожидало
нас там, за песками, за голубыми песками! Да, там мы узрели поистине нечто
прекрасное и
удивительное! Там было много-премного... - Он крутил головой, взгляд малиновых
глаз обегал всех и
каждого, чтобы удостовериться: весь Клубок его слушал. И наконец белый радостно
завопил: -
Дерьма! Наигромаднейшие кучи свежего, отменно вонючего, тепленького дерьма! И
там-то мы
провозгласили себя Повелителями Четырех Стихий: Земли, Моря, Небес - и, главное,
Дерьма! Ой, как
же мы торжествовали! Помню ясно, ну прям как сейчас!.. Скажи-ка, Сессурия Труп:
не правда ли
именно эти воспоминания суть ярчайшие, самые заветные, самые...
Чаша переполнилась. Оранжевая грива Сессурии встала дыбом, он распахнул
пасть и ринулся на
оскорбителя. Моолкин почти лениво перекатился навстречу, оказавшись между ними и
оттерев
Сессурию в сторону. Вожак есть вожак: на него Сессурия нипочем не позволил бы
себе напасть.
Остальные змеи шарахнулись кто куда, освобождая ему пространство, чтобы он мог
без помех
выплеснуть ярость. Его зеленые глаза метали молнии.
- Почему, - протрубил он, - мы должны терпеть этого слизняка, зачатого в
протухшей грязи?
Он издевается не только над нами, но и над нашей мечтой! С какой стати нам
верить, что он вправду
ведет нас к Той, Кто Помнит?
- Потому что он делает именно это, - ответил Моолкин. Приоткрыв рот, он
втянул толику
морской воды и выбросил через жабры. - Ощути вкус, Сессурия. Усталость и обида
притупили твои
чувства. Обрати же внимание на вкус воды и скажи мне, что в нем?
Громадный синий змей послушно сделал то же, что и вожак. И не только он
один - большинство
самцов и самок Клубка стали пробовать воду, в том числе Шривер. Сперва она
ощущала только
присутствие своих спутников, щедро сдобренное ядами, испускаемыми Падалью. Но
потом... Этот
тонкий аромат, который невозможно было спутать с чем-либо иным! Вода несла
далекий след той, чья
плоть была сущим сгустком воспоминаний. Шривер отчаянно заработала жабрами,
вбирая, вбирая... В
какой-то момент запах почти исчез, но потом вернулся и стал даже чуть сильнее,
чем прежде.
Теллар, изящный зеленый певец, стрелой взлетел вверх, к границе Пустоплеса.
Высунул голову в
воздух, задрал ее к ночному небу и громко позвал. За Телларом кинулся весь
Клубок. Змеи мчались
быстрее всплывающих пузырей, чтобы высунуть головы следом за певцом. Их голоса
слились в один
волнующий хор. Неожиданно появился Моолкин. Он так спешил, что вылетел в воздух
едва ли не на
треть длины.
- Тихо! - приказал он, бухнувшись в воду и вынырнув снова. - Послушаем!
Головы и выгнутые шеи Клубка покачивались на пологих волнах. Высоко вверху
плыла холодная
зимняя луна и распускались крохотные белые лепестки звезд. У всех змеев торчком
стояли
напряженные, полные яда гривы - должно быть, морская поверхность казалась луне
луговиной,
полной ночных цветов.
Какое-то мгновение змеи слышали только плеск воды и дыхание ветра...
Но потом где-то вдали зазвучал голос невообразимой притягательности и
чистоты.
- Придите ко мне, придите, и я помогу вам вспомнить себя. Придите к Той,
Кто Помнит, и ко
всем вернется прошлое, а с ним каждый получит и будущее. Придите! Придите!
Теллар затрубил, охваченный вдохновением и восторгом.
- Тихо! - сурово повторил Моолкин. - А это еще что такое?
Ибо к первому голосу неожиданно присоединился второй. Этот новый голос был
несколько
странным. Ему недоставало протяжности и глубины, отчего и слова звучали
довольно-таки необычно.
Но кто бы она ни была, эта вторая самка, она эхом повторяла призыв Той, Кто
Помнит.
- Придите ко мне, придите! Вас ждет будущее и прошлое! Придите, и я поведу
вас, я буду вас
защищать. Придите и повинуйтесь моему слову, и я отведу вас домой. Вы снова
встанете на крыло, вы
снова взлетите!
Все головы повернулись к Моолкину, все сверкающие глаза устремились на
вожака. Его грива
жесткий щетиной обрамляла горло, с каждой мясистой иглы капал яд.
- Мы идем! - протрубил Моолкин, впрочем негромко - так, чтобы слышал только
Клубок, но
не обладательницы манящих голосов. - Мы идем... но с должной осторожностью.
Происходит нечто
непонятное... а нам уже случалось обманываться, и жестоко. Идемте же... Все за
мной!
С этими словами он откинул громадную голову и во всю ширь распахнул
челюсти, а золотые
вереницы ложных глаз по бокам засверкали ярче звезд и луны. И на сей раз, когда
он заговорил, его
голос обладал такой мощью, что вода кругом задрожала.
- МЫ ИДЕМ! - проревел Моолкин. - МЫ ИДЕМ ЗА СВОЕЙ ПАМЯТЬЮ!
И, погрузившись в воду, он рванулся вперед сквозь Доброловище. Весь Клубок
понесся за ним.
Белый змей задержался на поверхности и остался один. Шривер оглянулась: она попрежнему
не
доверяла ему.
- Дурачье, дурачье, дурачье!.. - скорбно повторял Падаль, обращаясь к
ночному небу. - И я -
самый худший дурак...
Издал дикий крик - и бросился догонять остальных.
Та, Кто Помнит, оставила корабль, чтобы приветствовать собратьев. Молния
уговаривала ее
остаться, предлагая вместе встретить Клубок, но она просто не смогла удержаться
на месте. Ее
жизненное предназначение плыло к ней, облеченное в плоть, и оттягивать эту
встречу просто не было
сил. Она пыталась напустить на себя должную величавость и вместе с тем отчаянно
торопилась, и в
результате движения ее искалеченного тела утрачивали последнюю ловкость, она
плыла неуклюже,
рывками и совсем не так быстро, как ей бы хотелось. Как не соответствовало ее
тело воспоминаниям о
прежних таких встречах!.. Ей полагалось быть вдвое крупней нынешнего, она
представала змеейвеликаншей,
вооруженной могучими мышцами и достаточным количеством ядов, чтобы
без устали
наделять Клубок за Клубком полной памятью о драконьем наследии.
Но прочь все сомнения! Так или иначе она отдаст им все, что у нее есть.
Этого должно хватить,
чтобы...
Когда они сошлись достаточно близко, чтобы оценить яды друг дружки, она
замерла, недвижно
повиснув в толще воды и ожидая их приближения. Первым к ней подплыл вожак -
могучий, покрытый
шрамами змей, пламеневший золотом ложных глаз. Остальные рассыпались веером, все
как один
головами в ее сторону. Шумный беспорядок морских волн остался далеко вверху,
здесь было тихо, и
змеи держались так неподвижно, как умеют только водные сущест
...Закладка в соц.сетях
