Жанр: Фантастика
Экспедиция
...воей пушкой, я уже
останавливаюсь. Просто хочу найти место, где можно съехать с дороги.
Он сбавил скорость, и мы молча проехали еще минут пять, пока он не вывел
машину на усыпанную гравием площадку над обрывом — такие иногда попадаются на
горных дорогах.
— Выходи, — сказал Игорь. — Медленно.
Томас отворил дверцу и вылез. Держался он спокойно, даже лениво. Игорь тоже
распахнул дверцу, но остался в машине. Я тоже вышла и обошла автомобиль вокруг,
чтобы получше их видеть. Мы стояли на краю обрыва. За белыми столбиками
ограждения внизу шумели деревья; оттуда же, снизу, с далекого моря дул ветер,
принося теплый воздух, накатывающий, точно волны. Где-то вдали, на самой кромке
ночи горели редкие огоньки. С ума все посходили.
— Ритка, — сказал Игорь, — отвали от него подальше.
— Нет. Я лучше тут постою.
— Отойди, — сказал Томас, — ты же видишь.
— Ничего я не вижу.
Чтобы мягкий, спокойный, домашний Игорь угрожал мне пистолетом ни с того,
ни с сего? Значит, мир рухнул.
— Пока ты был не в себе, — сказал Игорь, — я тебя не трогал. Но теперь, раз
уж ты пришел в норму, ты мне за все ответишь. Вынь руки из карманов!
Томас неохотно вытащил руки и поднял их ладонями вверх.
А я все боялась, что если заговорю, то подтолкну Игоря к каким-то
действиям, заставлю его принять решение, а назад уже пути не будет. Поэтому
какое-то время я молчала, прикидывая, что бы такое сказать. На меня вдруг
навалилась непомерная усталость — опять я была одна, совсем одна, и положиться
было не на кого.
— Послушай, — говорит Томас, — ну что ты за меня взялся? Я же не враг вам.
Я сделаю все, что ты скажешь.
— Я тебе не верю.
— Ну что я могу сделать, чтобы ты мне поверил?
— Все, что ты мог, ты уже сделал.
— Ну так, — говорит Томас, — чего ты еще от меня хочешь?
— Герка из-за тебя погиб. И Кристина, наверное, тоже.
— Кристина жива, — ответил Томас, — ручаться не могу, но думаю, что жива.
Они, должно быть, благополучно добрались. А Герман... что ж, моя вина, наверное.
Я должен был остановить грузовик тогда, раз уж шофер так перетрусил. Как угодно,
но остановить. И дело тут не только в Герке. Думаю... они всех заложников
застрелили, в конце концов.
— Почему ты валишь все на него одного, — наконец, вступилась я, — ни ты
ничего не сделал, не пытался даже... ни я.
— Не в этом дело, — устало ответил Игорь. Стоять ему было тяжело, и он
прислонился к капоту, но пистолет не опустил. — Я же не такой идиот, я же
понимаю. Как мы вообще сюда попали — вот это пусть объяснит.
— Хорошо, — ответил Томас, — только что я могу объяснить? Главное вы и сами
уже знаете. Частью догадались, частью узнали случайно. Все, что произошло, никто
предусмотреть не мог, конечно. Предполагалось, что к этому времени мы уже должны
были благополучно добраться до места, и там бы я вас оставил.
— Какого еще места?
— Там, на побережье. Отсюда до него еще часов пять на машине ехать.
— Кому мы понадобились? И зачем?
— Мне трудно это объяснить, — сказал он, — потому что полномочий таких мне,
вроде, никто не давал, но, коротко говоря, по некоторым прогнозам тут скоро
будет очень плохо. И есть некто... кто заинтересован в том, чтобы все это не
зашло слишком далеко. Они пытаются... не то, чтобы наладить жизнь, — боюсь, это
уже невозможно. Пытаются создать что-то новое. Но для этого нужны люди
определенного склада, которые способны это новое принять. Мы их находим. Во всех
крупных городах, повсюду, есть наши центры. И мы заранее прикидываем, кто нам
нужен. Исходя из определенных критериев. И, если удается таких людей уговорить,
— вывозим. Под разными предлогами, осторожно, небольшими группами. Иначе может
начаться паника, мы только подтолкнем катастрофу. А это никому не нужно — ни
нам, ни вам.
