Жанр: Фантастика
Мир чудес (дептфордская трилогия 3)
...жду ним и Инджестри
существует старая вражда?
А что думал я, промыв зубные протезы и, прежде чем вставить на место, тщательно
протирая их столь обильными в "Савое" льняными салфетками? Я думал, что хочу
получить все возможное от этой чужой жизни. Я хотел поскорее отправиться в Канаду
вместе с сэром Джоном Тресайзом. Я знал, что такое Канада для меня. А чем была Канада
для него?
6
Когда я вернулся в гостиную, Роли был уже на борту судна, плывущего в Канаду.
- Меня среди прочего приводило в смущение (как легко молодые приходят в
смущение!) и то, что моя дорогая матушка одарила меня в дорогу огромным шерстяным
шотландским пледом. Вся труппа изводила Макгрегора, требуя сказать, как называется
этот рисунок. Макгрегор, поразмыслив, сообщил, что эта клетка называется "охотник
Коган". С тех пор этот плед так и называли: охотник Коган. Мне он не понадобился,
потому что в каютах стояла невыносимая жара, а сидеть на палубе и получать от этого
удовольствие было уже поздновато - сезон закончился.
Матушка так суетилась, когда приехала проститься, что на гастролях труппа с
напускной озабоченностью опекала меня, - это стало чем-то вроде игры. В игре этой не
было никакой желчи (если не говорить о Чарльтоне и Вудсе - те были настоящими
ехиднами) - одно озорство, которое тем труднее было выносить, что в глазах Одри
Севенхоус я хотел выглядеть триумфатором. Но матушка совсем некстати снабдила меня
Канадским Бедекером издания 1922 года, который каким-то образом оказался в ее лавке;
хотя этот путеводитель и устарел, многие просили его на денек-другой и черпали оттуда
сведения о том, что канадское правительство выпустило четырехдолларовую купюру, что
проводники спальных вагонов ожидают от вас чаевых не меньше чем двадцать пять
центов в день, что вагон с охранниками на канадских железных дорогах называется
камбуз, и массу других полезных фактов.
Труппа, возможно, и считала меня смешным, но они и сами являли собой
странноватое зрелище, когда перед отплытием из Ливерпуля собрались на палубе, чтобы
сняться всем вместе для рекламы. За время поездки было отснято немало таких общих
фотографий, и на каждой из них бросались в глаза эксцентричные вещицы - диковинное
дорожное пальто Эмилии Понсфорт (за глаза это называлось "одежда разноцветная"),
отчаянная мужская шапка, которую Гвенда Льюис пристегивала к волосам булавкой,
чтобы быть в готовности к катаклизмам Нового Света, меховая шапка К. Пенджли
Спиккернелла, который уверял всех, что такие шапки с ушами абсолютно de rigueur*
[Необходимы (фр.).] в Канаде зимой, огромная курительная трубка Гровера Паскина с
чашечкой, в которую вполне вместился бы стакан для бренди, стильная фетровая шляпа и
бархатный шарф (в стиле времен короля Эдуарда) Юджина Фитцуоррена. Хотя
безвкусица викторианских лицедеев давно ушла в прошлое, эти актеры вели себя так, что
ни за кого другого принять их было просто невозможно - только за актеров.
Когда Холройд собирал нас для очередной из этих обязательных фотографий, сэр
Джон и Миледи непременно приходили последними, удивленно улыбаясь, словно меньше
всего в жизни ожидали, что их сейчас будут снимать, и словно присоединялись к нам
только для того, чтобы потешить компанию. Сэр Джон в Канаде был не новичок - он
носил солидное пальто реглан, по-актерски просторное и, как уже говорил наш друг, со
слегка укороченными рукавами, чтобы демонстрировать свои красивые руки. На Миледи
была шуба, как то и полагается супруге актера, удостоенного рыцарского звания. Что это
за мех, никто не знал, но шуба была очень меховая, мягкая и по виду стоила немалых
денег. На голову она нахлобучивала эдакую шляпку cloche* [Колпак; колокольчик (фр.).],
которые были тогда в моде, - из волосистого фиолетового фетра. Не думаю, что она
сделала лучший выбор: глаз ее почти не было видно, а ее длинный, похожий на утиный
клюв нос торчал из-под полей.
