Жанр: Фантастика
Экспедиция
...раньше, чем мы договаривались, а эта гадина еще и опаздывала. Пока я там стояла,
мимо меня наверх по лестнице прошло несколько человек — усталые, тощие,
замерзшие. Я уж начала думать, что Игорь не придет, просто потому, что все это
мероприятие не имело смысла с самого начала. А упрекать малого в том, что он
струсил или что-то в этом роде, толку не было — мне и самой было здорово не по
себе. Но он все-таки явился. К тому времени уже совсем стемнело, и мне хотелось
только одного — оказаться в месте, где относительно светло и не так уж
промозгло. Больше ни один человек после Игоря не подошел — все, кому нужно, были
уже наверху.
На входе никто не дежурил, никто ни о чем не спрашивал — ни удостоверений,
ни направлений этих, ничего. Чем была раньше эта пустая огромная комната? Частью
квартиры? Мастерской какого-то художника? Наверное, последнее, потому что на
выгоревших обоях можно было разглядеть прямоугольники потемнее. Под потолком
горела тусклая лампочка — своя подстанция у них была, что ли? Вдоль стены стояли
ряды стульев, как в приемной у зубного врача. Может быть, именно поэтому на них
никто и не сидел, все топтались посреди комнаты, сбившись в группки.
Я подошла к одной из таких групп и спросила:
— А чего мы ждем?
— Не знаю, — ответил мне человек в заношенном пальто из офицерского сукна.
— Кажется, должны принести какие-то списки.
Наконец, списки принесли. Они были сразу у нескольких человек, вокруг
которых немедленно образовалась толкучка. Я все медлила подойти и выяснить — где
там моя фамилия и зачем все это вообще нужно? Но толпа вскоре рассосалась, и
стоять в стороне было уже не удобно. Да и Игорь, набравшись храбрости, начал
толкать меня в бок и шипеть:
— Ты чего! Пошли!
И мы подошли к тем, у кого эти списки были.
Пожилой человек в очках, водя карандашом по строчкам, наконец, отыскал мою
фамилию и фамилию Игоря.
— Вы вместе, что ли? — спросил он.
— Ну да.
— Завтра с утра, — сказал он. — На Канатную, по тому же адресу. Подойдете к
десяти, вас там встретят.
— И что будет? — поинтересовалась я.
— А вот этого, — ответил он, — я не знаю. Вы же вроде на работу
вербовались, разве нет? Наверное, получите какую-то работу.
— Снег, что ли, будем отгребать?
Он усмехнулся.
— Снег и сам растает. Говорят, потепление идет. Но я, правда, не знаю. Все
разбиты на группы, и у меня тут пять человек, в вашем списке.
— Пять? — говорю. — Ну, нас, положим, двое. А остальные — кто?
Он оглядел комнату. Народа в ней уже почти не осталось.
— Да все уже ушли, наверное. И вы бы шли себе домой... Завтра как раз и
познакомитесь.
Мне было неуютно. Когда я ввязывалась во всю эту историю, понимаете, то по
глупости вообразила себя этаким лихим корреспондентом, энергичной, но
привлекательной журналисткой — словно в увлекательных фильмах, когда они там,
рискуя жизнью, раскрывают всяческие страшные тайны, благополучно выбираются из
невероятных приключений и еще умудряются при этом хорошо выглядеть. А теперь я
ощущала на себе эту чужую личину, и мне казалось, все остальные тоже ее видят,
все понимают и подсмеиваются надо мной — вежливо, исподтишка, но все-таки
посмеиваются. Поэтому я сделала на лице выражение преувеличенного достоинства и
откланялась. Игорь потащился за мной. Ему, по-моему, тоже было неуютно. Но,
может, по какой-нибудь другой причине. Кто его знает? Чужая душа — потемки.
— Ну, и что же мы теперь будем делать? — спросил Игорь.
Мы так и стояли на улице, около лестницы. Светлый прямоугольник,
отброшенный окном на втором этаже флигеля, падал нам под ноги, потом внезапно
погас. Тучи разошлись, звезды были такие холодные — даже смотреть на них
муторно. В проулке гудел ветер.
— Не знаю, — сказала я. — Но, по-моему, раз мы уже встряли в эту историю,
сходить можно. А потом, опять же, за работу еще и заплатить могут. А вообще,
странная организация.
— Нужно Заславскому как-то рассказать.