Он помолчал.
— Мы, правда, ничего плохого не хотим, — добавил мягко. — Никто вам не
сделает ничего плохого.
— Кто вы такие?
Он задумался.
— Мы-то? Трудно сказать. Дело в том, что те, кто это все спланировал, сами
появиться не могут. А кто-то должен все обеспечивать. Находить нужных людей.
Собирать их. Переправлять. Поэтому... такие, как я. Беда только в том, что не
всегда легко предугадать, как поведут себя люди. Как мы ни готовились, как ни
старались. У нас все время накладка на накладке. Тебя я, например, проглядел.
— А то бы что? Обезвредил?
— Да нет. Просто отобрал бы пистолет. Ты бы и не заметил.
— Знаете, — говорю, — что-то мне не нравится, как мы разговариваем. Неуютно
как-то. Но, Томас, в одном он прав. Никуда я не поеду. Я боюсь. Я домой хочу,
Томас.
И тут, к собственному ужасу, я расплакалась. Думаю, это долго копилось —
просто сил уже не достало терпеть.
— Ох, ну прекрати ты, в самом деле, — сказал Томас, — ну что мне теперь
делать? Даже, предположим, мы и вернемся... Я совсем не уверен, что все
останется, как было. И что вас оставят в покое... погибать вот так... Ведь там
же уже невозможно жить — разруха, голод... особенно таким, как вы.
— Значит, тех, кто там остается, — говорю, — вы бросаете на произвол
судьбы?
— Конечно, нет, — ответил он. — Игорь, может, ты все же уберешь эту
штуку... Она меня раздражает немного. Как-то мы постараемся помочь. Ты же сама
видела — склады эти. Часть автоколонн — из тех, что курсирует между городами, —
тоже наша. Так что мы постараемся, чтобы до крайности все не дошло. Не в этом
дело. Мало того, что мы, как выяснилось, не можем предсказать, как вы поведете
себя в критической ситуации — и поодиночке, и всем скопом... появился еще один
фактор.
— Ты о чем?
Он отвернулся, поглядел вниз, на глухую непроглядную землю, на кромку
горизонта, которая четко вырисовывалась на фоне слабо светящегося неба.
— Я говорю, — сказал наконец он, — об этих пустых поселках. Я как-то... я
правильно понял, что ты побывала в таком? А то я тогда ничего не соображал,
понимаешь. Иначе не пустил бы.
Я утерла слезы и пришла в себя, потому что можно плакать, если то, что
происходит, касается непосредственно тебя, но когда все вокруг вот так страшно и
непонятно — уже нельзя.
— Томас, я тебя уже об этом спрашивала. Ты тогда сказал, что не знаешь.
Может, хоть сейчас расскажешь, что это такое?
— Но я, правда, не знаю, — ответил он. — Какие-то сведения к нам поступали,
но они были настолько сумбурными и непонятными, что мы до сих пор просто не
знаем, как к этому относиться. Как включить в общую схему того, что здесь
происходит. Это всегда бывает одинаково — небольшой поселок, городок. Сегодня
там все нормально — в известных пределах, конечно; завтра уже — никого. Пусто.
Мы посылали туда своих людей, но так ничего и не выяснили. Либо они возвращались
ни с чем, либо пропадали просто. Но может случиться так, что нам придется очень
сильно изменить свои планы, исходя из этого.
Игорь помолчал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Стой, где стоишь. И не двигайся, пока мы не
отъедем отсюда. Давай, Ритка, садись в машину.
— Нет, — ответила я, — хочешь, поезжай один. Я не поеду.