Но ни на одной - уверяю вас: ни на одной - из этих фотографий вы не увидите
Мунго Фетча. Кто ему запретил? Кто решил, что молоденький сэр Джон, неизменно
одетый в слишком обтягивающие и ладно скроенные костюмы, не должен присутствовать
на этих фотографиях, которые всегда печатались в канадских газетах под заголовком:
"Сэр Джон Тресайз и его лондонская труппа, включающая и мисс Анетт Делабордери
(леди Тресайз), после триумфального сезона в Вест-Энде гастролируют в Канаде".
- Такое решение диктовалось здравым смыслом, - сказал Магнус. - Меня это
мало волновало. Я, в отличие от вас, Роли, знал свое место.
- Справедливо. Абсолютно с вами согласен. Я своего места не знал. У меня было
впечатление, что выпускник Кембриджа всюду на месте, что он ни в каком обществе не
потеряется. Я не сообразил, что в театральной труппе (да и вообще в любом творческом
сообществе) положение человека определяется талантом, а искусство в этом
демократическом мире - вещь, безусловно, аристократическая. А потому я всегда
держался по возможности ближе к Одри Севенхоус и даже перенял у Чарльтона манеру
стоять чуточку боком, чтобы демонстрировать мой профиль, который, как я понимаю
теперь, лучше было бы прятать подальше. Я был ослом. Ах, каким же рафинированным и
хвастливым ослом я был, и не думайте, что потом я не корил себя за это.
- Хватит нас кормить баснями о том, каким ослом вы были, - сказал Кингховн. -
Даже я чувствую, что это английская уловка, призванная смягчить наше неодобрение.
"Ах, - скажу я, - какой милый парень. Вот, говорит, что он осел; это надо же. Да если
бы он и в самом деле был ослом, то никогда бы этого не сказал". Но я прожженный
европеец и думаю, вы и на самом деле были ослом. Будь у меня машина времени, я бы
перенесся в тридцать второй год и влепил бы вам хорошего пинка. Но поскольку мне
этого не дано, скажите, зачем вас пригласили на гастроли. Актером вы явно были
неважным, а в качестве переносчика кресел толку от вас было и того меньше. Зачем комуто
нужно было платить вам деньги и брать на прогулку в Канаду?
- Гарри, вам нужно выпить. В вас говорит брюзга-пьяница, у которого отобрали
бутылку. Не волнуйтесь, скоро наступит непременное и запланированное время коктейля,
и тогда к вам вернется ваше добродушие. Меня пригласили в качестве секретаря сэра
Джона. Предполагалось, что я должен буду делать всю рутинную работу, писать
поклонникам письма, которые он будет подписывать, а еще - продолжать Джекила и
Хайда.
Если воспользоваться расхожим выражением, то в этом-то и была зарыта собака. Я,
понимаете ли, думал, что должен написать сценарий на основе стивенсоновской истории,
а Магнус уже говорил, что я набрался всяких идей о Достоевском и масках. Я нередко
цитировал Стивенсона сэру Джону: "Я беру на себя смелость предсказать, что в конце
концов человечество окажется всего лишь общиной, состоящей из многообразных,
несхожих и независимых друг от друга сочленов". Я повторял ему эти слова и умолял
позволить мне вывести несхожих сочленов на сцену в масках. Он же в ответ покачивал
головой и говорил: "Нет, дружок, ничего из этого не выйдет, моей публике это не
понравится". Тогда я подступал к нему с другой цитатой, в которой Джекил говорит о
"тех желаниях, что я тайно вынашивал, а недавно начал удовлетворять". Как-то раз он
спросил, что я имею в виду. Я имел в виду много всяких фрейдистских заморочек:
мазохизм, садизм, всякие изыски с девицами. Но его викторианский дух лишь
ожесточился при этих словах. "Омерзительный бред", - только и сказал он.
