Жанр: Фантастика
Мир чудес (дептфордская трилогия 3)
...увера.
Единственная шероховатость, которую отмечали газеты, состояла в том, что, когда
Скарамуш скакал по канату, возникало ощущение, будто сэр Джон удрал из больницы и
оказался на сцене. Но с этим ничего нельзя было поделать, хотя я и предпринял все, что
зависело от меня, - оставался в красной маске.
Казалось, публика была исполнена решимости помочь нам пережить трудные
времена, потому что всю неделю наши спектакли шли с аншлагом. При каждом первом
выходе Миледи встречали теплыми аплодисментами, и это было что-то новое, так как
обычно Мортону У. Пенфолду приходилось договариваться с администратором, чтобы
тот присутствовал в это время в зале и организовывал обязательную овацию. Пенфолду
удалось запустить в газеты анекдотическую байку: мол, сэр Джон с больничной койки
заявил, что для заезжей звезды прибыльнее всего слечь в постель и послать на замену
своего дублера. Опасная реклама, но она сработала.
Все, казалось, было в полном порядке, вот только нам пришлось отказаться от идеи
навести глянец на "Лионскую почту", которую мы на обратном пути намеревались
вставить в репертуар вместо "Корсиканских братьев".
Были у нас, правда, и кой-какие неурядицы, потому что клика Севенхоус, Чарльтона
и Вудса принялась плести интриги. Интриговали они по мелочам (потому что ни с какими
серьезными происками Холройд мириться бы не стал), в личном плане, и бороться с этим
было гораздо труднее. Так, они пытались подольститься к Гордону Барнарду,
исполнявшему главную роль; они пели ему сладкие песни о том, насколько проще играть
с ним, чем с сэром Джоном. Барнард не хотел это слушать, потому что был порядочным
человеком и знал собственные недостатки. Один из них проявлялся во "Владетеле" и
"Скарамуше", где мы использовали довольно много статистов. Эти не имевшие
театрального опыта люди выглядели на сцене как деревянные, если только их не
раздразнить, не подзадорить. Сэр Джон был в этом большой дока (насколько я понимаю
- и Ирвинг тоже), у него были свои приемы подтягивать новичков-статистов до
необходимого уровня - сделать замечание незаметно для зала или шепнуть ободряющее
словцо. Барнард этого делать не умел, и как только он начинал что-то им шептать,
статисты замирали как вкопанные, устремляя на него полные ужаса взгляды. Это всего
лишь вопрос личных качеств, но поделать с этим он ничего не мог. Играл он превосходно,
а вот вдохновлять других не умел. Когда такое случалось, Чарльтон и Вудс начинали
смеяться, и иногда так, что даже публика это видела, - пришлось Макгрегору поговорить
с ними.
А еще они отравляли жизнь бедняге К. Пенджли Спиккернеллу и делали это
способами, понятными только актерам. Находясь одновременно с ним на сцене, они
умудрялись оказаться у него на дороге, когда ему нужно было сделать какое-то движение.
Через несколько секунд вся мизансцена нарушалась - и возникало впечатление, будто по
его вине. И еще - в "Скарамуше", где он играл одного из персонажей комедии масок и
выходил в длинном плаще, волочившемся по полу, Чарльтон или Вудс наступали на этот
хвост, пригвождая Спиккернелла к месту как раз в тот момент, когда ему пора было
двигаться. Им только и нужно было сделать это раз-другой, и у Спиккернелла возникла
настоящая фобия: он боялся, что это будет происходить каждый раз. А он был из тех
людей, которые не умеют защищаться от таких пакостей.
Они издевались над Гвендой Льюис, заглушая ее немногие реплики, но Джим Хейли
уладил это дело - отправился в их гримерную и поговорил с ними на языке, которому
научился во время службы на флоте. Вроде бы пустяки, но вполне достаточные для того,
чтобы возникли никому не нужные трения, ведь театральное производство - это тонко
отлаженный механизм. Во время гастролей угрожать им увольнением не имело смысла,
потому что заменить их было некем, и, хотя в труппе существовали штрафы за нарушение
профессиональной этики, застать их на месте преступления Макгрегору было
затруднительно.
