Жанр: Фантастика
Мир чудес (дептфордская трилогия 3)
...ловек пятнадцать - двадцать зрителей. Не каждый день кому-то из этих
жалких бродяг ассистирует прилично одетый джентльмен. Я увидел, как за спинами
собравшихся остановился полицейский, и начал беспокоиться. Мое философское
безразличие к человеческим страданиям отнюдь не такое полное, как мне бы хотелось.
Если Магнус свяжет беднягу и оставит в таком виде, что делать мне? Вмешаться или
убежать? Или просто торчать поблизости и смотреть, как будут развиваться события?
Когда наконец Магнус, довольный своей работой, отошел от парня, тот был надежно
упакован в цепи и веревки. Парень упал на землю и принялся извиваться, как змея. Это
продолжалось несколько секунд, потом он поднялся на колени, наклонил голову и
попытался зубами добраться до одного из узлов, но не удержался, упал лицом вперед и,
казалось, больно ударился. Зрители сочувственно вздохнули и встали чуть плотнее. И тут
артист внезапно издал торжествующий крик и вскочил на ноги, а цепи и веревки клубком
упали на мостовую.
Магнус зааплодировал первым. Женщина пустила по кругу поношенную шапку для
сбора денег. Туда упали несколько медных и поменьше - серебряных монеток. Лизл
расщедрилась на монету в пятьдесят пенсов, я нашел такую же. Сбор был неплохой. Я
думаю, очень неплохой для первого выступления.
Когда зрители разошлись, артист негромко спросил у Магнуса:
- Вы что, профи?
- Да, профи.
- Я так и подумал. Не будь вы профи, вам бы ни за что так не завязать. Выступаете
в городе?
- Нет. Но выступал когда-то. Давно. Точно на этом месте, где мы теперь стоим.
- Да ну?! Наверно, неплохо выступали, да?
- Неплохо. Я начинал здесь, под памятником Хозяину. Про цветы не забудь.
- Да уж не забуду, будьте спокойны. И спасибо.
Мы пошли прочь. Магнус улыбался; его переполняла невысказанная тайна. Он знал,
как нам хочется выяснить подоплеку только что увиденного, и был преисполнен
решимости заставить нас его упрашивать. Лизл, у которой в таких вещах самолюбия
меньше, чем у меня, заговорила еще до того, как мы миновали зону порнографических
магазинов и вышли на Лестер-Сквер.
- Ну ладно, Магнус. Хватит. Мы хотим знать, а тебе хочется рассказать. Я же
чувствую. Когда это ты выступал на лондонских улицах?
- После того как бежал из Франции, и из бродячего цирка, и от тени Виллара. Я
приехал в Лондон, что было небезопасно с моим паспортом, но я рискнул, и все прошло
благополучно. Что мне было делать? Работу в театре-варьете не получить, просто обивая
там пороги. Этим занимаются агенты; этому может способствовать заметка в газете или
знакомство с влиятельной персоной. А я был на мели. У меня не осталось ни гроша. Нет,
не совсем так. У меня оставалось сорок два шиллинга, и этого хватило, чтобы купить
несколько старых веревок и цепей. И вот я произвел ревизию Вест-Энда и скоро
обнаружил, что наилучшее место для шоу под открытым небом - та самая площадка, где
мы только что побывали. Но она была занята - у бродячих актеров со стажем прав на нее
было побольше. Я пытался показывать свой номер, когда они не работали, но трое из них
отвели меня в сторонку и объяснили, что я вел себя нетактично. Тем не менее, хоть и с
синяком под глазом, мне удалось показать им немного из того, что я умел, и один из них
согласился взять меня в качестве дополнения в свой номер, пообещав платить какие-то
гроши. Но главное - я оказался на виду, и всего через несколько дней меня отвели к
Миледи, а после этого все было просто великолепно.
- А зачем ты понадобился Миледи? Нет, Магнус, ты просто невыносим. Ведь ты же
так или иначе решил все нам рассказать, так почему из тебя приходится клещами
вытягивать каждое слово?
