Жанр: Фантастика
Мир чудес (дептфордская трилогия 3)
...ействия будет развиваться как пантомима. Слово это наш гений произносил нараспев,
чтобы придать ему необходимую, на его взгляд, выразительность.
Чарльтон, Вудс и Одри Севенхоус принимали это на ура, хотя и не без некоторых
вежливых оговорок по поводу масок. Они считали, что стилизованный грим может быть
ничем не хуже масок. Но гений был тверд как скала и настаивал на масках, иначе,
говорил, он этим вообще не будет заниматься.
Когда об этих замыслах узнали другие члены труппы, они испытали шок. Они
вспоминали о других известных им постановках "Джекила и Хайда", которые прекрасно
обходились без всяких дурацких масок. Старый Франк Мур играл с Г. Б. - сыном
Ирвинга - в постановке "Джекила и Хайда", где Г. Б. на глазах публики преображался из
добропорядочного доктора в негодяя Хайда, а делал он это, просто растрепав себе волосы
и принимая неестественную позу. Старый Франк показал нам, как это делал Г. Б.: сначала
он напускал на себя вид человека, исполненного такого нравственного величия, что, того
и гляди, воспарит над землей, потом он выпивал страшное питье из собственной старой
кружки, после чего, издавая звериное рычание и хватая ртом воздух, преображался в
отвратительного карлика. Он продемонстрировал нам это однажды днем в пабе, и какието
незнакомцы, никогда прежде не сталкивавшиеся с актерскими штучками, поспешили
выйти прочь, а хозяин попросил Франка о личной услуге - не делать этого больше в его
заведении. У Франка был цепкая актерская хватка.
Восхищаясь его способностью воспроизводить зло звериным ревом и
конвульсивными движениями, я тем не менее отдавал себе отчет в том, что видел более
убедительное зло - в лице волшебника Виллара, а оно было недвижно и спокойно, как
камень.
Однажды во время репетиции с гения совершенно неожиданно сбили всю его спесь.
Его позвал сэр Джон: "Подойди-ка сюда, дружок, ты бы вполне мог вписаться в эту сцену,
э? Это даст тебе практический опыт, кн?" Мы и понять не успели, что происходит, а гений
уже играл одного из слуг лорда Дэррисдира. Играл он совсем неплохо - я думаю, коечему
он научился в Кембридже, увлекаясь самодеятельностью. Но в критический момент
сэр Джон сказал: "Убери-ка кресло твоего хозяина, дружок. Когда он направляется на
авансцену к мисс Алисой, ты должен переставить кресло подальше, за камин". Гений
сделал, что ему было сказано, но это пришлось не по вкусу сэру Джону: гений одной
рукой взялся за сиденье снизу, другой - за спинку и перенес кресло за камин. Сэр Джон
сказал: "Не так, дружок. Подними его за ручки". Но гений улыбнулся и возразил: "Нетнет,
сэр Джон, так кресла не носят. Одной рукой нужно всегда держать под сиденьем,
чтобы не создавать лишних нагрузок на спинку". Сэр Джон был невозмутим - явный
признак недовольства. "Это вполне могло бы сойти в лавке твоего отца, дружок, - сказал
он, - но не на моей сцене. Подними его, как я говорю". Тут гений покраснел как рак и
принялся возражать. Тогда сэр Джон обратился к другому статисту: "Сделай-ка, что я
прошу, покажи ему, как надо". До окончания сцены он больше не обращал на гения
никакого внимания.
Вроде бы пустяк, но гений был совершенно выбит из колеи. После этого у него
ничего толком не получалось. А люди, которые прежде смотрели ему в рот, после того
незначительного события здорово к нему охладели. А все дело было в словечке "лавка".
