Жанр: Фантастика
Экспедиция
... телеграфные столбы сразу после остановки
поезда. До сих пор мы постоянно попадали во всякие истории — пора бы и
привыкнуть...
Герка сидел, закрыв глаза, и был похож на нахохлившуюся больную птицу. А я
еле удерживалась, чтобы не спросить, что теперь с нами будет, но все же
удерживалась, потому что вопрос этот — самый очевидный и бессмысленный из всех
возможных.
— ...Ой, лишеньки, — причитала в углу какая-то женщина.
Наконец, Герка все-таки открыл глаза и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Их всех взяли, как нас. И держат уже вторые сутки вот так.
— А... Зачем?
— По-моему, я знаю, зачем, — сказал Томас. — Я что-то слышал. Если мы
действительно заехали в Пятый округ... У них действует какой-то отряд
самообороны, что ли. На самом деле это просто группа недовольных, "незаконное
бандитское формирование" — знаешь, как это обычно называется, — не поладили с
местной властью и ушли в горы. У них есть несколько баз, вроде этой, и они
устраивают вылазки время от времени, вооруженные нападения — говорят, борются
против диктатуры коррумпированной местной администрации — что-то в этом роде.
— Откуда ты все это знаешь, интересно, — спросил Герка. — Никто ничего не
знает, а ты знаешь.
— Комендант Лазурного рассказал.
— Мне он ничего подобного не рассказывал.
— Да какая разница, — устало сказал Игорь. — Ладно вам. Мы-то им зачем?
— Мне очень жаль, — сказал Томас, — но боюсь, что дело плохо. Мы заложники.
— Это как, заложники?
— Мы заложники, потому что пару дней назад комендатура Пятого округа взяла
группу их боевиков. Вернее, их возле Лазурного взяли, а потом передали в Пятый,
потому что у них подписан союзный договор, у этих двух округов. А теперь
собираются устроить показательный расстрел, чтобы другим неповадно было. Ну вот.
— А эти хотят обменять своих?
— Да, наверное. Но, думаю, никто им никого не обменяет. Их всех завтра
должны расстрелять, по-моему.
— Ох ты, Господи, — с тоской сказал Игорь.
А я промолчала. Наверное, человек до последней минуты не верит в то, что
его не станет. Думает, это какая-то ошибка. Меня больше заботило, что безумно
хотелось поспать, что негде было устроиться поудобней, да и убраться с
посторонних глаз некуда. А если нас и вправду всех завтра убьют — как же
спать... Мне же нужно насмотреться на все вокруг как следует, на всю жизнь. А у
меня глаза сами собой закрываются.
Засов, на который они заперли наружную дверь с той стороны, щелкнул, и в
коридор упал размытый четырехугольник света — тень от листвы дрожала на
выщербленном паркете. Потом ее заслонили другие тени.
Человек, вошедший в зал, — я говорю о нем одном, хотя при нем были еще
двое, с автоматами, но именно что при нем, — был таким обыкновенным... Очки,
усталое лицо — казалось странным, что от него зависит моя жизнь, все жизни. Ну
почему именно он должен решать, оставаться ли мне в живых, или нет, — ведь я его
совсем не знаю...
Он казался абсолютно нормальным, с ним можно было нормально разговаривать,
жить в одном доме, случайно сталкиваться в лифте, обсуждать последние новости,
жаловаться на соседей сверху, которые вечно чем-то колотят в пол, говорить, что
погода для этого времени года стоит необычайно теплая... ну, сами знаете, — все
те вещи, о которых говорят между собой доброжелательные, но едва знающие друг
друга люди. Может, я ошиблась? Может, он ничего не собирается с нами делать?
Люди ведь так себя не ведут, не те люди, что это мне в голову взбрело...
И тут он что-то негромко сказал своим спутникам, и они велели нам
подняться. Нас согнали в один угол и начали проверять документы. У всех,
разумеется, какие-то документы при себе были, но самые разнородные, а у меня
было затрепанное редакторское удостоверение — правда с фотографией и печатью.
Проверяющий брезгливо взял его двумя пальцами, протянул тому, в очках.
Тот мельком взглянул на фотографию, негромко спросил:
— Какой округ?
— Юго-Западный, — сказала я и сама поморщилась от заискивающих интонаций
своего голоса.
— Ладно, — ответил он. — Пока не надо.
И возвращает мне удостоверение.
А вот у Герки отобрали пропуск, что выдал комендант Лазурного вместе с
мандатом, предписывающим оказывать нам всяческое содействие.