- Если я расскажу вам все на улице, то это будет несправедливо по отношению к
Линду. Ему ведь тоже интересно.
- Ну вот, ведь ты вчера вечером просто выставил Линда с его друзьями из отеля.
Что теперь - передумал?
- Меня разозлил Инджестри.
- Да, я знаю. Но что он такого сказал? Он не согласился с тобой в оценке Миледи.
Что, у человека не может быть своего мнения? Или каждый должен с тобой соглашаться?
Инджестри вовсе не плохой парень.
- Неплохой парень. Разве что глуповат.
- С каких это пор глупость считается преступлением? Ты сам ведешь себя глупо,
особенно когда дело касается женщин. Я требую, чтобы ты рассказал все об этой Миледи.
- Я и расскажу, моя дорогая Лизл. Непременно расскажу. Только тебе придется
дождаться вечера. Я гарантирую, не успеем мы прийти в "Савой", как выяснится, что
звонил Линд и Инджестри готов принести извинения, а нас всех троих приглашают
сегодня на обед, чтобы я только соблаговолил и дальше излагать подтекст для
"Hommage". А я как раз не против. И Рамзи будет доволен, потому что бесплатный обед
слегка сократит издержки, которые он понес, участвуя в расходах на вчерашний ужин.
Видишь, все содействует ко благу любящим Бога.
- Иногда я жалею, что я не христианский проповедник и не имею права сказать, как
меня раздражает твое богохульное цитирование Библии. И прекрати ты издеваться над
Рамзи. Он не имел тех преимуществ, что получил ты. Он никогда не был по-настоящему
беден, а мужчинам это сильно мешает в жизни. Ты обещаешь соблюдать приличия с
Инджестри?
Странноватый звук. Это рассмеялся Айзенгрим. Если мне когда и доводилось
слышать смех Мерлина - вот он.
3
У Магнуса случился один из его невыносимых приступов, когда он оказывался прав
во всем. После просмотра "Hommage" Линд и в самом деле пригласил нас на обед. В
тесной маленькой просмотровой нам показали практически готовую версию. Все лишнее
уже вырезали, но нужно было доснять и смонтировать еще несколько крупных планов
Магнуса. Я не переставал удивляться, потому что все это я уже видел во время съемок, но
меня восхищали перебивки темпа и мастерский монтаж, построенный на контрастах.
Ясно, что сильное впечатление, которое производил материал, было не в последнюю
очередь делом рук Гарри Кингховна, но и логика Линда оставила на нем легко
узнаваемый след. Его фильмы несли в себе нечто, принадлежащее только ему - скрытое 4
Следующие несколько дней Магнус был занят в студии под Лондоном - нужно
было доснять несколько кадров "Hommage"; это были крупные планы - главным
образом его руки во время сложных манипуляций с картами и монетами, но он настаивал,
чтобы на нем при этом были полный костюм и грим. Немало времени ушло на
утомительные препирательства с модным фотографом, которого отрядили для съемки
рекламных фотографий. Он талдычил Магнусу, что хочет сделать фото "настоящего
Айзенгрима". Но Магнусу не нужны были съемки скрытой камерой, и он не обошелся без
резкостей в адрес фотографа - бородатого фанатика в сандалетах, - требуя, чтобы не
было никаких съемок того, что он с такой старательностью прятал в течение более чем
тридцати лет. Поэтому мы отправились к одному очень знаменитому фотографу,
известному своими съемками королевской семьи, и они с Магнусом наметили несколько
портретов, которые ко взаимному их удовлетворению были сняты в великолепном
интерьере старого театра. На все это ушло немало времени, но в конце концов все дела
были закончены и причин оставаться в Лондоне больше не было. Но Линд и Инджестри и
в меньшей степени Кингховн были исполнены решимости дослушать историю Магнуса до
конца. Он долго их дразнил, отговаривался, утверждая, что, мол, ничего такого в его
истории нет, что он устал говорить о себе, но наконец было решено, что они проведут с
нами день перед нашим отъездом из Лондона и получат свое.