Не думаю, что актерам больше, чем другим, свойствен снобизм, но, вероятно, Одри
Севенхоус и ее компания прежде видели в нем блестящего дебютанта, а он вдруг
превратился в неумеху-актера из какой-то лавки. Былой блеск к нему уже никогда не
вернулся. На генеральной репетиции "Владетеля" выяснилось, что он ни бельмеса не
смыслит в гриме - он вышел с жутким красным лицом и огромными фальшивыми
рыжими бровями. "Боже мой, дружок, - сказал из первого ряда партера сэр Джон, увидев
этого призрака, - что ты сделал со своим лицом?" Гений подошел к рампе - грубая
ошибка; - говорить ему нужно было с того места, где он стоял, - и начал объяснять, что
поскольку он играет слугу-шотландца, то, по его мнению, у него должен быть свежий цвет
лица, свидетельствующий о предках-землепашцах, о детстве, проведенном на вересковых
полях, и о многом-многом другом в таком же роде. Сэр Джон прервал его и попросил
Дартона Флешера, хорошего, способного актера, показать парню, как наложить
нормальный ненавязчивый грим, отвечающий обязанности переносить кресла.
Гений не скрывал раздражения, - впрочем, удалившись предварительно вглубь
сцены, - говорил, что бросит все это дело с Джекилом и Хайдом, пусть себе сэр Джон
варится в собственном соку. Но Одри Севенхоус сказала: "Да не валяй дурака. Все мы
учимся". И парень остыл. Одри добавила еще доброе словцо, сказав, что ей, мол, без него
и жизнь не в жизнь, ведь он напишет для нее хорошенькую рольку в новой пьесе, и она
улыбнулась ему улыбкой, которая тронула бы... нет, не хочу преувеличивать - которая
тронула бы любого выходца из Кембриджа с задетым самолюбием. Меня бы она не
тронула. Я этот ее номер видел и раньше. Но впрочем, я-то был тяжелый случай.
Хотя и не настолько тяжелый, чтобы не испытывать симпатии к потерпевшей
фиаско Адели Честертон. Она продолжала играть в "Скарамуше", но в состав
"Владетеля" ее не включили. Для исполнения второй по значению роли в пьесе была
приглашена некто Фелисити Ларком. Красивее женщины мне не доводилось видеть: очень
темные каштановые волосы, очаровательные глаза, превосходная фигура и это
неотразимое для многих мужчин выражение стоически переносимой тайной скорби. Но и
это еще не все. Она умела играть, тогда как у бедняжки Адели (которая по типажу была
персидским котенком) это получалось по настроению. Но Адель была славной девушкой,
и я жалел ее, потому что в труппе ею пренебрегали, хотя и без злого умысла. Вы же
знаете, как это бывает в театральных труппах: если вы с ними работаете, то живете
полной жизнью, если нет, то, по их представлению, прозябаете. Адель была убывающей, а
Фелисити - молодой луной.
Как и всегда, у Одри Севенхоус нашлось что сказать. "Сама во всем виновата, -
сказала она. - Играет так, что шмальцы торчат. Ну просто торчат... Я могла бы показать,
как это нужно играть, но..." - Она пожала плечами, выражая свое отношение ко вкусам
постановщика. Словечко "шмальцы" то и дело срывалось с ее уст. Означало оно "яйца",
но звучало куда как приличнее. Чарльтону и Вудсу нравилось, когда она его произносила,
- оно казалось восхитительно смелым, сексуальным и щегольским. С такого рода
клубничкой я столкнулся впервые, и она мне не понравилась.
Я сказал Макгрегору, что мисс Ларком слишком хороша и дорога для такой
маленькой роли во "Владетеле". "Ну, зато на гастролях дел у нее будет хоть отбавляй", -
ответил он. Я навострил уши, но ничего больше о гастролях выудить из него не удалось.
Все, однако, прояснилось еще до премьеры "Владетеля". Сэр Джон подбирал труппу
для долгих зимних гастролей в Канаде, намереваясь включить в репертуар самые ходовые
старые постановки, а в качестве новинки - "Скарамуша". Холройд приглашал людей в
свой кабинет и вел с ними переговоры о контрактах.