В первый период нашей совместной работы мне даже хватило наглости просить его
отказаться от Джекила с Хайдом и позволить мне сделать сценическую версию "Дориана
Грея". Тут сэр Джон просто взвился. "Никогда при мне не упоминай этого человека, -
сказал он. - Оскар Уайльд получил дар Божий и зарыл его на помойке. Лучшее, что мы
можем для него сделать, - это забыть его имя. К тому же моя публика не желает об этом
слышать". А потому я погряз в Джекиле с Хайдом.
Погряз в еще большей степени, чем мне думалось вначале. За сто лет до меня, в
самом начале их совместной карьеры, сэр Джон и Миледи сами - собственными
невинными перьями - нацарапали "Владетеля Баллантрэ". Они вплоть до мельчайших
деталей прописали сценарий, потом нашли какого-то литературного поденщика, который
состряпал диалоги. К своему ужасу я обнаружил, что они проделали то же самое еще раз.
Они составили план Джекила с Хайдом и хотели, чтобы я заполнил его словами. А сэр
Джон имел нахальство сказать, что они еще пройдутся по моей писанине, чтобы придать
ей блеск. Два этих шута гороховых будут придавать блеск тому, что напишу я! Но я им не
какой-то там литературный поденщик. Я окончил Кембридж по курсу английской
литературы и был вторым по успеваемости на своей параллели. А мог бы и первым, пойди
я на поводу у господствующей идеологии и повторяй как попка все, что должно, начиная
от Беовульфа и до наших дней. И не смейтесь. Я был молод и не лишен амбиций.
- Но лишены театрального опыта, - сказал Линд.
- Возможно. Но дураком я не был. Почитали бы вы сценарий, который сляпали сэр
Джон и Миледи. Стивенсон, наверно, в гробу перевернулся. Вы ведь читали "Странный
случай с доктором Джекилом и мистером Хайдом"? Это ужасающе письменная книга. Что
я имею в виду? У нее чисто повествовательный характер - выдерните оттуда сюжет, и
ничего не останется. Какой-то тип пьет пенистую жидкость, цвет которой изменяется с
прозрачного на пурпурный, а потом на зеленый - на зеленый: вы можете себе
представить что-нибудь более нелепое? - и становится своим собственным злобным alter
ego*. [Второе "я" (лат.).] Я уселся за работу, намереваясь изыскать способ вдохнуть
жизнь в эту сценическую версию.
Маски могли бы здорово выручить. Но эта парочка зацепилась за то, что, по их
мнению, было основным дефектом оригинала: отсутствие героини. Вы только представьте
себе! Что на это скажут поклонники мисс Анетт Делабордери? А потому они сочинили
историю, в которой у доктора Джекила есть тайная любовь. Друг его юношеских лет
женился на девушке, в которую всем сердцем был влюблен Джекил, а девушка, выйдя
замуж, обнаружила, что всем сердцем влюблена в Джекила, который благородным
образом продолжает ее обожать. А муж пошел по дурной дорожке - спился.
Душераздирающий ход самопожертвования, который оказался беспроигрышной картой во
"Владетеле".
Чтобы отвлечься от своей погубленной любви, доктор Джекил занялся химией и
таким образом открыл "роковое питье". Затем муж той, в которую всем сердцем влюблен
Джекил, умирает от запоя, и она обретает свободу. Но к этому времени Джекил уже не
может обходиться без "рокового питья". Он выпил столько этой дряни, что может в
любой самый неподходящий момент издать вопль и сморщиться до размеров Хайда. А
потому он не может жениться на той, которую любит все сердцем, и не может сказать ей
почему. И вот душещипательная финальная сцена: он заперся в своей лаборатории,
потому что превратился в Хайда, а превратиться снова в Джекила уже не в силах, потому
что кончились ингредиенты, из которых он готовил свое "р. п." Та, которую он любит все
сердцем, подозревает какую-то гнусность и зовет дворецкого с лакеем взламывать дверь;
Джекил слышит удары в дверь, и его охватывает ужас, но последним сверхъестественным
усилием, цепляясь за свое лучшее "я", он заставляет себя сделать единственный
благородный выбор. Он принимает яд и испускает дух, а в этот момент та, которую он
любил все сердцем, врывается в комнату. Безудержно рыдая, она обнимает тело Хайда, и
сила ее любви такова, что тот снова превращается в прекрасного доктора Джекила, в
последнюю минуту вырванный из лап смерти.