- Делаю это только ради Инджестри, - сказал Магнус, и мне это замечание
показалось странноватым, поскольку они с Роли с самой первой встречи в Зоргенфрее
были далеко не на дружеской ноге. Как и всегда, надеясь услышать в ответ что-нибудь
интересное, я воспользовался случаем и сказал Роли об откровениях Магнуса. Роли был
озадачен и польщен.
- Не могу понять, почему он это сказал, - такова была его реакция. - Но в нем
есть что-то, что возбуждает во мне далеко не ординарное любопытство. Он очень похож
на кого-то, кого я знал, только вот не могу припомнить на кого. Меня очаровала та резкая
отповедь, которую я получил, высказав свое мнение о старике Тресайзе и его жене. Я
знаю о сэре Джоне кое-что, проливающее на него совсем не такой розовый свет, который
окрашивает воспоминания Магнуса. Эти рассказы о старых актерах... знаете, большинство
из них были жуткими бездарями. Искусство артиста - самое недолговечное. Вам не
приходилось пересматривать фильм, который вы видели тридцать или даже сорок лет
назад и сочли замечательным? Умоляю вас, не ходите на такие фильмы. Сплошное
разочарование. Обычно ты помнишь то, чего на самом деле нет и не было. Нет уж, пусть
старые актеры умирают.
- А как насчет старых фокусников? - спросил я. - С какой стати вы взялись за
"Hommage"? Почему бы вам не оставить в покое кости Робера Гудена?
- Именно что кости. Уж не думаете ли вы, что наш фильм имеет к старику какоенибудь
отношение? Ни в коем случае! С такими современнейшими приемами в нашем
распоряжении, да еще притом, что Юрген Линд каждый кадр пропускает через свою
собственную модерновую концепцию иллюзионизма. Да если бы вас перенести назад во
времени, чтобы вы смогли увидеть Робера-Гудена, вашим глазам открылось бы нечто
жутко убогое в сравнении с тем, что предлагаем мы. Да он просто крючок, на который
Юрген вешает изящное современное творение. Чтобы показать что-либо безошибочно
современное, нам необходимо тщательное исследование прошлого, его безупречное
воспроизведение и еще бог знает что. Парадокс? Но с этим ничего не поделаешь.
- Значит, вы полагаете, что ничего, кроме настоящего момента, не существует, а
все происходившее в прошлом сведено на нет одним тем фактом, что вернуть его нельзя?
Мне кажется, что для такого мировоззрения есть свое название, но что-то оно не приходит
мне сейчас на ум.
- Да, вы почти точно сформулировали мои убеждения. Почему Айзенгрим
восхищается сэром Джоном и Миледи, интересует меня как феномен настоящего. Я
очарован тем, как он думает сегодня, и тем, сколько эмоций вкладывает в рассказ о своих
чувствах. Никто меня не убедит, что две эти старые перечницы были чем-то особенным.
- Вы должны понимать, что и себя обрекаете на такую же судьбу. Вы создали
несколько вещей, которыми люди восхищались и восхищаются до сих пор. Вы согласны с
тем, что их будут судить так, как вы сейчас судите кумиров Магнуса?
- Конечно. Пусть так оно и будет! Я все свое получу сполна, и вот тут-то мне и
придет конец. Я не жду, что к моему памятнику будут возлагать желтые розы. Да и
памятника себе я не жду. Но меня очень интересуют те, кто поклоняется памятникам.
Магнус любит прошлое просто потому, что оно питает его настоящее, этим все и
объясняется. Мы имеем дело с сыновней благодарностью и почитанием предков со
стороны человека, у которого, по его же словам, были ужасная семья и жуткое детство, а
потому он был вынужден поискать себе что-нибудь получше. Вот увидите, он еще скажет
нам, что его настоящими родителями были Тресайзы. Ну, или родителями в искусстве или
чем-нибудь в этом роде. Хотите пари?
Я никогда не заключаю пари, и рисковать деньгами в этой ситуации ни за что бы не
стал, поскольку пришел к выводу, что Инджестри, вполне вероятно, прав.