— Что ж... Подойдем к ним, как они велели, с утра, а потом зайдем в
редакцию.
— Ты сейчас куда?
— Домой я, — отозвалась я довольно злобно. — Естественно.
— Тебя проводить? — спросил Игорь. Я даже растрогалась. Жил он с
родителями, а родители сейчас не очень-то любят, когда дети, даже взрослые дети,
шляются по вечерам. К постоянному гнетущему страху можно привыкнуть, но он все
равно разъедает душу.
— Нет, — говорю. — Не надо. Может, только до угла.
Он, кажется, обрадовался, потому что торопливо начал говорить, как мне
везет, что я живу тут рядом, а ему придется тащиться через весь город. Пока он
мне все это рассказывал, мы дошли как раз до угла, я распрощалась с ним и пошла
домой.
Дело в том, что люди в принципе как-то выкручиваются. Такова уж
человеческая природа, что средний нормальный человек старается сохранять
налаженный быт и видимость уюта даже на руинах цивилизации, а я и в лучшие
времена жила сегодняшним днем. От запаса свечей у меня осталось лишь несколько
жалких огарков, и я уже представляла себе, как прокрадываюсь с огоньком в руке
из комнаты в кухню, где по углам шевелятся тени. Но, к моему удивлению, они дали
свет — накал был, правда, ни к черту, но мне удалось даже согреть воду. В
довершение ко всем чудесам цивилизации ни с того ни с сего заработал телефон — в
последнее время с ним это случалось не часто. Звонил Вадька Заславский.
— Ну что, — спросил он, — прорвались?
— Да, — говорю, — но, знаешь, там нет ничего особенного. Учреждение.
Контора. Нас, правда, записали в какие-то списки и велели прийти завтра в
десять. Может, отстреливать будут по этим спискам, не знаю.
— Тебя одну записали? Или Игоря тоже?
Видимо, Вадька тоже склонен считать, что в дурацкие истории могу вечно
вляпываться только я.
— Нас вдвоем. В одну и ту же группу. И всего нас в этой группе пятеро. Во
всяком случае, я так поняла.
— Послушай, — сказал он очень нежно. — А ты можешь туда сходить?
— Да, — я слегка насторожилась. — А почему я одна? Что, Игорь не пойдет?
— Да нет, — отвечает, — хорошо бы, чтобы Игорь тоже сходил. Дело в том, что
странная, понимаешь, история происходит с этими комитетами. Они возникли
одновременно во всех районах. Чуть ли не в один день. А уже когда вы от меня
вышли, забежал Стоянов. Возбужденный такой. И сразу начал про комитеты... Он
почему-то вбил себе в голову, что в этих комитетах творится что-то неладное,
чуть не переворот готовится. Любит он что-то такое рассказывать, знаешь...
Ссылался на всякие загадочные источники... Ну, словом, я ему тоже сказал — пусть
сходит, раз ему так уж интересно.
— Ну и что? — спрашиваю. Мне почему-то стало слегка обидно. Оказывается,
Вадька на меня никаких особых надежд не возлагал. Я-то все еще склонна была
тешиться сознанием, что у меня в редакции какая-то особая миссия. Потому что я
такая талантливая, понимаете ли...
— А то, — говорит он, — что его тоже не пустили. Как того мужика, что меня
с утра мурыжил. Идите, сказали, отсюда, молодой человек. А может, и еще не так
сказали, потому что он очень обиделся. И теперь уверяет меня, что это зловещая
подпольная организация.
А надо сказать, что Стоянов этот, который подписывал свои заметки фамилией
"Благоволин", обладал мистической способностью проникать повсюду. Мне иногда
даже казалось, что он как-то ухитряется находиться в двух местах одновременно —
такой уж он был человек.
На проходной сидел все тот же вахтер. Он кивнул мне, потому что, похоже,
узнал меня в лицо.
— Все уже собрались, — говорит.
Они действительно собрались, если можно сказать "все" про трех человек,
сидящих на стульях в коридоре перед все той же дверью с табличкой "5". Только на
этот раз дверь была закрыта.
Мы с Игорьком тоже уселись; и я начала искоса разглядывать эту нашу группу,
потому что впрямую смотреть на людей неприлично. Может, это просто я так считаю
из-за того, что сама терпеть не могу, когда меня начинают пристально
разглядывать. Но ничего особенного эта компания из себя не представляла. У всех
был такой же напряженный растерянный вид, как и у нас с Игорем.