Конечно, в труппе началось брожение. Актерам с репутацией предстояло решать,
стоит ли им уезжать из Лондона в лучший сезон. Все актеры, достигшие определенного
возраста, лелеют надежду на какой-нибудь чудесный случай, который поставит их в ряд
со знаменитостями, а на гастролях в труппе сэра Джона такой случай вряд ли мог
подвернуться. С другой стороны, гастроли в Канаде могли быть забавны, потому что всем
известно, как там любят сэра Джона. Там они будут играть в больших залах, а заодно
можно будет посмотреть на незнакомую страну.
Для актеров средних лет такая перспектива была привлекательной. Джим Хейли и
его жена Гвенда Льюис уцепились за эту возможность, потому что им нужно было
воспитывать сына и зарабатывать деньги. Франк Мур был заядлым путешественником -
успел побывать в Австралии и Южной Африке, а в Канаду не наведывался с 1924 года.
Гровер Паскин и К. Пенджли Спиккернелл были старыми единомышленниками сэра
Джона и с радостью отправились бы гастролировать с ним хоть в ад. Эмилия Понсфорт
вряд ли получила бы другие предложения, потому что зимой в Вест-Энде почти не было
спроса на величественных старых дам или живописных хрычовок, а в "Олд-Вике", где у
нее прежде был застолблен участочек - желчные старые королевы, - сменился
директор, и новому она не приглянулась.
Но почему Гордон Барнард, который был превосходным премьером, и Фелисити
Ларком, которую наверняка ждало блестящее будущее? Макгрегор объяснил мне, что
амбиции Барнарда не дотягивали до его таланта, а мисс Ларком, умница, хотела
максимально разнообразить свой опыт, прежде чем приступить к покорению Вест-Энда,
чтобы потом уже властвовать там до конца дней. Собрать хорошую труппу было
нетрудно, и я с радостью подписал контракт, по которому должен был исполнять
обязанности помрежа и дублера (без упоминания моей фамилии в программке). Ко
всеобщему удивлению, гению тоже была предложена работа в гастрольной труппе, и он ее
принял. Не считая сэра Джона и Миледи, в труппу набрали восемнадцать актеров, а с
Холройдом и необходимым техническим персоналом общее число отъезжающих
составило двадцать восемь.
Работа не прерывалась ни на минуту. Состоялся показ "Владетеля Баллантрэ", и
хотя многие критики не нашли для пьесы добрых слов, Агат ее поддержал, и мы шесть
недель с успехом играли в Лондоне. Бог ты мой, какая публика! Люди из каких только
дыр не повылезали, чтобы увидеть постановку, и, хотя все они уже видели ее прежде,
насмотреться, казалось, не могли. "Все равно что подглядывать в глубокую бездну
времени", - сказал гений, и даже я чувствовал, что, когда мы сыграли эту сильную,
захватывающую, но странным образом патриархальную вещь, театр в некотором роде был
отброшен на тридцать лет назад.
Каждый день нас созывали на репетиции, чтобы подготовить пьесы к гастролям. Ах,
что это были за пьесы! "Лионская почта", "Корсиканские братья" - и там, и там я был
дублером сэра Джона - и "Розмари" - небольшая пьеска с минимумом декораций,
необходимая для того, чтобы разнообразить репертуар, составленный преимущественно
из крупных вещей, требовавших кучу декораций и десятки костюмов. "Розмари" мне
особенно нравилась, потому что в ней я выступал не дублером - я эффектно появлялся
на ходулях. Ох и пришлось нам попотеть! Здорово доставалось молодым, кому за
несколько дней нужно было выучить одну-две роли, а при этом еще и работать полных
восемь часов. А вот у Мура, Спиккернелла, Паскина и мисс Понсфорт, которые играли в
этих мелодрамах не первый год, текст от зубов отскакивал. Что же касалось сэра Джона и
Миледи, то они были счастливы дальше некуда, а никто не бывает так убийственно
требователен и неутомим, как счастливый актер.
Я сказал, что мы работали по восемь часов? Холройд, Макгрегор и я горбатились
гораздо больше, потому что три пьесы, которые добавлялись к "Скарамушу" и
"Владетелю", нужно было извлечь из запасников, обновить и подготовить к гастролям. Но
наконец все было закончено, и в субботу вечером, упаковав все необходимое, мы дали
последний спектакль в Лондоне, чтобы во вторник отплыть в Канаду.