Наш последний день в Лондоне был субботой, и трое киношников прибыли в -
"Савой" к ленчу. Лизл организовала нам столик в хорошем месте, откуда открывался вид
на набережную, а осенний день был просто великолепен. Даже Кингховн не смог бы
улучшить свет, падавший на наш столик. Магнус никогда не ел много, и сегодня тоже
ограничился холодной говядиной и рисовым пудингом. Он получал какое-то извращенное
удовольствие, заказывая эти детские блюда в ресторанах, где другие купались в роскоши.
Он же настаивал, чтобы ему в "Савое" подавали лучший рисовый пудинг, какой можно
найти в Лондоне. Другие ели от всей души: Инджестри - с нескрываемым и довольно
трогательным удовольствием, Кингховн - как человек, которого неделю держали на
голодном пайке, а Линд - со странно отсутствующим видом, словно чтобы сделать комуто
одолжение и ни в коем случае не обидеть. Лизл пребывала, как это с ней случалось, в
людоедском настроении - она заказала себе огромный бифштекс, который на вид мало
чем отличался от сырого мяса. Я взял стандартный ленч. По отличной цене.
- Когда мы в последний раз занимались подтекстом, вы говорили об эгоизме
Тресайза, - сказал Линд, вонзив свои огромные челюсти в баранью котлету.
- Говорил. И возможно, ввел вас в заблуждение. Вскоре после нашего разговора с
Миледи репетиции в "Короне и двух носильщиках" прекратились, и мы перебрались в
театр, где и планировалась постановка "Скарамуша". Это был "Глоуб". Нам требовался
театр с большим пространством за сценой, потому что спектакль предполагался довольно
сложный. Сэр Джон все еще придерживался обычая: премьеру давать в Лондоне - и
никаких поблажек себе в виде первых показов вне столицы, где вероятность успеха была
больше. Я немало удивился, когда, войдя в "Глоуб", обнаружил, что не все театры так
убоги, как те, где выступали мы с Вилларом; здесь были дисциплина и традиции, с
которыми я не сталкивался прежде. Меня приняли в качестве помощника режиссера (с
оговоркой, что при необходимости я буду привлекаться "в исполнительский состав"), и
мне нужно было с нуля осваивать новую профессию. К счастью, Макгрегор был
терпеливым и дотошным учителем. Обязанностей у меня было много. В те времена
профсоюз рабочих сцены еще не ввел нынешних строгостей, которые только членам и
разрешают таскать декорации, а потому мне приходилось выполнять и тяжелую
физическую работу. С персоналом сцены у меня быстро установились дружеские
отношения, но очень скоро я обнаружил, что это возвело барьер между мной и актерами,
хотя мне и пришлось стать членом Актерской гильдии. Но я принадлежал к "персоналу
сцены" и, хотя все были со мной доброжелательны, до уровня "актерской труппы" не
дотягивал. Так кто же я был? Я играл в постановке одну из ключевых ролей, но в
программке обозначался только как помощник Макгрегора. В исполнительском составе
места мне не нашлось.
Тем не менее я много репетировал, и мне казалось, что у меня все неплохо
получается. Я пытался схватить ритм сэра Джона, и теперь, к моему удивлению, он мне
помогал. Довольно много времени мы тратили на сцену "два-два". Жонглировал я,
повернувшись спиной к публике, но поскольку мне и сэру Джону готовили абсолютноодинаковые
костюмы, публика не должна была заподозрить обман, если я смогу
держаться достаточно убедительно.
Для меня это было откровением. Первые уроки актерства я получил в эстрадных
театрах и считал, что главное на сцене - быстрота и броскость. Сэр Джон придерживался
на этот счет абсолютно противоположного мнения. "Не спеши! Не спеши! - снова и
снова повторял он. - Пусть они увидят, что ты делаешь. Не мельтеши - у зрителей не
должны глаза разбегаться. Работай вот так". Тут он принимался скакать по сцене,
изображая движения жонглера, работающего с тарелками, но темп его движений, на мой
взгляд, был до невозможности медленным. "Не в том дело, чтобы тарелки не падали, -
говорил он. - Ты и без меня знаешь, как это сделать. Важно, чтобы ты был Скарамушем.