Одну худенькую девочку я знала немного — одно время она преподавала в лицее
при университете и имела репутацию глубоко порядочного человека — настолько
глубоко порядочного, что остальные преподаватели ее побаивались и старались
избегать, а ученики просто побаивались, потому что им-то деться некуда. Все, в
принципе, всегда говорили о ней только хорошее. Исключительно хорошее, но
близких друзей у нее, по-моему, не было.
У парня, который сидел рядом с ней, лицо тоже было смутно знакомо — где я
могла его видеть? Последнего нашего напарника я никак не могла разглядеть как
следует, потому что он сидел дальше всех. И я даже обрадовалась, увидав
Кристину, несмотря на всю ее хорошую репутацию, потому что приятно видеть в
непривычной ситуации знакомое лицо, и кивнула ей.
— А ты что тут делаешь? — шепотом спросила она. Все-таки это место здорово
напоминало приемную зубного врача — там тоже нет никакой охоты говорить в полный
голос. Я честно ей объяснила про всю эту аферу с редакционной командировкой.
— А у меня мама болеет, — говорит она, — а лицей закрыли.
Вот уж удивила. Сейчас, по-моему, ни одно такое заведение не работает.
— Ты хоть что-то про них знаешь? — спрашиваю.
— Нет, — отвечает. — Говорят, они на работу берут. Кем, как ты думаешь?
Ни мы с Игорем, ни она, ни ее ближайший сосед — он, как и Игорь, был в
очках с сильными стеклами — явно не годились для тяжелой физической работы.
— Наверное, машинистками, — говорю. — И машинистами.
Она, видимо, была так напугана, что приняла мое идиотское замечание чуть не
всерьез и сразу стала объяснять мне, что на машинке печатает плохо. Я, в свою
очередь, стала оправдываться, и объяснять, что это лишь мое вольное допущение.
Кристина собиралась еще что-то сказать, но тут замок в двери щелкнул, и ее
открыли изнутри.
За дверью был все тот же тип, который принимал нас с Игорьком в первый раз.
Так и не выходил он оттуда, что ли? Он оглядел нас, кивнул и тихо сказал:
— Заходите.
Мы потянулись к двери. Почему-то стало еще неуютней — словно я добровольно
отрезала себе путь к отступлению. Может, то же самое было и с остальными, —
зайдя внутрь, все аккуратно расселись по стульям — в том же порядке, что и в
коридоре, — и молчали.
Человек, впустивший нас, устроился на своем месте за столом. Он и смотрел в
стол, и какое-то время в комнате было просто невыносимо тихо. Наконец, он поднял
невыразительное, бледное лицо и сказал:
— Насколько я понимаю, вы пришли сюда устраиваться на работу. Нам
действительно нужны люди. Но я сразу хочу предупредить вас — возможностей у нас,
к сожалению, немного, и та работа, которую мы смогли вам подобрать, нелегкая и
сопряжена с опасностью. Другое дело, что мы постараемся хорошо вас оснастить и
свести опасность к минимуму.
Тот, в очках, сосед Кристинки, заерзал и довольно агрессивно спросил:
— А в чем вообще дело?
— Да ни в чем, — ответил тот. — Просто я просмотрел ваши данные. У вас, к
сожалению, у всех такие профессии, что использовать их никак не возможно. Никуда
не годятся ваши навыки, если честно. И значит, найти вам применение
соответственно вашим данным мы не можем. Поэтому я тут прикидывал, что можно для
вас подобрать — так, чтобы и нам было выгодно, и вам неплохо.
— И что же вы предлагаете? — спросил тот, что сидел последним. У него был
спокойный негромкий голос.
— Мы, это не я лично, я лишь исполнитель — речь идет о Комитете, — так вот,
мы предлагаем вам курьерскую работу.
— Это еще что такое? — спросил сосед Кристины.
— Вы же сами знаете, какая сейчас между городами связь. И если какое-то
сообщение еще удается отправить по радио, то иногда возникает необходимость чтото
и передать. Перевезти. Тут нам и нужны люди.
— Почему бы вам не поручить это автоколоннам? — спросил тот, со спокойным
голосом.
— Потому что это ненадежно. Автоколонны сами по себе не застрахованы от
нападений — из-за грузов, — и движутся они обычно по фиксированным маршрутам, а
нам это не всегда подходит. Нам нужна группа, которая обладала бы относительной
свободой действий.