Не забыть бы упомянуть обходном незначительном событии. Уже перед самым
отплытием на представление "Владетеля" пришла матушка гения, и мне выпало показать
ей гримерную сэра Джона. Она была славная маленькая женщина - ничуть не похожа на
мать столь блистательного деятеля, - и, когда мы вошли в дверь гримерной, она,
казалось, готова была упасть в обморок при одной мысли о том, что в этих стенах бывает
великий человек. Мне было жаль ее. Наверно, нелегко быть матерью вундеркинда, и у нее
был скромный вид женщины, которая не может поверить в свое счастье.
Тут Айзенгрима прервал Роланд Инджестри, который в последние полчаса явно был
не в своей тарелке:
- Магнус, если уж вам так хочется выставить в дурацком свете меня - пожалуйста,
не возражаю, тешьтесь на здоровье. Но, думаю, вы могли бы оставить в покое мою
бедную старую матушку.
Магнус изобразил удивление:
- Но, любезный, это невозможно. Я изо всех сил старался сохранить ваше лицо, не
называя вас. И выдавать вашу тайну в мои намерения вовсе не входило. Я мог бы и
дальше называть вас "гений", хотя в труппе у вас были другие прозвища. Некоторые
звали вас "Студент", намекая на ваше кембриджское образование, другие предпочитали
местоимение "Он", потому что вы, случалось, принимая шутливо-скромный вид,
говорили о себе в третьем лице: "Он", тогда как из вашей души рвался крик: "Я, я,
великолепный Я!" Но совсем не упомянуть вас или вашу матушку я никак не могу,
потому что она помогла мне в вас разобраться, и в результате вся история гастролей сэра
Джона приобрела особый оттенок.
- Ладно, Магнус. Я был глупый молодой осел - признаю. Но разве не
позволительно человеку в молодости побыть ослом год-другой, когда весь мир, кажется,
открыт ему и ждет его? Если у вас было трудное детство, это еще не значит, что те, кому
повезло чуточку больше, были полными дураками. Вы-то представляете, как сами
выглядели в те дни?
- Нет, не представляю. Но я вижу, вам не терпится поделиться этим наблюдением.
Пожалуйста, я слушаю.
- И поделюсь. Вам никто не доверял, и все вас ненавидели, потому что считали
наушником, как вы сами и сказали. Только вы не добавили, что и в самом деле были
наушником и докладывали Макгрегору о малейших нарушениях дисциплины - кто
пришел в театр после объявления получасовой готовности, кто во время представления
пригласил к себе в гримерную знакомого, кто наблюдал из-за кулис за сэром Джоном,
хотя тот запрещал это делать, и все остальное, что вам удавалось подсмотреть и
подслушать. Но даже на это можно было бы закрыть глаза - ну исполняет человек свои
служебные обязанности, - если бы вы не были так отвратительны: на лице всегда
улыбочка, как у черта из пантомимы, всегда за милю несет каким-то дешевым бриолином,
всегда вприпрыжку мчитесь открывать дверь Миледи, а уж хвост задираете!.. ну как не
возгордиться этим грошовым жонглированием и прыжками на канате. Если хотите знать,
вы были весьма паскудной личностью.
- Очень может быть. Но если вы думаете, что я был доволен собой, то глубоко
ошибаетесь. Ничего подобного. Я пытался научиться другому образу жизни...
- Вот уж точно! Вы пытались быть сэром Джоном на сцене и вне ее. Ну и жалкое
же зрелище вы собой представляли! Двигались как заводная кукла, потому что Франк Мур
тщетно пытался научить вас правильной ходьбе, а длинные набриолиненные волосы
разделяли пробором посредине, потому что сэр Джон был последним актером на свете с
такой прической. А одевались вы так, что над вами кошки смеялись, потому что сэр Джон
носил всякий эксцентричный хлам, модный во времена осады Мафекинга.