Документы — те, что отобрали, — не все, потому что некоторым их бумаги
отдали обратно, — один из ребят собрал в стопку и унес. Этот, их главный, вышел
за ним. Второй остался.
Они продержали нас так, у стенки, еще с час, правда, разрешили сесть на
пол. За моей спиной кто-то тихонько плакал, даже не плакал, так, поскуливал.
Потом оба они вернулись. Нас опять подняли, и человек в очках сказал:
— В ходе последних боевых действий коррумпированная администрация округа
взяла в плен группу наших товарищей. В связи с этим мы провели ответную операцию
по захвату заложников. Если на протяжении установленного нами срока наши люди
нам не будут возвращены, все заложники будут расстреляны. Для начала —
выборочно. Наш комитет...
О, Господи, еще какой-то комитет. Он говорил так гладко, так спокойно, что
я никак, не могла увязать его тон со смыслом сказанного. Они что же, и вправду
будут нас убивать? Выборочно?
— Для начала — каждого десятого...
И тут только я поняла, что он собирается делать это сейчас. Вошли еще двое,
с автоматами, он отошел к ним и, повинуясь его негромким распоряжениям, они
вывели вперед несколько человек. Поначалу я не испытывала ничего, кроме
постыдного облегчения, что эта участь меня миновала. Потом я увидела, что среди
них Герка. Мне стало так страшно, что окружающий мир сузился в одну слепящую
точку. Я Герку совсем не знала до этой поездки, и мы не очень-то ладили в пути и
не слишком-то сблизились за все это время. Но он шел с нами, а сейчас мы ничего
не могли сделать. Никто ничего не мог сделать.
Все это было особенно пакостно, потому что наряду с чувством омерзения,
гадливости по отношению к себе, я испытывала животный страх. Там, помимо Герки,
стояли еще четыре смертника, но это как-то в тот миг вылетело у меня из головы —
и от того мне было еще хуже.
Тут я услышала свой собственный голос — дрожащий и до тошноты перепуганный.
— Оставьте его. Он же из Юго-Западного округа. Он тут вообще ни при чем.
Никто не ответил, но один из парней молча ткнул меня прикладом в солнечное
сплетение. У меня на миг перехватило дыхание, и я отшатнулась к стене. Потом
опять повернулась к тому, в очках.
— Это же гражданское население, — говорю. — Они-то уж совсем ни при чем. Да
что же вы тут вытворяете? Вы что, не можете улаживать свои дрязги между собой?
Он пожал плечами и почти любезно ответил:
— Это показательная акция.
К этому времени люди уже опомнились, и поднялся шум. Плач, крики... Кто-то
бросился на часового, и ребята пошли наводить порядок, колотя прикладами на все
стороны. То ли я тоже попыталась броситься на него, то ли мне это померещилось,
и я просто подвернулась под руку, но часовой опять въехал мне прикладом, только
на этот раз гораздо сильнее, так, что я молча согнулась пополам и вырубилась.
При этом даже с каким-то странным внутренним облегчением, потому что это снимало
с меня ответственность за все происходящее. Я вроде бы слышала, как Томас что-то
говорит, но потом накатила тьма, и я даже не видела, как их увели.
Очнулась я уже на полу — вернее, на одном из спортивных матов. Под головой
у меня лежала свернутая куртка, отчего голова болеть не перестала. Ощупав себя,
я поняла, что она перетянута какой-то тряпкой, и тряпка эта уже промокла.
Пальцы, когда я на них посмотрела, тоже были в крови. Здорово он меня двинул.
— Ну что, пришла в себя? — негромко спросил Томас.
— Иди к черту, — говорю.
— Я не смог его отбить. Пытался, но не смог.
Если бы я заплакала, мне стало бы легче, но плакать я уже давно разучилась,
а проклятая голова адски болела при каждом движении. В убранных решетками окнах
стаяли лиловые сумерки и качались голые ветки деревьев. Под потолком горела
тусклая лампочка в белом плафоне. Плафон был разбит. Я повернулась лицом вниз и
опять вырубилась.
Через какое-то время Томас тронул меня за плечо. Теперь я смогла сесть.
Свет они выключили, только из окна на пол падали какие-то блики. Часовых не было
— похоже, они просто заперли входные двери и оставили открытой только нижнюю
часть этажа со спортзалом. Может, они были там, за дверью... Как ни странно,
почти все в зале спали, раскинувшись на матах. А может, и не странно — как еще
защититься от этого ужаса?