— Ты что? — пробормотал он. — С ума сошла? Почему?
— Не знаю, — говорю. — Честно — не знаю.
— Залезай в машину, идиотка, — заорал он. — Давай залазь, и поехали домой.
Смерти, дура, захотела? Сама же тут рыдала!
Я только оглушенно помотала головой, потому что сама не очень соображала,
что это на меня нашло.
— Поедешь, — сказал он, — или я застрелю его, ублюдка.
— Валяй, — говорит Томас.
— Игорь, — сказала я, — не нужно. Как тебе потом с этим? Оставь все как
есть.
— Тогда полезай в машину!
— Я же сказала тебе — оставь нас в покое.
Он поднял пистолет — рука у него тряслась, а глаза были совсем безумные. И
я поняла, что он все-таки выстрелит. Он и выстрелил, но пуля ушла в сторону, а
он отбросил пистолет, словно тот жег ему руку.
— Идите к черту, сволочи! — И полез в машину.
Дверца хлопнула; он зажег фары, автомобиль загудел, развернулся и скрылся
из виду. На умеренной скорости.
— Ладно, — сказал Томас, — пошли пешком. Куда торопиться?
— Сказано, я туда не пойду.
— Да, — ответил он, — я слышал. Что ж, если так, нам надо выйти к
ближайшему посту. Документов у нас никаких, но, я думаю, оттуда удастся
связаться с Комитетом. У них договоренность о содействии практически со всеми
официальными властями.
— А потом?
— Отправят нас домой. Надеюсь, обойдемся без приключений. Хватит с меня.
— Что-то устала я очень.
— Ничего, — сказал он, — мы пойдем медленно.
— Ты говорил, у тебя могут быть неприятности.
— Может, и нет. Сейчас все очень быстро меняется. Может, за это время
случилось что-то, из-за чего им придется поменять стратегию. И тебя, думаю, они
беспокоить не станут. В конце концов... нам нужен кто-то отсюда. Кто-то, кто
согласился бы нам помогать. Знать все и помогать. Сами мы, похоже, не
справляемся.
Идти было темно, но спокойно. Ровная дорога шла под уклон, и торопиться
было незачем. Мы шли так уже с час, когда вдали, откуда-то снизу раздался шум
мотора. Он все приближался, надсадно гудя на поворотах, и, наконец, в лицо
ударил свет фар.
— Черт с вами, — сказал Игорь. — Садитесь.
На побережье было тепло и сыро — туман сполз с вершин и уютно устроился меж
залитых бетоном пустых эспланад набережной, меж покореженных павильонов,
перетекал, проскальзывая сквозь пальцы молов. Море равномерно шуршало галечником
— наступая, отступая... Оттуда, из тумана, резкими металлическими голосами
вопили чайки.
Вчера на рассвете мы натолкнулись на пост и тут же сдались, поручив все
переговоры Томасу. Не знаю, о чем они там разговаривали, но, видимо, все
уладилось, потому что нас отвели в вагончик-времянку, который служил тут чем-то
вроде караулки, накормили горячим и даже дали выспаться. Я спала почти сутки. Не
осталось ни сил, ни любопытства, чтобы попытаться разузнать, что с нами
собираются делать; отправят ли дальше своим ходом на украденной машине, или же
мы формально уже находимся под арестом и ждем, пока нас не передадут из рук в
руки каким-то другим властям... Не знаю. Постель внутри вагончика была
отгорожена занавеской, на оконной раме натянулась свежая паутина. За окном,
затянутым ржавой мелкой сеткой, стучал дождь. Я слышала его шум, когда
просыпалась и когда засыпала — он был мягким, монотонным, успокаивающим. Уже к
вечеру, когда наступили сумерки и дождь немного утих, я вышла посидеть на
крыльце. Над ним нависал козырек, но оно все равно было мокрым. Рядом с
вагончиком качались высохшие стебли полыни, асфальт пересекали слизистые
дорожки, оставленные странствующими улитками. Тут было очень спокойно. И ни о
чем не хотелось думать.