- Вы думаете, я выглядел бы лучше, если бы брал за образец вас?
- Как актер я был не подарок. Не думайте, что я этого не знаю. Но я, по крайней
мере, жил в тысяча девятьсот тридцать втором году, тогда как вы обезьянничали, взяв за
образец человека, который все еще жил в тысяча девятьсот втором. И если бы не этот ваш
мистический вид, вы были бы полным уродом.
- Это вы правы - мистический вид у меня и в самом деле был. Не забывайте, меня
же звали Мунго Фетч. А у фетчей просто не может не быть мистического вида.
Тут в разговор вмешался Линд.
- Друзья, - сказал он, призывая на помощь всю свою шведскую учтивость, -
давайте не будем ссориться из-за этих старых обид, которые давно быльем поросли. Вы
теперь совершенно другие люди. Вспомните, Роли, чего вы смогли достичь как романист
и радиоведущий. "Он", "Гений", "Студент" - все это похоронено под вашими
достижениями. А вы, мой дорогой Айзенгрим, у вас-то что за причины испытывать к
кому-либо горькие чувства? Вы, кажется, добились в жизни всего, чего желали. Включая,
как я теперь понимаю, и еще одно великое достижение: взяли себе за образец
великолепного актера старой школы и все, что узнали, поставили на службу своему
собственному искусству, которое расцвело необыкновенно. Вы, Роли, хотели стать
литератором - и стали. Вы, Магнус, хотели стать сэром Джоном, и, кажется, вам это
удалось, насколько это вообще возможно...
- Ему это удалось в значительно большей степени, чем возможно, - выплюнул
Инджестри, который все не мог успокоиться. - Вы съели старика. Скушали с потрохами.
Все это видели - вы принялись за него с первого же дня гастролей.
- Все видели? - переспросил Магнус и так и расцвел. - Не думал, что это было
так очевидно. Но вы все же преувеличиваете. Я просто хотел быть похожим на него. Я вам
уже говорил: я пошел в обучение к эгоизму, когда понял, что это качество бесценно.
Невозможно украсть чужое "эго" - но у него можно многому научиться; вот я и учился.
А у вас сделать это не хватило ума.
- Мне было бы стыдно подхалимничать, как это делали вы, чем бы это потом ни
увенчалось.
- Подхалимничать? Какое неприятное слово. Я смотрю, Инджестри, вы так ничему
и не научились в нашей труппе. А ведь ходили на те же репетиции и представления
"Владетеля Баллантрэ", что и я. Вы не помните тот великолепный момент, когда сэр Джон
в роли мистера Генри говорит своему отцу: "Для всего можно найти парные слова: слово,
которое возвышает, и слово принижающее. Моему брату не победить меня словами".
Ваше слово для описания моего отношения к сэру Джону - подхалимаж, мое -
подражание. Я думаю, мое - лучше.
- Ваше слово - бесчестное. Вашим подражанием, как вы его называете, вы просто
сожрали старика. Даже косточки обглодали. У вас все пошло в дело. Это был
омерзительный процесс.
- Роли, он был моим кумиром.
- Ну да, а быть вашим (таким, каким вы тогда были) кумиром означало посадить
себе на шею кошмарного вампира - вы пожирали его индивидуальность и его душу,
потому что иной души, кроме актерской индивидуальности, у него не было. Вот уж точно:
вы были двойником; такого двойника прекрасно поняли бы Достоевский и По. Когда мы
встретились в Зоргенфрее, я почувствовал в вас что-то знакомое, а когда вы начали
играть, я сразу же понял в чем дело: вы были фетчем сэра Джона. Но клянусь, только
сегодня, когда мы сели за этот столик, я понял, что вы - Мунго Фетч.
- Удивительно! Я узнал вас, сразу же, хотя вы за прошедшие сорок лет и приобрели
какие-то пиквикские черты.
- И только и ждали случая, чтобы нанести мне удар в спину?
- Удар в спину! Все время эти преувеличения. Неужели у вас нет чувства юмора,
мой милый?