Наш матрац лежал у боковой стены, с самого краю.
— Послушай, — сказал Томас, — в мужском сортире окно тоже забрано решеткой.
А в женском?
— Вроде нет. Но оно высоко. Под потолком.
— А ты стремянку не заметила? Она в проходе стоит.
— Хочешь попробовать через это окошко вылезти? Не знаю...
— Понимаешь, — говорит, — нас ведь иначе тут убьют. И меня, похоже,
первого. Я ему не понравился. Как твоя голова?
— Болит.
— Сейчас ты встанешь и выйдешь, — говорит, — закроешься в кабинке, которая
ближе к этому окну. А я бужу Игоря, и мы с ним туда подходим. По очереди. Берем
стремянку...
— Ладно, — сказала я. — Поняла. Только ведь нас всех ухлопают, Томас. В
парке у него наверняка ночью часовые ходят.
— Знаешь, — ответил Томас, — у меня такое ощущение, что утром нас всех
ухлопают. Никто никаких пленных не выпустит.
Я сделала, как он велел, не потому, что считала, что он придумал что-то уж
такое потрясающее, а потому, что у меня так болела голова, что я не в силах была
с ним пререкаться. Я вообще плохо соображала. В том коридоре, где стояла
стремянка, свет почему-то горел, а в сортире — нет. На окошке, действительно,
решетки не было. Оно было узким, но пролезть, по-моему, можно. Другое дело,
неизвестно, что там — с той стороны...
Когда я услышала шаги, то высунулась из своего дурацкого укрытия. Это
действительно был Томас. Он остановился перед стремянкой, скинул куртку...
— Давай, — говорит, — взяли...
Я подошла, чтобы подхватить стремянку так, чтобы она не загремела
ненароком, и уже протянула к ней руку, но тут остановилась. В таких случаях
говорится — как молнией пораженная... не знаю, что это значит...
Осталось у меня от детства одно из самых страшных и нелепых воспоминаний,
которое я до сих пор не знаю, как объяснить. Однажды, уже засыпая и кинув сонный
взгляд на подоконник напротив кровати и на стоящие на нем уютные и безопасные
горшки с цветами, я увидела, что привычный порядок вещей нарушился. По одному из
стеблей что-то ползло. Оно было расплывчатое, желтоватое, величиной с мой кулак
и пульсирующими толчками продвигалось к верхушке стебля. Оно было омерзительное,
это нечто, оно находилось там, где ему не положено было быть — в нормальном,
разумно устроенном мире, и расположилось там по-хозяйски, нарушая все мои так
старательно выстроенные представления о мироустройстве. И тогда я заорала,
содрогаясь от омерзения и ужаса. Когда на мой крик прибежали перепуганные
взрослые, на цветке этом уже ничего не было. Естественно.
Если бы у меня не так болела голова, я бы могла сообразить и раньше.
Когда нас обстреляли, ему задело плечо. Не пулей, а обломком, отскочившим
от борта грузовика. Так что куртка у него была здорово разорвана и рубашка тоже.
Крови на рубашке не было.
— Покажи, куда тебе там попали, — говорю. — Ты, сука.
Он рассеянно сказал:
— Потом. — Как будто это совсем не имело значения.
— Нет, — говорю, — сейчас. Ты куда нас затащил, ты, паскуда? Что все это
значит?
— Ох, Господи, — говорит он. — Какая сейчас разница, что все это значит?
Даю тебе слово, как только выберемся отсюда, я тебе все объясню.
— Ты мне за все это ответишь, — говорю. — За весь этот цирк, который вы тут
с нами устроили.
— Отвечу, отвечу. — Он устало махнул рукой. — Только замолчи, пожалуйста.
Игорь сейчас подойдет — что мне тут с вами делать?
Вот это до меня уже дошло. Если мы устроим тут, перед сортиром,
препирательство в коридоре, рано или поздно кто-нибудь проснется, привлеченный
шумом, и никаких шансов у нас уже не будет. Мы действительно погибнем.
— Ладно, — сказала я. — Потом разберемся. Бери лестницу.
Мы подтащили стремянку к окошку, и тут как раз появился Игорь. Он щурился,
точно сова, которую вытащили на свет.
— Я пойду первым, — сказал Томас. — Ритка, ты потом. Потом Игорь. Только
быстрее.
— Как я оттуда вылезу? — говорит Игорь. — Там, похоже, довольно высоко...