— Тогда почему бы вам не нанять кого-нибудь, у кого есть боевой опыт? —
спросил сосед Кристины. — На дорогах-то опасно.
— Мы не нанимаем боевиков, — объяснил человек за столом. — Уж такая у нас
договоренность с властями. Мы — гражданская организация. Так что я даже не могу
обещать вам, что вы получите оружие. Транспорт — да. Подберем вам относительно
безопасный маршрут. Дадим запас топлива. Один такой рейд займет у вас примерно
две недели. Вполне терпимо, верно? А он очень неплохо оплачивается.
Я не выдержала.
— Все это очень хорошо при условии, что кто-то из сидящих здесь умеет
водить машину.
— Я умею, — отозвался тот, что сидел с краю.
— Я тоже, — неохотно сказал сосед Кристины.
— А я — нет, — объяснила я. — Так что я не могу работать никаким курьером.
Разве что вы меня пошлете в автошколу, или как там это называется. И то — ничего
из этого не выйдет. Я никогда не смогу водить — у меня реакция замедленная.
— Вы не поняли, — объяснил наш наниматель. — Вам и не придется вести
машину. Мы набираем группы, курьерские группы. Они состоят из пяти человек. Двух
водителей для такой группы вполне достаточно.
— Зачем вам группа из пяти человек? Если двое будут попеременно вести
машину, то что будут делать остальные трое? Охранять груз? Вы же не даете
оружия!
— Это не моя идея, — сказал сидевший за столом человек. — Мое дело — дать
вам инструкции, именно вашей группе, и отправить вас при условии, что все на эту
работу согласятся.
— А что везти-то? — спросил Игорь.
— Для вас это не существенно. Небольшой пакет. Груз не займет много места.
Кристинкин сосед ядовито спросил:
— А что, если этот груз у нас кто-нибудь попытается изъять, нам что, съесть
его, что ли?
— Упаси боже! — сказал наш инструктор. — Да и вообще, не волнуйтесь вы так,
умоляю. Если даже и потеряете груз, никакой катастрофы не случится. Ничего
такого особенного в нем нет. Другое дело, что вам все же нужно постараться его
не потерять, потому что именно для этого мы вас и нанимаем, а уж если по какойнибудь
причине вы все же довести его не сможете, вам все равно нужно будет
добраться до пункта назначения и объяснить, где и при каких обстоятельствах вы
его потеряли. Заверяю вас, никаких мер за этим не последует — если вы все же
отчитаетесь на месте. А насчет того, чтобы съесть... Перед отъездом вы получите
на складе все, что вам понадобится. И предварительную выплату — в любой форме,
какая вас устроит, — деньгами, вещами или продуктами. Я вас не тороплю с
окончательным решением, но к завтрашнему утру те из вас, кто за эту работу
возьмется, должны быть готовы к отправке. Пропуск на склад я вам сейчас выдам.
Там все отмечено — сколько и чего вы можете взять. Груз получите завтра.
Дорожные карты и инструкции — тоже. Все. Счастливо.
И он встал из-за стола. Так что нам ничего не оставалось, как тоже
подняться, забрать эти дурацкие пропуска, распрощаться и уйти. Он не стал больше
ничего объяснять, не стал уговаривать — просто поставил нас перед выбором. Не
люблю ситуаций, в которых приходится принимать сознательные решения. Потому что
что бы ты ни выбрал, все равно будет не то. Всегда будет казаться, что если бы
ты свернул не по правой, а по левой дороге, все было бы иначе. Свобода воли, на
самом деле, вещь далеко неоднозначная.
— Вообще-то, я тоже немножко умею водить машину, — пробормотал у меня за
спиной Игорь.
— Ну вот, — объясняла я Вадику Заславскому. — Он нам выдал пропуска на
склад и какие-то талоны и велел отобрать все, что нам нужно. Когда мы пришли на
этот склад, мне просто дурно стало — столько там всего можно набрать на эти
талоны! Кристина, та просто встала и заплакала — у нее мама уже год как болеет,
а там были какие-то дефицитные лекарства, которые она никак раздобыть не могла —
ни купить, ни выменять. И если они так оплачивают каждый такой рейс, знаешь,
потом можно полгода жить и ни о чем не думать.
— По-моему, такое изобилие подозрительно, — сказал Игорь.
— Сама эта организация подозрительна — откуда у них все это?