- Сильный конец, - сказал я. - Не понимаю, на что вы жалуетесь. Жаль, что я не
видел этой постановки. Я хорошо помню Тресайза. Он бы сделал из этого конфетку.
- Вы мне морочите голову, - сказал Инджестри, укоризненно глядя на меня.
- Ничуть. Хорошая, крепкая мелодрама. Вы пересказали пьесу в шутливом тоне,
потому что хотели нас посмешить. Но, думаю, такая пьеса могла бы иметь успех. Вы что,
так и не попробовали?
- Как же - попробовал. Пробовал на протяжении всех канадских гастролей. Я
работал до изнеможения, как только мне удавалось улучить свободную минуту, а потом
показывал домашнее задание сэру Джону, который делал в нем пометы своим паучьим
почерком. Он без конца повторял, что я не умею эффективно пользоваться словами, а сам
писал три предложения там, где вполне достаточно одного.
Я испробовал все, что мне было известно. Помню, как-то вечером я, лежа на полке в
удушающе жарком вагоне канадского поезда, задал себе вопрос: а что бы на моем месте
сделал Олдос Хаксли? И тут мне пришло в голову, что Олдос воспользовался бы так
называемым методом дистанцирования, то есть написал бы все в лоб, но словами с
ироническим оттенком, чтобы чуткий зритель понял: пьеска эта имеет двойное дно и
может восприниматься как смешная пародия. И вот я попробовал сцену-другую написать
в этом ключе, и думаю, что сэр Джон так никогда и не заподозрил мистификации. Он
только вычеркнул все красноречивые определения, и снова передо мной была мелодрама.
Никогда не встречал человека с таким убогим литературным вкусом.
- А вам никогда не приходило в голову, что он просто хорошо знал свое дело? -
спросил Линд. - Насколько мне известно, публика не очень падка на вещи с двойным
дном. Я наилучшим образом добивался нужного мне эффекта, говоря все в лоб.
- Прямо в точку, - сказал Кингховн. - Когда Юргену нужно двойное дно, он мне
подмигивает, и я ставлю камеру чуть наискосок, а иногда делаю расфокусировку - и вот
вам, пожалуйста, двойное дно.
- Вы говорите мне об этом сегодня, - сказал Инджестри, - и, видимо, вы правы.
По-своему, на нелитературный лад. Но тогда, кроме сэра Джона, мне никто ничего не
говорил, и я видел, как он изображает долготерпение, давая возможность невидимой
публике, для которой он играл вне сцены, вволю насладиться этим зрелищем:
обаятельный актер сносит глупости юного тупицы. Но будьте уверены, в мою защиту
тоже нашлось бы что сказать. Правда, я уже говорил, что был ослом. Неужели я так и
останусь непрощенным?
- Это вопрос чисто богословского свойства, - сказал я. - "Божеские законы не
имеют срока давности".
- Бог ты мой! Неужели вы это помните? - воскликнул Инджестри.
- О да. Я, видите ли, тоже читал Стивенсона, а это пронзительное замечание как раз
и сделано в "Джекиле и Хайде", так что вы, конечно, с ним знакомы. Неужели глупости,
совершенные нами даже в самые первые годы жизни, никогда не будут прощены? Меня
частенько мучает этот вопрос.
- К черту ваше богословие! - сказал Кингховн. - Продолжайте рассказ.
- Гарри давно пора выпить, - сказала Лизл. - Я позвоню, чтобы нам что-нибудь
принесли. К тому же мы вполне можем пообедать здесь, как вы думаете? Я сама выберу.