Их главный триумф был связан не со сценой, а с атмосферой в труппе. Боюсь, вам
это будет неприятно, Роли, но не сказать об этом нельзя. Великая страсть, которую
Студент питал к Одри Севенхоус, не была ни для кого секретом. Любовь и чих не
замолчишь, гласит пословица. Не думаю, что Одри и в самом деле была испорченной
девицей, но в ее духе был флирт особого рода. Таких девушек раньше называли
"членовредительницами". Ей нравилось иметь ухажера, который крутился бы вокруг нее,
но чтобы она не чувствовала перед ним никаких обязательств. Она, наверно, воображала
себя прекрасной Одри, которая никак не может отвечать за последствия своей роковой
красоты. Видимо, сама она и не подозревала, что происходит, но Чарльтон и Вудс решили
разогреть этот котел до кипения. Они не уставали нашептывать Студенту, что тот должен
насладиться прелестями мисс Севенхоус в полной мере - "сляпать ей карапуза", по их
выражению, - или он не мужчина. Студент же, поскольку никому еще не ляпал карапуза,
пребывал в самой постыдной неуверенности, и они советовали ему не начинать с мисс
Севенхоус, иначе она наверняка распознает в нем девственника и поднимет на смех.
Словом, будут ему шмальцы. Они подзуживали беднягу в преддверии великой победы
пройти что-то вроде ускоренного курса любовных наук и обещали ему свою помощь в
этом деле повышения квалификации.
Если бы они не трепали языками направо и налево, то все это осталось бы просто
дурной шуткой, но такая сдержанность, конечно же, была совсем не в их стиле. Тогда я
испытывал к ним сильнейшую антипатию, но впоследствии мне встречалось множество
похожих людей, и теперь знаю, что в них не было жестокости - больше высокомерия и
глупости. Они оба думали, что перед ними не устоит ни одна женщина, а такие люди
больше чем на дураков не тянут.
Они растрепали о своих планах чуть ли не всей труппе. Они разболтали все Эрику
Фоссу - актеру их лет, но человеку совершенно иного склада. Они поделились своими
намерениями с Юджином Фитцуорреном, потому что у того был вид злодея, не чуждого
земных радостей. Не будь они так глупы, им было бы известно, что в прошлом он -
президент Англиканской театральной лиги, отдал много сил Актерскому сиротскому
приюту и вообще личность высоконравственная. Поэтому вскоре вся труппа была в курсе,
считала задуманное гнусностью, но только не знала, как эту глупость остановить.
Все сошлись на том, что говорить со Студентом бессмысленно - тот не склонен
был слушать мало-мальски разумные советы. И потом все отдавали себе отчет в том, что
устраивать сексуальные дела молодого человека - занятие неподобающее и вообще
старообрядное, что все должно идти своим чередом. Студент рано или поздно должен
кому-нибудь сляпать карапуза, - с этим был согласен даже К. Пенджли Спиккернелл, -
а если он настолько глуп, что позволяет манипулировать собой паре проходимцев, то кто
должен его защитить?
В конце концов стало ясно, что для его защиты, хотя и в довольно ограниченном
смысле, избран Мунго Фетч... Нет-нет, Роли, вам вовсе не надо в туалет. Посидите-ка
лучше и послушайте... Больше всего за Студента волновались Холройд и Макгрегор, а
волновались они от лица сэра Джона и Миледи. Нет, Тресайзы не знали о великом
заговоре, ставившем целью освобождение Студента от пут невинности. Сэр Джон решил
бы эту проблему коренным образом, но он находился в Ванкувере, а Миледи слишком
переживала его отсутствие и при малейшей возможности названивала в больницу. Но
Макгрегор и Холройд чувствовали, что эта дурная шутка отражается и на Тресайзах,
которым они искренне поклонялись и чья преданность друг другу установила некий
стандарт сексуальных отношений в труппе; и если соблюдать этот стандарт, может быть,
и не требовалось, то уважать его было обязательно.