— Ты как? — спросил Томас. Он неслышно подошел и устроился на ступеньке
повыше.
— Ничего, — не поворачивая головы, ответила я.
— Мне кажется, целых суток отдыха вполне достаточно. Завтра на рассвете
выезжаем.
— Куда?
— Домой.
— Сами? Я имею в виду — нас просто отпустят и все?
— Зачем же им нас держать? Они за это время успели запросить на нас данные.
Все подтвердилось.
— А... что с остальными заложниками, неизвестно?
— Их больше нет, — ответил он неохотно.
— Что же они... собираются вот так все и оставить?
— Нет. Теперь, когда им известно, где расположена база, думаю, они выбьют
террористов оттуда. Если те не оставили ее и не перебрались куда-то еще. Но это
уже нас не касается. Они сами разберутся.
— За наш счет, — сказала я горько. — Они всегда разбираются за наш счет.
Он не ответил. А мне стало неловко за свое нытье. Какого черта я жалуюсь? И
тут мне плохо, и туда с ним я идти отказалась. Почему? Испугалась чего-то
неведомого, к чему придется, ломая себя, приспосабливаться? Или того, что мне
пытаются навязать какую-то стратегию поведения помимо моей воли? Так ведь тут
меня тоже никто не о чем не спрашивает! Просто потому, что уже так заезжена, что
не могу себе представить, что может быть иная жизнь, иной выход? Мне тут никогда
не нравилось, это верно — всегда было не по себе, как это бывает с людьми моего
склада, которые ждут от жизни чего-то чудесного, захватывающего и очень
удивляются, когда она подсовывает им горечь, усталость и тоску, которые,
собственно, и есть жизнь... и еще немножко надежды.
— Не жалеешь? — спрашиваю.
— О чем? — удивился Томас.
— Что не попадешь из-за нас, куда хотел?
Он лениво усмехнулся.
— Чего ради? Мне-то все равно пришлось бы вернуться. Там мне делать пока
нечего. Хотя... знаешь, теперь я думаю, с самого начала задумано все было
неправильно.
— А как правильно?
— Понятия не имею, — ответил он сердито.
Потом, не поднимая головы, сказал:
— Эй, ты чего там ходишь?
Я поглядела наверх. Это он Игоря окликнул. Тот, оказывается, все это время
бродил где-то неподалеку вдоль низенького обрыва над времянкой. На голос он
обернулся и довольно ловко съехал вниз по склону.
— Да так, — ответил он сухо. Он вообще в последнее время держался очень
холодно. — Размяться решил.
— Не находился еще, — вяло отозвалась я.
Он вздохнул, подошел к крыльцу, но садиться не стал. Ходил взад-вперед по
площадке перед вагончиком. Потом, на ходу, сказал:
— Долго вы тут сидеть собираетесь?
— Да нет, — говорю, — сыро.
— Да я не о том,— ответил он раздраженно. — Вы что, решили тут окопаться?
Строить светлое будущее?
— Томас говорит, нам можно ехать. Хоть сейчас.
Он помялся. Что он, в самом деле? Чертил что-то по гравию носком своего
разбитого ботинка, потом поднял голову. У него был совсем другой взгляд...
жесткий. Я его вообще когда-нибудь знала, этого человека?
— Сколько, ты говорил, туда ехать?
— Отсюда? Ну, часа четыре, наверное, — отозвался Томас, — Может, немного
меньше.
— Подбросишь меня.
Я тоже встала. Просто стояла, смотрела на него...
— Игорь, — говорю наконец, — может, не надо?
— Ты боишься, — отвечает, — так это твое дело. А я насмотрелся тут. Хватит.
— Что ж, — говорит Томас, — наконец-то у вас появилась возможность
выбирать. А это уже кое-что.
Я искоса поглядела на него и увидела, что он улыбается. У него была хорошая
улыбка — беззащитная какая-то.
— Добился своего, — говорю.