- Юмор в руках такого человека, как вы, это отравленный клинок. Люди говорят о
юморе так, словно это сплошное удовольствие. Кусочек сахара в кофе жизни. У каждого
свой юмор, а ваш - все равно что гнилым ногтем царапнуть по коже.
- Господи ты боже мой, - обронил Кингховн.
Инджестри - бледный как мел - повернулся к нему:
- Это что еще должно значить?!
- То, что и значит. Господи ты боже мой! Уж эти мне умники, что так тонко
чувствуют слова, - ни себе, ни другим не дадут ни минуты покоя. В чем, собственно,
дело? Вы знали друг друга в молодости и не очень друг другу симпатизировали. И вот
теперь Роли бросает все эти трескучие обвинения - вампиры, гнилые ногти, а Магнус
подзуживает его, чтобы он выставлял себя дураком и провоцировал драчку. Здорово, мне
нравится. Отличный подтекст - ну так продолжайте, не томите душу. Мы добрались до
того момента, когда матушка Роли отправилась с визитом за кулисы. Я хочу узнать, что
было дальше. Мысленно я это прекрасно представляю: цвет, ракурс, освещение - все.
Продолжайте и оставьте все личное. Никакой реальности оно не имеет - кроме той, что
могу придать ему я или кто-нибудь вроде меня, а меня в настоящий момент эта
субъективная дребедень не интересует. Мне нужен сюжет. Входит матушка Роли. Что
дальше?
- Уж если матушка Роли - такая деликатная тема, может быть, сам Роли вам и
расскажет, - сказал Айзенгрим.
- И расскажу. Моя мать была очень славной старушкой, хотя я в то время по
глупости и недооценивал ее. Как объяснил Магнус, я тогда был о себе слишком высокого
мнения. Это беда университетского образования. Молодой человек в университете живет
в тепличных условиях, а потому так легко и теряет всякое представление о реальности.
Мои родители были отнюдь не голубых кровей. Отец владел антикварной лавкой в
Норвиче и был вполне доволен этим, поскольку достиг большего, чем его отец, который
держал мебельную лавку и похоронную контору одновременно. Оба мои родителя
восхищались сэром Джоном. Они стали его поклонниками задолго до того времени, о
котором разговор, даже до Первой мировой. И они сделали одну чудную вещь, которая
привлекла к ним его внимание. Они обожали "Владетеля Баллантрэ". Это была их пища
духовная - всякие старинные штучки, романтика. Я искренне верю: им нравилось
продавать антиквариат, потому что они считали это романтичным. В молодости они
ходили на "Владетеля" раз десять и так любили его, что записали всю пьесу по памяти -
не думаю, что запись была точной, но так или иначе они сделали это и послали рукопись
вместе с восторженным письмом сэру Джону. Что-то вроде дани восхищения от
поклонников, чью тусклую жизнь он соизволил осветить. В молодости я в это даже
поверить не мог. Теперь-то я кое-что понимаю. Поклонники, чтобы хоть как-то
приблизиться к своему кумиру, делают самые странные вещи.
Сэр Джон написал им в ответ любезное письмо, а когда оказался в Норвиче,
заглянул в их лавку. Он любил антикварные вещицы и повсюду их покупал. Я думаю, его
интерес к старине был чисто романтического свойства, как и у моих родителей. Они не
уставали рассказывать о том, как он пришел в их лавку, поинтересовался парой старинных
кресел и наконец спросил, не они ли прислали ему рукопись. Для них, поверьте, это был
самый счастливый день в жизни. И после этого если в лавке появлялось что-то в его вкусе,
они ему сообщали, а он нередко покупал эту вещицу. Вот почему иначе как жестокостью
то, что он сделал, не назовешь: поддел меня насчет того, как следует переносить кресла, а
потом отпустил эту остроту насчет лавки. Он знал, что делает мне больно.
Как бы то ни было, но мама не помнила себя от счастья, когда выхлопотала мне
работу в труппе сэра Джона. Наверно, думала, что он станет моим покровителем. Отец к
тому времени уже умер, и доходов от лавки вполне хватало для нее, но, уж конечно, не
для меня, правда, я так или иначе вознамерился стать писателем. Признаюсь, моему
самолюбию польстило, когда он попросил меня сделать для него литературную работу.