— Ничего. Вылезешь.
Он почти бесшумно высадил стекло, которое я приняла и осторожно поставила в
угол, чтобы оно не разбилось, подхватил свою куртку и довольно ловко протиснулся
в отверстие. Я полезла за ним, и у меня это получилось далеко не так быстро. Вопервых,
в куртке я бы туда не пролезла. Поэтому мне пришлось стащить ее и
вытолкнуть. Во-вторых, я полезла в окошко на спине и ногами вперед, и мне
пришлось переворачиваться на живот, чтобы повиснуть на вытянутых руках перед
тем, как спрыгнуть. Пока я проделала все эти манипуляции, прошло какое-то время.
Снаружи было темно, как не знаю где. И, когда я приземлилась в кусты —
довольно неудачно, — мне потребовалось оклематься, чтобы понять, что рядом со
мной идет какая-то возня. Удары, глухой звук, словно на землю шлепнулось что-то
тяжелое. Игорь в это время уже вылезал из окошка — мне было отлично его видно
даже в темноте, потому что он был в светлом свитере. Он как раз припал к
благословенной земле — и тут из-за кустов вылез Томас.
— Все в порядке? — спросил он.
— Не знаю. А что это было?
— Часовой, — неохотно ответил он. — Он как раз обходил вокруг дома, и твоя
куртка свалилась ему прямо под ноги. Он там... лежит...
— Убираться отсюда надо поскорее, — сказал Игорь.
— Погоди... — Я поглядела на него. Его свитер чуть не светился в этой
темноте. — А где твоя куртка?
— Там... — Он растерянно пожал плечами.
— Томас... Этот часовой...
— Будем надеяться, они не сразу его найдут, — ответил он.
— Да нет, — говорю, — не в этом дело. Его надо обыскать, к сожалению. Игорю
нельзя так идти — ему нужно что-то надеть, и потом — мы ведь с пустыми руками.
Ни оружия, ничего...
— Ладно, — ответил он, — пошли.
— Вы что, с ума посходили? — возмущенно прошипел Игорь.
— Ох, — говорю, — да стань ты хоть за дерево, Бога ради! Тебя же так видно!
Томас опять углубился в заросли, и я почти потеряла его из виду, так что
чуть не наткнулась на тело, когда подошла поближе.
Он был еще теплый. Одет он был в шинель из жесткого сукна, и при нем был
автомат, нож и фляга на поясе. Все это нам пришлось с него снять...
омерзительно. С Томасом я практически не разговаривала. Когда мы вернулись и он
протянул шинель Игорю, тот совершенно неожиданно уперся и отказался ее одевать.
Я прикрикнула на него — так резко, что сама удивилась. Во мне накопилось столько
бессильной ярости, что она просто требовала разрядки — досталось, как всегда
бывает в таких случаях, самому беззащитному.
В конце концов, он эту шинель надел.
Томас забрал автомат, я — все остальное, и мы быстро двинулись к ограде
через кустарник и вывернутые древесные корни. Он шел первым — я уже поняла, что
он здорово видит в темноте, гораздо лучше меня, а об Игоре и говорить нечего,
потому что очки свои он разбил еще в самом начале пути. Поэтому я просто
старалась повторять его движения и производить при этом как можно меньше шума.
Ограда была чисто условной — такие железные палки, спаянные поперечными
перекладинами, через которые, в принципе, достаточно удобно перелазить. Она не
охранялась. Похоже, Томас наткнулся на единственного часового, который обходил
участок, а все остальные (если не считать патруля на воротах, который,
наверняка, дежурил ночью точно так же, как и днем) обосновались в одном из
корпусов — я видела, как за темными ветками где-то далеко светилось окно. Так
что перелезли мы сравнительно легко.
Там, за оградой, лежала каменная осыпь, и Томас погнал нас по ней. Я пошла
без пререканий — хуже нет, когда в пиковой ситуации у каждого появляется свое
мнение по всякому поводу, а он, действительно, лучше меня соображал, что тут
делалось.