Холройд не уставал напоминать Макгрегору, что Студент, как о том просила его
матушка, в некотором роде находится под опекой сэра Джона, а значит, ответственность
за него лежит на труппе в целом, - по крайней мере, на вменяемой ее части, сказал он, -
и мы должны присматривать за Студентом, пока сэр Джон и Миледи не в состоянии это
делать. Макгрегор согласился и добавил к этим соображениям всякие кальвинистские
побрякушки. Он с сексом не особо дружил и, наверно, не одобрял Создателя за то, что
пожелавшему продолжить род волей-неволей приходится обращаться к этому средству.
Но, по его мнению, такие обращения следовало сводить к минимуму и чтобы они
непременно освящались церковью и законом и были отлучены от удовольствия. Я вот
оглядываюсь назад, и сегодня мне кажется странным, что никто не испытывал никакого
сочувствия к Одри Севенхоус. Но одни считали, что она сама участвует в заговоре, а
другие не сомневались: эта и сама о себе может позаботиться.
Чарльтон и Вудс разрабатывали свой план скрупулезно, до мельчайших деталей.
Чарльтон растолковывал Студенту и всем оказывавшимся поблизости представителям
сильного пола, что женщину легче всего соблазнить в течение недели, предшествующей
месячным. В это время, как утверждал он, женщины просто сгорают от желания. Но к ним
нужно знать подход. Чтобы никакого свинства - никакого там лапанья за грудь.
Психологически обусловлено применение вполне конкретной ласки: нужно твердо, но не
грубо, положить руку ей на талию с правой стороны - чуть ниже ребер. Ладонь должна
быть очень теплой, а этого можно добиться, подержав перед этим руку в кармане брюк.
Якобы женщина не может противиться теплу, которое наполняет ее печень. Лизл говорит,
что это какое-то старинное поверье.
- Кажется, Гален об этом пишет, - сказала Лиан. - Такая же глупость, как и
почти все, о чем пишет Гален.
Чарльтон считал себя крупным специалистом по определению менструального
периода у женщин и вел за мисс Севенхоус свои наблюдения. Она созреет и будет готова
свалиться в подставленную для нее корзинку, когда мы приедем в Мус-Джо, а потому
последнее место, где Студент может лишиться невинности, это Медисин-Хат. Он
справился у Мортона У. Пенфолда, где в Медисин-Хат можно найти жриц богини любви,
на что антрепренер ответил: насколько ему известно, таковые в Медисин-Хат весьма
малочисленны и пребывают в спартанской простоте. Пенфолд посоветовал бы им не
проводить план в жизнь столь скоропалительно. Если уж им это непременно надо, то
пусть потерпят до Торонто. А что до него, то он в этом никакого участия не примет. Но
Чарльтон и Вудс не собирались откладывать воплощение своего грандиозного замысла до
возвращения в труппу сэра Джона, потому что побаивались старика, хотя за глаза и
посмеивались над ним.
Они сыграли на единственной слабости в сильном характере Мортона У. Пенфолда.
Чарльтон отметил, что вся репутация Пенфолда покоится на его известной способности
достать что угодно, организовать что угодно, выполнить все, что может пожелать в
Канаде заезжая труппа, а они-то всего-навсего просят о каком-то адресе, так неужели же
он не может его узнать. Они же не просят его отвести Студента в бордель, дождаться
конца и доставить домой; они просто хотят узнать, где там бордель. Тут уж была задета
профессиональная честь Пенфолда. Он отправился навести справки у локомотивной
бригады и вернулся с адресом некой миссис Куиллер в Медисин-Хат, у которой, как было
известно, есть несколько услужливых племянниц.