Он только пожал плечами. И правда, при чем тут он...
— Ладно, — говорит, — раз так, поехали. А то я могу и передумать. Вы оба у
меня уже вот где...
Это был просто еще один пост на дороге, стеклянная будка на обочине стояла
пустая, но там был и патрульный — он стоял под дождем, неподвижный, темный, и я
никак не могла рассмотреть его лица, потому что водяная пыль летела мне в глаза.
Смеркалось, но у пропускного пункта было темно, никаких придорожных огней,
никаких ориентиров, и только фары нашей машины выхватывали из клубящейся мглы
сплошные нити льющейся с небес воды, да еще знак "проезд запрещен", новенький,
выкрашенный флюоресцентной краской. И, когда глаза мои привыкли к этой темноте,
я поняла, что темно только здесь, на въезде в город, потому что там, дальше,
низкие тучи были подсвечены мягким ровным огнем, сплошным огнем, нежным светом,
льющимся откуда-то снизу, с земли.
— Когда же наш мир рухнул? — говорю. — Когда же его у нас отняли? Мы и не
заметили.
— А если бы и заметили? — возразил Томас. — Что бы вы могли сделать? Что вы
вообще сами можете сделать?
— Вы же не дали нам такой возможности, — говорю. — Может быть, со временем,
когда-нибудь... А теперь уже поздно, наверное. Теперь все уже слишком намешано.
Придется нам теперь и с вами учиться ладить как-то. А то нам своих забот было
мало.
Дождь был не по-весеннему холодный, и дорога блестела в свете фар и
отражала зарево, пылающее за шлагбаумом, и капли дождя на капоте дрожали и
переливались, и маячила за водяной завесой черная фигура часового.
— А там что? — спрашивает Игорь. — Там, в городе?
— Люди, — говорит Томас. — Тебе они понравятся. Отовсюду, из разных мест. И
ваши земляки — тоже. Кто-то уже там, а кто-то доберется чуть позже. Так что ты
увидишь своих знакомых.
— А остальные? Так я и не буду знать, кто человек, а кто нет?
— А зачем тебе?
— Ну... — говорит он, — не знаю.
— Разберешься со временем, — говорит Томас. — Ну что? Пока?
— А мы еще увидимся?
— Надеюсь, да, — говорит Томас. — Мало ли как оно дальше обернется. Да и я
рад буду с тобой повидаться, хоть ты и пистолетом в меня тыкал. Давай,
поторапливайся. Надоело под дождем болтаться.
Игорь поднял воротник чужой шинели, шагнул прочь, обернулся ко мне.
— Может, — говорит, — все еще обойдется.
Шлагбаум поднялся, пропустил его, опустился. Дождь припустил еще сильнее,
он плясал на мокром асфальте, и отражение мерцающего зарева разбивалось на
тысячу осколков.
Томас обернулся ко мне.
— Ладно, — говорит, — как знать? Может, действительно все обойдется. Ну
что, поехали домой?
И мы поехали домой.
АВТОР О СЕБЕ
Всерьез как-то скучно, но коротко: родилась в Калинине, но считаю себя
одесситкой — там училась в школе и университете. Защитила кандидатскую
диссертацию по специальности "биология моря", работала в Норвегии, в Бергенском
университете, занималась там лососевыми рыбами. На 35-м году жизни и вполне
адекватной научной карьеры послала все на фиг и стала переводчиком фантастики.
Переводила Кинга, Вэнса, Табба, Баркера (Клайва) и еще кучу всяких для журналов
"Если" и "Сверхновая фантастика". Параллельно писала эти повести. И романы — два
НФ-романа ждут издателя. А заодно критиковала чужие — и в этом вполне преуспела.
Поэтому известна больше как критик, чем как фантаст, впрочем, за повесть
"Покрывало для Аваддона" номинирована на премию Аполлона Григорьева, лауреат
всяческих сетевых конкурсов.
М. Галина, Москва
Поділитися у соцмережах