Было по-прежнему темно, рассвет, похоже, наступать так и не собирался — и
впервые я была рада темноте. Мы карабкались по скользким камням, и голова у меня
опять начала болеть, словно при каждом движении в ней что-то разрывалось. Мне
вообще было тошно. Так мы тащились час или два, при этом Игорь два раза падал, а
я не упала ни разу, но потянула щиколотку из-за того, что попала ногой в какуюто
щель между камнями. Наконец, начало светать, и Томас сказал, чтобы мы
прибавили шагу, потому что скоро поднимется туман и идти будет труднее. Мы
прибавили — уже было видно, куда ступать, и в результате стало понятно, что
склон, по которому мы лезем вверх, и который порос каким-то мерзким колючим
кустарником, забирает все круче. Шагала я чисто механически — начиная со
вчерашнего дня, события разворачивались настолько дико, что мозг отказывался их
воспринимать. Наконец все вокруг и вправду заволокло непроглядным туманом, и
идти стало невозможно. Томас отыскал какую-то щель между глыбами — достаточно
большую, чтобы в нее можно было забиться, и наполовину скрытую этим колючим
кустарником. Я раскрутила пробку у фляги, которая все это время колотила меня по
бедру в одну и ту же точку. В ней оказался достаточно мерзкий самогон. Он
отдавал керосином, но ничего, пить можно. Я глотнула, передала флягу Игорю и
достала из кармана два сухаря, которые нашла у часового.
— Тебе нужно? — спрашиваю Томаса.
— Нет.
Я отдала один сухарь Игорю, а второй начала грызть сама. Сухарь, как и
спиртное, тоже чем-то припахивал — то ли мышами, то ли плесенью. Я жевала его и
гадала, что с нами будет дальше. Как идти? Игоря я знала в основном по работе,
но понимала его неплохо, потому что он был вроде меня — больше трус, чем
храбрец, и больше рефлексирующий невротик, чем человек действия. Но именно
поэтому я и не знала, как он себя поведет — тут и про себя-то ничего не знаешь.
Наконец, я отхлебнула еще глоток из фляги и сказала:
— А где все-таки пакет этот самый?
— Какая разница? — устало ответил Томас. — Я думаю, он пропал с остальными
вещами. По-твоему, это важно?
— По-моему, уже нет.
И мы опять замолчали.
Следующий вопрос был уже абсолютно по другому поводу.
— Куда мы вообще идем?
— Когда выберемся отсюда, — говорит Томас, — или если выберемся, я попробую
рассказать. А дальше решайте сами.
— О чем речь? — спрашивает Игорь.
— Не знаю, — говорю. — Пытаюсь выяснить, что нам дальше делать. Вообще-то,
лучше, если решения принимать будет кто-нибудь один. Потому что иначе начнется
разброд и неразбериха. Вот только я предпочла бы доверять тому, кто эти решения
принимает.
— Я же сказал, — ответил Томас. — Я попробую вас вытащить. Все и так
слишком плохо пошло. Слишком много всяких непредвиденных обстоятельств.
— Ну ладно, — говорю. — Дождемся решающего часа. Я, собственно, хотела
просто знать, в какую сторону мы хоть приблизительно движемся.
— В горы.
— Почему не вниз?
— У них, видимо, посты на шоссе, — говорит Томас, — а в горах легче
затеряться.
— Кто они вообще такие?
— Не знаю. Видимо, это и есть та банда, которая именует себя отрядами
свободы, комитетом самообороны или чем-то в этом роде. Мне кажется, они
контролируют предгорья. Может, и по ту сторону тоже.
— Тогда как же мы пройдем?
— Не знаю. Посмотрим.
— Если мы выскочим из этой дыры, — говорю, — и попадем в какое-нибудь
относительно безопасное место, мы ОСТАНОВИМСЯ. И там разберемся. Я снимаю с себя
все обязательства перед вашей лавочкой. Все.
— Как тебе угодно.
— Так все-таки, — говорит Игорь, — куда мы идем?
— Тут есть относительно безопасный перевал. Если мы через него пройдем, то
выйдем в конце концов к шоссе. А там посмотрим. Там, с той стороны, течет река.
Может, спустимся вниз вдоль русла. Здесь тоже где-то должна быть вода. Попробуем
забрать левее. Там увидим, одним словом.
— Откуда ты знаешь? — спрашиваю.
— В кабине, у водителя автобуса, висела карта. Старая карта, еще довоенная,
но ведь реки текут по-прежнему...
— Сколько у нас времени? — спрашивает Игорь.
— Пока туман не разойдется? Ну, пара часов.
— Я посплю немного... Мне что-то паршиво.
Он завернулся в проклятую шинель и заснул. Я сидела и смотрела, как перед
моим лицом на ветках кустарника конденсируется влага. Дальше ничего не
разглядеть.
— Плохо то, что я его убил, — говорит Томас. — Нельзя мне было его убивать.