В Медисин-Хат мы играли неполную неделю - четверг, пятницу и субботу. В
четверг Студент по наущению Чарльтона и Вудса, которые не отходили от него, позвонил
миссис Куиллер. Она понятия не имеет, о чем это с ней говорят, и вообще никогда не
обсуждает своих дел по телефону. Может он заскочить в пятницу вечером? Это еще не
известно. Так он что, из этих заезжих актеров? Да, из них. Ну, тогда если он заскочит в
пятницу вечером, то она, вероятно, будет дома, но гарантировать ничего не может. Он
придет один? Да, он придет один.
Всю пятницу Студент был не в себе, а Чарльтон и Вудс, будто пара шаферов,
повсюду следовали за ним и напропалую сыпали советами, какие только приходили им в
голову. В половине шестого Холройд послал за мной; я нашел его в крохотном кабинете
режиссера сцены, где уже были Макгрегор и Мортон У. Пенфолд. "Ты ведь знаешь, что у
нас сегодня?" - спросил он. "Конечно "Скарамуш"", - ответил я. "Ты мне мозги не
дури, парень, - сказал Холройд. - Знаешь, о чем я говорю". "Да, наверно, знаю", -
сказал я. "Тогда я хочу, чтобы ты присмотрел за молодым Инджестри после спектакля.
Ступай за ним и будь все время с ним рядом, только чтобы он не видел. Не оставляй его,
пока он не вернется в отель". - "Не знаю, получится ли..." - начал было я, но Холройд и
слушать не хотел никаких возражений. "Получится, - сказал он. - Ты парень тертый, и
я тебя прошу сделать это ради труппы. С ним ничего не должно случиться, ты меня
понял?" - "Но он-то как раз и хочет, чтобы с ним кое-что случилось, - сказал я. - Вы
что же, хотите, чтобы я с пистолетом в руке не подпускал к нему девиц?" - "Я тебя
прошу присмотреть, чтобы его не ограбили, не избили, чтобы с ним не случилось чего
похуже, чем то, что он хочет", - сказал Холройд. "Ах, Природа, Природа, какая же ты
старая сука!" - сказал Макгрегор, который воспринимал все это очень серьезно.
Я слушал и изо всех сил старался не расхохотаться им в лицо. Холройд и Макгрегор
были как две старые девы. Но Мортон У. Пенфолд понимал, что к чему. "Вот тут десять
долларов, - сказал он. - Насколько мне известно, это единственная визитная карточка,
какую сможет прочесть мамаша Куиллер. Скажите ей, что вы должны присмотреть за
молодым Инджестри, но так, чтобы он вас не видел. Думаю, в своем бизнесе она
привыкла ко всяким странным просьбам и необычным условиям". Я взял деньги и
отправился на поиски уединенного местечка, чтобы как следует высмеяться. Впервые в
жизни мне дали поручение стать ангелом-хранителем.
С учетом названных обстоятельств все прошло на удивление гладко. После
спектакля я оставил свою обычную работу на Макгрегора и, когда Чарльтон и Вудс
выпроводили Студента, подбодрив его дружеским похлопыванием по спине, отправился
следом за ним. Шел он не торопясь, хотя стоял холодный январский вечер, а Медисин-Хат
- холодный город. Остановился он у ничем не примечательного дома и, обменявшись с
кем-то у дверей несколькими словами, исчез внутри. Я поболтал немного со стариком в
вязаной шапочке и теплой куртке, - он размахивал метлой, убирая выпавший вечером
снежок, - а потом и сам постучал в дверь. - Открыла сама миссис Куиллер; мне и
прежде доводилось видеть бандерш - время от времени какая-нибудь из них появлялась
у нас в поисках Чарли, имевшего дурную привычку не платить по счетам, - но эта была
самая непримечательная из всех. Меня всегда удивляет, когда в спектаклях и фильмах я
вижу этаких замечательных, колоритных бандерш, исполненных жизненной мудрости и
бьющего через край сострадания. Все, которых видел я, были отъявленные старые
мошенницы. Миссис Куиллер вполне могла бы стать обычной провинциальной кумушкой
- с крашеными завитыми волосами и в бифокальных очках. Я сказал, что хочу
поговорить с ней по секрету, помахал у нее перед носом десяткой и прошел за ней в
гостиную. Объяснил причину моего прихода и подчеркнул, что меня не должны видеть;
просто меня послали друзья мистера Инджестри убедиться, что он благополучно
доберется до дому. "Ясно, ясно, - сказала миссис Куиллер. - Судя, как он себя ведет,
нянька ему не помешает".