Ты должен уловить характер. Э? Ты ведь понимаешь этот характер, да? Э? Ты каллошки
видел?"
Не видел я никаких каллошек и вообще не знал, что это такое.
"Вот, посмотри-ка сюда, дружок, - сказал он, показывая мне какие-то смешные
маленькие картинки, на которых были изображены люди, одетые, как Скарамуш,
Полишинель и другие персонажи комедии масок. - Вот как должно быть! Наполни это
жизнью! Оживи каллошку!"
Для меня такая задача была новой и трудной - я никак не мог взять в толк, что
проку, если я стану как на картинке. Но я подпадал под обаяние сэра Джона и был готов
попробовать. И потому я скакал по сцене, вытягивал носок, принимал неестественные
позы (как на картинках) - словом, из кожи вон лез.
"Руки! Руки! - требовательно кричал он, когда я, прервав свою работу помрежа,
устраивал пляску тарелок в воздухе. - Они не должны быть как крюки, дружок! Вот так
их держи! Видишь? Вот так - как я!" Тут он начинал демонстрировать, что ему от меня
требуется. Сделать это, жонглируя, было довольно затруднительно, потому что он хотел,
чтобы я оттопырил мизинец и указательный палец, а средний и безымянный держал
вместе. Когда это делал он, все вроде казалось ничего, но это было совсем не в моем духе.
И он постоянно заставлял меня пританцовывать, вытягивая носок и приподнимая пятку. А
еще он хотел, чтобы я принимал позы, которые даже на мой взгляд были довольно
живописны, но повторить их я не мог.
"Извините, сэр Джон, - сказал я как-то ему, - но мне кажется, что это попахивает
психушкой".
"Ну вот, наконец-то ты понял! - закричал он и впервые мне улыбнулся. - Именно
это мне и нужно. Я хочу, чтобы это попахивало психушкой. Как и Скарамуш, понимаешь.
Как мошенник в балагане".
Кое-что о балаганных мошенниках я мог ему порассказать. И о том, как они до
психушки доходят, тоже. Но что было бы в этом пользы? Теперь я понимаю, что ему-то
нужен был романтизм, а не реализм, но тогда все это было для меня тайной за семью
печатями. Не думаю, что я был тугодум, и во время второй репетиции в театре, когда у нас
появились тарелки, плащи и натянутый канат, передо мной забрезжило: я стал понимать, в
чем ошибался я и в чем был прав (с точки зрения романтизма) сэр Джон.
Я вам говорил, что должен был скакать по натянутому канату - так Скарамуш
убегал от разгневанных аристократов. Я находился высоко над ними, а поскольку
расстояние, которое я преодолевал, не превышало и тридцати футов, то я, с одной
стороны, должен был провести на канате достаточно времени, а с другой - изображать
быстрое движение. Сэр Джон хотел, чтобы канат (на самом деле это была проволока)
немного провисал и раскачивался. Это было явно в стиле Калло. В качестве балансира я
использовал длинную трость, которую должен был вырвать из рук Полишинеля. Я
побежал по канату на цирковой манер, чтобы у зрителей возникало ощущение, будто я
вот-вот сорвусь, но это не пошло. Я должен был раскачиваться на проводе, чувствуя себя
при этом совершенно свободно, а пройдя половину пути - показать нос маркизу
Делатуру д'Азиру, главному моему врагу. Нос показать я мог. С этим не было никаких
проблем. Но сэру Джону не понравилось, как я это сделал. "Вот как нужно", - сказал он,
приставил свой изящный большой палец к своему длинному изящному носу и пошевелил
остальными пальцами. Я проделал это несколько раз, но он неодобрительно качал
головой. Потом ему словно какая-то мысль пришла в голову.
"Дружок, скажи-ка, что для тебя означает этот жест?" - спросил он, устремив на
меня свои блестящие карие глаза.
""Поцелуй меня в жопу", сэр Джон", - тушуясь, сказал я, не будучи уверен, что он
знает такое грубое слово. Вид у него был мрачноватый, и он раза три-четыре медленно
покачал головой.