Конечно, работа была не ахти что, как бы я там ни пытался распускать хвост перед Одри
Севенхоус, но все мы в свое время грешили глупостью. Если бы мне хватило мудрости
воспротивиться напору хорошенькой девушки, то я был бы ушлый маленький прощелыга
вроде Мунго Фетча, а не телок, который набрался в Кембридже всякой премудрости, а о
реальной жизни и понятия не имел.
Узнав, что я еду в Канаду в труппе сэра Джона, матушка приехала в Лондон
проститься; а еще ей хотелось увидеть своего кумира. К стыду своему, я ей сообщил, что
самому мне приехать в Норвич не удастся, хотя наверняка мог выкроить время. Она
привезла сэру Джону в подарок изумительную рельефную миниатюру - портрет Гаррика
в технике энкаустики. Не знаю, где она его откопала, но стоил он фунтов, по меньшей
мере, восемьдесят. Она отдала ему этот портрет и попросила (такими словами, что я не
мог сдержать краску стыда) позаботиться обо мне за границей. Должен сказать, старик
был очень мил; он ответил, что я, по его мнению, не нуждаюсь в опеке, но если мне
понадобится, он всегда будет рад поговорить со мной.
- Одри Севенхоус всем рассказывала, будто ваша матушка просила Миледи
приглядывать, чтобы вы не забывали надевать на ночь шерстяные носки - как-никак,
едете в арктическую канадскую глушь, - сказал Айзенгрим.
- Это меня не удивляет. Одри была настоящей сучкой; она выставляла меня
дураком. Но мне плевать. Предпочитаю слыть дураком, нежели пройдохой. Но могу вас
заверить, о носках ни слова не было сказано. Моя матушка не была высокоумной
женщиной, но и глупой она отнюдь не была.
- Значит, в этом у вас передо мной преимущество, - сказал Магнус, улыбнувшись
самой обаятельной из своих улыбок. - Боюсь, моя мать была больше чем глупой.
Впрочем, я вам уже об этом говорил. Она была безумной. Так что, может, будем снова
друзьями, Роли?
Он протянул руку над столиком. Сделано это было совсем не по-английски, и я
никак не мог понять, насколько Магнус искренен. Но Инджестри вытянул руку в ответ, и
по его виду было совершенно очевидно, что он намерен положить конец ссоре.
Официанты начали со значением поглядывать на нас, а потому мы перебрались
наверх в наш дорогущий номер, где у каждого была возможность воспользоваться
туалетом. Киношников ничто не могло сбить с панталыка. Они были исполнены
решимости выслушать историю до конца. А потому после недолгой паузы - прямо как
театральный перерыв - мы снова собрались в огромной гостиной, и, судя по всему, Роли
и Магнус намеревались продолжить рассказ дуэтом.
Я был доволен, как всегда, когда выдается возможность увидеть в новом свете моего
старого друга Магнуса Айзенгрима или узнать о нем что-то прежде неизвестное. Меня
немного смущало, однако, молчание Лизл, которая за все время в ресторане не проронила
ни слова. Но молчание ее объяснялось отнюдь не застенчивостью. Чем меньше она
говорила, тем явственнее было ее присутствие за столом. Я знал Лизл слишком хорошо, и
только ждал - когда же ее прорвет. Хотя она и помалкивала, чувства ее переполняли, и я
не сомневался: ей найдется что сказать, дай только время. Ведь, если уж на то пошло,
Магнус в самом буквальном смысле был ее собственностью: жил в ее доме, считал этот
дом своим, делил с ней постель и принимал как должное ее ни на что не похожие
любезности. И при этом он всегда отдавал себе отчет в том, кто истинный хозяин в
Зоргенфрее. Что думает Лизл, слушая это саморазоблачение Магнуса перед
киношниками? В особенности теперь, когда выяснилось, что ме
...Закладка в соц.сетях