Мы с миссис Куиллер расположились на кухне за чашечкой чая с крекерами - ее
ужин, как она мне объяснила, - и принялись болтать о театре. Спустя какое-то время к
нам присоединился уборщик снега, который, не говоря ни слова, принялся
сосредоточенно сосать вонючую сигару. Она сама большая поклонница театра, сказала
миссис Куиллер, но, к сожалению, по вечерам занята, а вот хорошую кинокартину
посмотреть никогда не откажется. Недавно вот видела "Смейся, клоун, смейся" с Лоном
Чейни и этой Лореттой Янг. Картина, конечно, замечательная, но как подумаешь, сколько
несчастий достается актерам, и неужели так оно все и есть на самом деле - как я
полагаю? Я сказал, что так оно и есть, но только испытания, которые выпадают на долю
актеров, столь многочисленны и мучительны, что если их показать такими, какие они
есть, публика просто не поверит. Это задело миссис Куиллер за живое, и у нас завязалась
довольно долгая беседа о неожиданностях и превратностях судьбы.
Потом миссис Куиллер начало одолевать беспокойство. "Не пойму, что это там с
вашим приятелем, - сказала она. - Уж больно он долго". Я тоже не понимал, но
предпочитал на сей счет не гадать. Вскоре в кухне появилась еще одна женщина. По моей
оценке, ей было немного за тридцать, но жизнь ее потрепала, а красавицей она никогда не
была. Она была завернута в никак не соответствующее ее виду кимоно, на ногах -
тапочки с остатками бомбошек. Она кинула на меня подозрительный взгляд. "Не бойся,
говори. Этот парень при нем. Что не так, Лил?" - "Я еще таких не видела, - сказала
Лил. - Он так еще и не начинал. Так и лежит не раздевши - только смеется и болтает.
Не, я таких еще не встречала. Он все говорит, что это смех один и я, мол, не поверю, но он
был членом какого-то там Марловского общества. Кто они такие, а? Психи какие, что ли?
Мне это уже надоело. Я с ним теряю уверенность в себе. Полин что, свободна? Может,
она его расшевелит?"
Миссис Куиллер явно обладала выдающимися начальственными качествами. Она
обратилась ко мне. "Если у вас нет чего предложить, то я его выпровожу, - сказала она.
- Я как его увидела, сразу поняла, что у него совсем не то на уме. Как вы думаете?" Я
сказал, что, думаю, она проникла в самую суть. "Тогда возвращайся к нему, Лил, и скажи,
пусть приходит в другой раз, когда поправится, - сказала миссис Куиллер. - И чтобы
без всяких там грубостей. Но денег назад он не получит, ясно?"
На том оно все и закончилось. Некоторое время спустя я выбрался из дома миссис
Куиллер через заднюю дверь и следом за мрачным Студентом направился в отель. Не
знаю, что он сказал Чарльтону и Вудсу, но после этого их дружба сошла на нет. Странно,
но Одри Севенхоус до конца гастролей вела себя по отношению к нему очень достойно.
Она прекратила с ним всякий флирт - или почти прекратила, насколько ей позволял ее
характер, - и вела себя просто по-дружески. Странная история, но не такая уж редкая.
Что скажете?