"Да, суть ты отразил, но лишь в том смысле, в каком улитка на садовом заборе
отражает суть Escargots a la Niсoise*. [Улитки а-ля Ницца (фр.), кулинарное блюдо.] То,
что ты выражаешь этим жестом, слишком очевидно передается твоей вульгарноиронической
фразой "Поцелуй меня в жопу". Этот жест даже не дотягивает до Baisez mon
cul*. [Поцелуй меня в задницу (фр.).] А мне нужно запредельное раблезианское
презрение, не чуждое гротескового изящества Калло. Беда в том, что ты это неправильно
понимаешь. Ты думаешь "Поцелуй меня в жопу" с сильным американским акцентом, а ты
должен думать..." - внезапно он, хотя и стоял на сцене, начал неустойчиво
раскачиваться, будто идет по канату и вот-вот сорвется... хотя нет, держится уверенно; он
поднял одну бровь и приоткрыл рот, ухмыляясь - точь-в-точь облизывающийся волк;
самый кончик его тонкого красного языка высунулся наружу. Это было то самое! Поцелуй
меня в жопу так, чтоб зритель захлопал. Один Господь знает, сколько лет актерского
труда и какие незабываемые уроки Генри Ирвинга стояли за этим.
"Кажется, я понял", - сказал я и попытался сделать то же самое. Он остался
доволен. Еще раз. Он был доволен еще больше.
"С каждым разом - лучше и лучше, - произнес он. - А теперь ответь-ка мне, о
чем ты думаешь, когда делаешь это, хм? "Поцелуй меня в жопу", кн? Но как "Поцелуй
меня в жопу"? Кн? Кн?"
Я не знал, что ему ответить, но и молчать тоже не мог.
"Я совсем не думаю о "Поцелуй меня в жопу"", - сказал я.
"А о чем? О чем ты думаешь? Эн? Ведь о чем-то ты же думаешь, потому что
делаешь то, что мне надо. Так скажи, о чем".
"Уж лучше я скажу правду, - подумал я. - Он меня насквозь видит и, если я совру,
сразу догадается". Я собрал все свое мужество. "Я думал о том, что должен родиться
заново", - сказал я.
"Именно так, дружок. Родиться заново и родиться другим, как очень мудро заметила
миссис Пойзер" - так прокомментировал сэр Джон мой ответ. (Кто такая эта миссис
Пойзер? Я думаю, Рамзи должен знать - он знает такие вещи.)
Родиться заново! Если я об этом и думал, то как о событии духовной жизни. Ты
становишься другим, или ты находишь Христа, или еще что-нибудь, и с этого момента ты
не похож на себя прежнего и никогда не оглядываешься назад. Но чтобы почувствовать
себя в шкуре сэра Джона, мне нужно было родиться заново физически, а если духовное
перерождение еще труднее физического, то с населением на небесах, наверно, не густо.
Если только Макгрегору не требовалась моя помощь, я целыми часами скакал в
укромных уголках за сценой, стараясь быть похожим на сэра Джона, стараясь делать
"Поцелуй меня в жопу" с шиком. И каков же был результат? В следующий раз, когда мы
репетировали "два-два", я выглядел ужасно. Я чуть не уронил тарелку, а такое
происшествие может разнести вдребезги всю карьеру жонглера. (И не смейтесь. Я не имел
в виду ничего смешного.) Но худшее было впереди. В нужный момент я ступил на
раскачивающуюся проволоку, доскакал до середины сцены, показал нос Гордону
Барнарду, который играл маркиза, потерял равновесие и полетел вниз. Уроки Дюпара не
прошли даром - я успел ухватиться за проволоку руками, секунду-другую раскачивался
в воздухе, а потом закинул тело наверх, встал на ноги и понесся к противоположной
стороне сцены. Артисты, репетировавшие в тот день, зааплодировали, но я сгорал от
стыда. Сэр Джон ухмылялся в точности, как Скарамуш, - самый кончик его красного
языка торчал между губ.