Но он напоролся прямо на нас.
— Нельзя? Почему? И нам вы не дали оружия. Оставили без всякой защиты.
— Никто из нас не убивает. Понимаешь... Иначе — какая разница? Что иначе
тут можно сделать?
— Откуда вы взялись? — спрашиваю.
— Мне трудно объяснить. Дело в том, что я и сам точно не знаю.
— Это еще почему?
— Потому что я — это одно, а те, кто за мной стоит, — совсем другое. Это
совершенно разные вещи.
— Вот это номер! — говорю. — А кто они такие?
— Не знаю.
— Как такое может быть? На что хоть похожи?
— Не знаю.
— Тогда какого черта вы во все это дерьмо лезете? Ты сам откуда знаешь, что
нужно делать?
— У нас есть инструкции. Программа.
— Весь ваш комитет?
— И этот. И еще многие другие. В других местах. Все это началось несколько
лет назад. Мы очень тщательно готовились.
— Зачем все это?
— Пытаемся вас спасти, — сказал он.
— Томас, — говорю. — Тут, конечно, погано. Но я терпеть не могу, когда меня
дурят. Пусть даже из каких-то высших целей.
— Никто не пытался тебя обмануть, — сказал он. — Рано или поздно ты все
узнала бы. Понимаешь, просто есть критерии, по которым вас всех отбирали. Нужно
было соответствовать целому ряду требований.
— Не знаю, что вы собирались с нами сделать. Но я больше не хочу, чтобы со
мной что-то делали. Это слишком распространенный процесс...
Мы опять замолчали.
— Ну, хоть откуда они взялись? — опять спрашиваю.
— Не знаю. Во всяком случае, не помню. Должно быть, я никогда их не видел.
— Тогда, — говорю, — они вообще не похожи на людей. Ничем. Иначе не
прислали бы вас.
— Тебе-то какая разница? — отвечает. — Ты же сама видишь, что тут делается.
Сколько уже лет все это творится?
— Самые неприятности — года два. А до этого еще было как-то...
— И по нашим прогнозам будет еще хуже. По нашим прогнозам — это только
начало кризиса. Мы пытаемся спасти хоть кого-то. Хоть что-то.
— И перегоняете всех в одно и то же место под разными предлогами?
— Да. Только у нас несколько таких мест.
— Тебе что, кажется, я вам спасибо за это должна сказать?
— Да нет, — отвечает. — Я-то тут при чем?
— Пропадите вы пропадом...
Опять замолчали.
— Я вам не верю, — говорю. — Не потому даже, что подозреваю в каких-то
коварных замыслах... просто не верю. Вы ведь все врете с самого начала!
— Твое право, — сказал он.
— Знаешь, — говорю, — меня по голове шарахнули, и я сейчас немного не в
себе. Я склонна полагать, что мне все это мерещится. Поэтому я сейчас тоже
посплю немного, а когда будет надо идти, ты меня разбудишь, ладно?
— Ладно. Договорились.
Я подтянула ноги так, чтобы хоть колени прятались под полами куртки,
оперлась спиной о холодный камень и задремала. Я решила, что пока буду спать,
все это в голове как-то утрясется, и когда проснусь, вообще выяснится, что все
это мне приснилось. И то, что они сделали с Геркой, — тоже.
Но когда Томас разбудил меня, ничего в мире не изменилось — только туман
поднялся выше, и теперь стали видны поросшие сухой травой и кустарником склоны.
На кустах росли какие-то черные ягоды. Я отщипнула одну — она была высохшая, и в
ней не было вообще никакого вкуса. Пить хотелось здорово.
— Если сейчас пойдем, — спрашиваю, — когда выйдем к речке?
— Через полчаса. Это небольшая речка. Ручеек.
— Тогда пошли, — говорю.
Игорь, кряхтя, поднялся.
— Нам нельзя задерживаться, — сказала я. — Иначе мы просто свалимся. Второй
день ведь ничего не жрем.
— Да я ничего, — устало сказал он. — Пошли.
Теперь мы немного забрали влево и, действительно, вскоре услышали шум воды.
Это был неширокий поток — не ручей, не речка, речушка, — но холодный и очень
быстрый. Горная вода всегда очень чистая — такая чистая, что в ней никто не
живет. Для жизни эта вода слишком правильная, слишком стерильная — без примесей,
без грязи и потому — непереносима. Но зато пить ее можно спокой
...Поділитися у соцмережах