- Я скажу, что пора нам выпить и перекусить, - сказала Лизл. Она взяла под руку
помалкивающего Инджестри и усадила его за столик рядом с собой, и мы все были с ним
очень предупредительны, кроме Магнуса, который, втоптав своего старого врага в грязь,
казалось, стал счастливее и каким-то странным образом очистился. Он был словно
скорпион, который, выпустив свой яд, становится веселым и игривым. Когда мы,
пообедав, встали из-за стола, я сказал ему несколько нелицеприятных слов.
- Ну как ты мог?! - сказал я. - Инджестри - такое безобидное существо. У него
на счету несколько хороших работ. Многие считают его выдающимся литератором и
очень достойным человеком.
Магнус похлопал меня по руке и рассмеялся. Это был низкий, необычный смешок.
Смех Мерлина в самом чистом виде.
7
Айзенгрим пребывал в приподнятом расположении духа и не обнаруживал никаких
признаков усталости даже после столь долгого рассказа. Он демонстрировал напускную
заботу обо всех нас, а в особенности о Линде и Кингховне. Они и правда хотят, чтобы он
продолжил рассказ? Они и на самом деле считают, что его история дает полезный
подтекст для фильма о Робере-Гудене? Ведь фильм уже закончен, так что теперь проку от
подтекста?
- Очень много проку, когда я возьмусь за следующий фильм, - сказал Юрген
Линд. - Такое вот несоответствие между милой сердцу романтикой жизни и грубой,
топорно сработанной реальностью - это же как раз по моей части. И вот вам пожалуйста
- то же самое и в вашей истории о канадской поездке сэра Джона: он нес романтику
высшей пробы людям, чья жизнь проходила совсем в другой плоскости, да и его
собственные болячки, как и обстановка в труппе, - вещи из совсем другого мира. Как все
это примирить?
- С помощью света, - сказал Кингховн. - Это делается с помощью света.
Романтике спектаклей будет соответствовать театральное освещение; что касается
романтики актерской жизни, то ее передаст необычное освещение в поезде, о котором
говорил Магнус. Вы только представьте себе, что можно сделать с помощью мигающего
освещения, когда проходит встречный поезд и все, кажется, теряет материальность. А
освещение канадцев будет таким же суровым и ярким, как свет в северных краях.
Предоставьте это мне, и все три типа освещения будут вариациями темы света, а не
просто тремя разновидностями света. Я могу для вас это сделать, Юрген.
- Сомневаюсь, чтобы одного изобразительного ряда было тут достаточно, -
протянул Линд.
- А я и не говорю, что достаточно, но одно могу сказать наверняка: без самой
кропотливой проработки изобразительного ряда у вас точно ничего не получится; иначе
вообще не будет никакой романтики. Помните, что говорит Магнус: без внимания к
деталям не будет иллюзии, а вам нужна именно иллюзия, разве нет?
- Я бы предпочел думать, что мне нужна истина или хотя бы ее крохотный кусочек,
- сказал Линд.
- Истина! - воскликнул Кингховн. - Что я слышу от разумного вроде бы
человека! Разве мы истину выслушивали весь день? Сомневаюсь, чтобы Магнус считал,
будто его рассказ имеет какое-то отношение к истине. Он дает нам множество деталей, и я
не сомневаюсь в том, что каждое сказанное им слово само по себе истинно, но называть
все это истиной смешно, даже если это делает такой философ от кинематографа, как вы,
Юрген. А чего он только не наговорил про беднягу Роли? Сделал из него какого-то клоуна
- мамочкин сынок, напыщенный университетский осел, сексуально неразвитый. И я
уверен - все это правда; но какое отношение это имеет к нашему Роли? К тому человеку,
с которым мы с вами работаем и на которого полагаемся? К способному администратору,
литератору и миротворцу? А?