"Только не думай, дружок, что если ты это делаешь, то они будут принимать тебя,
как меня, - сказал он. - Холройд, э? Барнард, э? Кн? Попробуй еще раз".
Я попробовал еще раз и теперь не упал, но чувствовал, что безнадежен. Я не сумел
нащупать стиль сэра Джона и терял свой собственный. Я сделал еще одну негодную
попытку, и сэр Джон перешел к следующей сцене, но Миледи поманила меня к себе в
ложу, из которой она наблюдала за ходом репетиции. Я рассыпался в извинениях.
"Ну и что с того, что ты упал? - сказала она. - Это было хорошее падение. Я бы
назвала это доброкачественный гной. Ты делаешь успехи".
Доброкачественный гной! Это что еще такое?! Я чувствовал - к языку Миледи мне
никогда не привыкнуть. Она, увидев удивление на моем лице, все мне объяснила.
"Это такое медицинское выражение. Теперь оно, наверно, уже устарело. Но мой дед
был довольно известным врачом и часто им пользовался. Знаешь, в те времена если у кого
была рана, ее не умели залечивать так быстро, как теперь. Ее бинтовали и через каждые
несколько дней смотрели, как идет процесс. Если заживление шло хорошо - с самого
низа, то у поверхности было много всякой дряни, которая и свидетельствовала о
нормальном заживлении. Эту жидкость называли доброкачественный гной. Я знаю, ты из
кожи вон лезешь, чтобы угодить сэру Джону, и тем самым глубоко уязвляешь
собственную индивидуальность. Но по мере заживления этой язвы ты будешь
приближаться к тому, что всем нам нужно. А пока выделяется доброкачественный гной,
оттого и все эти падения, и неуклюжесть. Когда ты нащупаешь свой новый стиль, ты
поймешь, о чем я говорю".
Хватит ли мне времени до премьеры, чтобы нащупать этот новый стиль? Я жутко
волновался, и, видимо, это бросалось в глаза, потому что, когда представился случай,
старый Франк Мур отозвал меня в сторонку на несколько слов.
"Ты пытаешься перенять манеру Хозяина, и у тебя это неплохо получается, но коечего
ты все же не заметил. Ты хороший акробат - по провисшей проволоке пройдешь, но
ты натянут, как барабан. Ты взгляни на Хозяина - у него ни одна мышца не напряжена,
но и не расслаблена. У него всегда легкость. Ты замечал, как он стоит, не двигаясь?
Обращал когда-нибудь внимание на его неподвижность, когда он слушает другого актера?
А посмотри на себя - как ты сейчас меня слушаешь. Ты все время дергаешься,
выворачиваешься, крутишься, киваешь - столько энергии тратишь, мельничный жернов
можно крутить. Но все это впустую. Если бы мы с тобой играли в какой-нибудь сцене, то
половину из того, что я говорю, ты бы просто свел на нет своими движениями. Попытайся
посидеть неподвижно. Ну вот, - попытался! Какое ж это неподвижно - ты сидишь так,
будто тебя заморозили. Неподвижность вовсе не означает, что в тебе тысяча заведенных
пружин. Я веду речь о покое. Об умном покое. Этим владеет Хозяин. И я, кстати, тоже. И
Барнард. И Миледи. А ты, наверно, думаешь, что покой - это сон или смерть.
Послушай-ка меня внимательно и попытайся понять, как это происходит. Тут самое
главное - спина. У тебя должна быть хорошая сильная спина, и пусть она делает
девяносто процентов дела. Забудь о ногах. Вспомни, как прыгает Хозяин, когда он
Скарамуш. Да он на своих двоих проворнее, чем ты. Посмотри-ка на меня. Я уже старик,
но давай пари - я станцую хорнпайп лучше тебя. Вот смотри - можешь сделать такой
двойной шаффл? Движение вроде совершают ноги, но на самом-то деле главное тут в
спине. В сильной спине. Не топай ты по полу, когда ходишь. Забудь о ногах.
Как сделать, чтобы у тебя стала сильная спина? Это трудно описать, но как только
ты почув
...Закладка в соц.сетях