— Я проверял, — покачал головой Вадька. — Никаких материалов ни у кого на
этот комитет нету, все бумаги у них в порядке, никакого оружия — ни покупки, ни
хранения, — ничего. Никаких сомнительных операций.
— Да, — согласилась я. — Этот, который нас нанимал, то же самое говорил.
Про оружие, я имею в виду.
— Ну так что же ты решила? — спрашивает Вадька. — Едешь, что ли?
Я вздохнула.
— Похоже, еду. Хочешь, пошли меня опять в командировку. От газеты. Но они
меня соблазнили. Я продажная.
— Это может быть опасно, — говорит он. — Ты хоть представляешь себе, что
сейчас на дорогах делается?
— Ничего хорошего не делается, сама знаю. Недавно говорила тут с одним
драйвером. Но он — ничего. Вполне живой.
— Они же караванами ходят, — объясняет.
— Мы все напуганы, — говорю. — Усталые, недокормленные и напуганные. Оттого
и соображаем плохо. Мы же понятия не имеем, что вокруг происходит, а чем больше
сидишь вот так, без связи с внешним миром, тем страшнее. Может, когда мы своими
глазами поглядим на то, что вокруг делается, все окажется не так уж безнадежно.
— Ясно, — говорит Вадька. — Значит, ты едешь. А ты, Игорь?
Игорь немного помялся, потом сказал:
— Похоже, я тоже еду. Хотя не могу сказать, что мне вся эта их компания
нравится.
Есть у меня такое подозрение, что Игорь на самом деле не столько едет,
сколько бежит. У него немолодые, властные родители, которые, с одной стороны,
ограничивают его свободу (руководствуясь самыми хорошими намерениями,
естественно), а с другой — нещадно наваливают на него бремя сыновнего долга. И
никакие катаклизмы, никакие тяжелые времена не способны ни освободить его от
этой ответственности, ни дать относительную свободу, которая на самом деле и
есть бремя взрослого человека. Наоборот, реальными тяготами люди обычно
пользуются — сознательно или бессознательно — для того, чтобы укрепить свои
позиции. Спасает только уход в никуда, только побег... пусть даже и такой
опасный и в такой сомнительной компании. А им он скажет, что делает все это ради
них, что он кормилец и обеспечит их надолго, и даже — что жертвует собой. И в
самом деле будет так думать. Кристина — вот та действительно, насколько я ее
знаю, человек долга, долга неуклонного и железного, как у парового катка и
шагающего экскаватора. У нее есть какие-то свои представления о том, как все
должно быть, и если мир не соответствует этим представлениям, то это единственно
его вина. Но зато она и надежна, поскольку есть вещи, которых она не совершит
никогда ни при каких обстоятельствах — хоть на куски ее режь. Германа, ее
соседа, я практически не знаю, знаю только, что у него семья, которую нужно
кормить, а пятого нашего спутника не знаю и вовсе. На складе они с Геркой
собирали всякие вещи в дорогу — собирались тщательно, со знанием дела, проверяя
все по десять раз, — Герка когда-то, кажется, водил туристские группы. Остальным
они велели не путаться под ногами и только, когда все было собрано и увязано в
аккуратные тюки, позволили нам подобрать себе одежду и всякие личные мелочи — об
остальном они позаботились. Я попыталась выяснить, что они берут с собой, но
Герка сорвался и наорал на меня — зачем я лезу в то, в чем все равно не
разбираюсь. Наверное, мне следовало дать ему какой-то отпор, чтобы расставить
все по местам и показать, что я такого отношения не потерплю, но делать этого я
не стала. Я трусовата. И покой для меня дороже. А Герка, похоже, из тех, кому
нужно постоянно выпускать пар, он крикун и невротик, но когда собирается группа
— все равно, по какому поводу, — в ней всегда оказывается свой крикун и
невротик, и если ему перечить, расцветает на глазах, потому что противодействие
стимулирует. Если ему не перечить, он, впрочем, распускается на глазах тоже. Я
выбрала второй вариант просто потому, что пререкаться боюсь и не люблю. Его
напарник, не поднимая головы от тюков, которые он увязывал, негромко сказал,
чтобы я подобрала себе одежду потеплее.
— И обувь, — добавил он, глядя на мои разбитые ботинки. — Что-нибудь
поудобнее, и чтобы подошва была не скользкой. Это, кстати, ко всем относится.