- Спасибо вам за добрые слова, Гарри, - сказал Инджестри. - Вы избавили меня
от неприятной необходимости произносить их самому. Не думайте, что я затаил злобу на
Магнуса. И вообще если бы я и, стал защищать свой заведомо не идеальный характер, то в
одном - я никогда не был злобным человеком. Сказанное Магнусом я принимаю. Он
описал меня таким, каким я ему тогда казался. А я не постеснялся сообщить вам, что, с
моей точки зрения, он был отвратительный маленький наглец и карьерист. Именно так я и
написал бы о нем, если бы сел за автобиографию, что я, возможно, и сделаю в ближайшем
будущем. Но что такое автобиография? Слов нет, это нечто романтическое, где героем
является сам автор. А иначе зачем писать автобиографии? Правда, автор может надумать
вывести себя зауряднейшей личностью, как это сделали Руссо или Герберт Уэллс. Но ведь
это просто один из способов показаться интересным. Мунго Фетч и Студент принадлежат
к драме минувшего - ведь сорок лет прошло, как они вышли на подмостки. Теперь нас
ничто не связывает. Магнус - великий иллюзионист и, как я не устаю повторять, великий
актер. А я - тот, кем вы, Гарри, с вашей душевной щедростью представили меня. Так что
причин для недовольства нет.
Но Магнус не был удовлетворен.
- Значит, вы не считаете, что человек - это сумма и следствие его поступков от
рождения до смерти? В это верит Данни, а он в Зоргенфрее самый крупный эксперт по
метафизике. Думаю, я тоже в это верю. Наглец и карьерист - неплохое мнение составили
вы обо мне при первой встрече, Роли. Буду ждать выхода в свет вашей автобиографии и
тогда отыщу себя в указателе на буквы "н" и "к": "Наглецы, которых я знал, - Мунго
Фетч" и "Карьеристы, встречавшиеся на моем пути, - Фетч М." Все мы должны играть
некие свои роли, как это было оговорено и в моем контракте с сэром Джоном. Что же
касается истины, то я думаю, нам следует удовольствоваться постоянными поправками к
истории. Хотя от голого факта нам никуда и не уйти, и у меня есть еще в запасе один-два
таких факта, если вы по-прежнему хотите, чтобы я продолжал.
Они хотели, чтобы он продолжал. Послеобеденный коньяк был поставлен на стол, и
я взял на себя обязанности виночерпия. Ведь в конечном счете я нес свою часть расходов
и вполне мог выступать в роли хозяина, насколько это было в моих силах. Можете не
сомневаться, когда принесут счета, эту мою роль никто оспаривать не будет.
- На нашем обратном пути по Канаде настроение труппы переменилось, -
продолжил Магнус. - Когда мы ехали на Запад, все было в новинку и интересно - мы
погружались в страну. Но, повернув в Ванкувере на сто восемьдесят градусов, мы начали
обратный путь и невольно сравнивали все канадское с гнездышками на окраинах Лондона,
по которым многие актеры уже успели соскучиться. Хейли теперь еще больше говорили о
своем сыне - их главной заботой было перевести его в школу попрестижнее, иначе он
вырастет неполноценным человеком, с нежелательным просторечным произношением.
Чарльтон и Вудс тосковали по ресторанам получше, чем те (большинством из них владели
китайцы), что попадались нам на Западе. Гровер Паскин и Франк Мур со знанием дела
говорили о тех замечательных пабах, где они бывали прежде, и о чрезмерной пенистости
канадского пива. Одри Севенхоус, выжав из Студента все, что было можно, выбросила его
на помойку и серьезно принялась за Эрика Фосса. Двигаясь на запад, мы видели, как резко
сокращается продолжительность дня - была в этом какая-то любимая мной зловещая
красота, свойственная северным странам. Теперь мы видели, как дни растут, и казалось,
что это - часть нашего возвращения домой: мы дошли до предела тьмы, а теперь
направлялись к свету и, пробираясь к странноватому служебному входу очередного театра
и поглядывая на голую лампочку над дверями, видели, что с каждым днем нужда в ней
становится все меньше и меньше.
Казалось, что с каждым восходом солнца Канада становится ближе и понятнее, но
она все равно оставалась чужой. Целую неделю мы играли в Реджайне, и один из вечеров
был весьма примечательным, потому что пя
...Закладка в соц.сетях