Он-то, в отличие от Герки, держался тихо и незаметно, но был из тех тихонь,
которых я побаиваюсь. Есть такой тип людей — из-за того, что они все время
молчат, кажется, что они способны на большее, чем кажется — если вы понимаете, о
чем я. У нас в институте был примерно такого же склада преподаватель, он был
невысокий и тощий и говорил чуть не шепотом, во всяком случае, я ни разу не
слыхала, чтобы он повысил голос, и я, когда отвечала ему на экзамене, от страха
еле удерживала нить мысли. Впрочем, не я одна — его почти все боялись, как я
потом выяснила.
Поэтому мы втроем начали рыться в этой фантастической груде вещей, совсем
новых, во всем этом богатстве, выбирая себе куртки полегче и потеплее, свитера,
добротные кожаные ботинки и всякую прочую суетную мелочь, про которую
практически не думаешь в нормальное, стабильное время, и которая в нищету и
разруху приобретает почти сакральную ценность. Весь день у нас ушел на то, чтобы
собраться, и думать о том, что будет дальше, уже не оставалось времени, а утром
— ранним утром, практически ночью, мы и выехали в путь.
Нас остановил патруль на выезде из города, но это была чистая формальность
— мы ничего не везли, только тот груз, который числился в описи, а опись была,
видимо, оформлена правильно, и все документы были в порядке.
Герка рулил с явным удовольствием, как ребенок, дорвавшийся до любимой
игрушки, и даже я, хоть попервоначалу была настроена довольно пессимистически и
заранее ожидала всяких неприятностей, почувствовала, как меня охватывает
странное ощущение — ожидание чего-то, молчаливого, невидимого, что вот-вот
должно нагрянуть и переменить судьбу. Такое чувство иногда возникает перед
встречей Нового Года, во всяком случае, возникало в детстве, когда идешь по
улице, а в домах светятся разноцветные огоньки, и люди несут елки, и пахнет
апельсинами, и сейчас все замечательно, а будет еще лучше, так, что даже
представить страшновато.
Это ощущение сладостного ожидания накатывает внезапно и отпускает так же
внезапно, оставляя опустошение и странную тоску. Сейчас оно настигло меня,
видимо, потому, что я первый раз за столько времени выбилась из привычного
уклада — перед нами расстилалась темная дорога, на кустах блестел иней, тени
пересекали пустое шоссе — длинные четкие рассветные тени. Земля раскинулась
перед нами во всей своей жестокой невинности — скупая, нетронутая, равнодушная.
В джипе (если я правильно определила эту породу) работала печка и было
тепло. Меня клонило в сон, потому что выехали мы еще затемно, разговаривать не
хотелось, да и спутники мои к беседе не располагали — Кристина по природе
человек аутичный, Игорь, по-моему, в глубине души гадал, зачем он вообще встрял
во всю эту историю, — он сидел, завернувшись в свою новую куртку, спрятав руки в
рукава, и хлопал глазами, а Томас, по-моему, говорил только в тех случаях, когда
его о чем-то спрашивали.
Самым разговорчивым был Герман — он непрерывно комментировал передвижение и
свои действия, но все это он проделывал, по-моему, для себя, чтобы не задремать,
а не ради остальных, и никто особенно не вслушивался в этот бессвязный поток
сознания, наоборот, он убаюкивал еще больше. Он, Герка, как выяснилось, был по
профессии каким-то социоником, были у нас в свое время такие группы, то ли они в
психологические игры там играли, то ли сами эти игры разрабатывали — оттачивали
интеллект, одним словом. Это было уже даже не увлечение, не занятие, а способ
жизни — вовремя извлечь из кладовых памяти ворох забытых сведений и с блеском
решить никому не нужную задачу. А теперь единственная задача, которую приходится
решать, состоит в том, как протянуть еще пару дней, и никому не удается решить
ее с блеском.
А привычка осталась.
И теперь, когда за ветровым стеклом мерцала нам призрачная свобода, Герка
ожил, точно экзотическое растение в сезон дождей. Но весь блеск и остроумие, и
ассоциативное мышление пропадали втуне, поскольку никто из нас не мог сейчас
оценить его по достоинству.
По каким принципам, вообще, подбирается хорошая команда? Не знаю, я не
психолог, но, по-моему, процесс этот долгий и болезненный, а тут в джипе сидят
пятеро абсолютно чужих друг другу людей, которые, в довершение ко всему, еще и
едва знакомы между собой.
— А ты где работал, Томас? — говорит Герка, обернувшись. Не люблю, когд
...Поділитися у соцмережах