Когда она удалилась в спальню, чтобы сделать оттуда заказ по телефону, Магнус
вперил внимательный взгляд в Инджестри - словно перед ним было какое-то странное
существо, которое он увидел в первый раз.
- Вы рассказываете о канадских гастролях как о собственной Голгофе, тогда как
они были досконально продуманным мероприятием, - сказал он. - Я полагаю, главной
вашей бедой были безуспешные попытки втиснуть в Джекила с Хайдом роль для
невинной и хорошенькой Севенхоус. Неужели не могли придумать для нее что-нибудь
вроде горничной-наперсницы той, которую Джекил любит всем сердцем. Можно было бы
вложить в ее уста какие-нибудь трогательные слова: "Ах, мадам, у доктора Джекила такой
печальный, такой заблудший вид в последние дни, мадам". Вот это, пожалуй, было бы ей
по силам. Очень средненькая актриса. Не знаете, кстати, что с ней стало? Я тоже. Что
становится со всеми хорошенькими девушками, у которых таланта на медный грош? Они,
кажется, покидают сцену еще до тридцати. Но вообще-то, мой дорогой Роли, на гастролях
много чего происходило. Я вкалывал, как раб на галере.
- Не сомневаюсь, - сказал Инджестри. - Подхалимничали перед Миледи - я
уже говорил об этом. Не хочу вас обидеть. Но до поклонника вы никак не дотягивали, а до
лизоблюда, пожалуй, не упали. Я думаю, "подхалимничали" - самое подходящее слово.
- Ну, подхалимничал так подхалимничал, если это не претит вашему тонкому
литературному вкусу. Я несколько раз говорил, что любил ее, но вы решили не обращать
внимания на мои слова. Любил не в том смысле, что желал, - это было бы нелепо; мне
такого и в голову никогда не приходило - просто хотел служить ей и делать все, что в
моих силах, чтобы она была счастливой. Почему я испытывал такие чувства по
отношению к женщине, которая вполне годилась мне в матери? Ну, это вы сами решайте,
господа дилетанты от психологии, но что бы вы ни придумали, по-настоящему объяснить
мои чувства вы не сможете. Всем этим психологическим объяснениям прискорбно не
хватает понимания подоплеки явлений. Если бы вы, Роли, лучше умели чувствовать и не
были так варварски начитаны, то могли бы увидеть возможности, скрытые в том замысле
Джекила и Хайда. Любовь женщины воскрешает мужчину к жизни и - очищает от зла.
Вот уж действительно совсем немодная для наших дней тема. Настолько немодная, что
подобное вообще кажется абсолютно невероятным. И тем не менее сэр Джон и Миледи,
казалось, знали эту тему не понаслышке. Они были преданы друг другу, как ни одна
другая известная мне пара.
- Как попугаи-неразлучники, - сказал Инджестри.
- Ну, все зависит от личных предпочтений. Может, вам больше нравится пара
старых царапучих котов? Не забывайте, что сэр Джон для огромного числа людей был
символом романтической любви в самом ее возвышенном проявлении. Знаете, что как-то
раз написал о нем Агат? "Он прикасается к женщинам так, словно это камелии". Вы
можете себе представить сегодня актера, который ведет себя на сцене подобным образом?
О них никогда не ходило никаких скандальных слухов, потому что вне сцены они были
неразделимы.
Я думаю, что проник в их тайну. Начинали они, несомненно, как любовники, но
долгое время пробыли и очень близкими друзьями. Это типично? Если и да, то мне с
таким почти не доводилось сталкиваться. Конечно же, они были ужасными
несмышленышами. Сэр Джон и слышать не хотел о том, что Миледи не годится для ролей
молодых женщин, хотя, насколько я знаю, он прекрасно это понимал. А она была
несмышленышем, потому что подыгрывала ему и прискорбным образом не желала
отказываться от ухваток молоденькой девушки. Я ведь был рядом с ними несколько лет, а
вы - только на тех гастролях. Но я помню, как уже гораздо позднее, когда какой-то
журналист затронул эту деликатную тему, сэр Джон с чрезвычайным достоинством и
простотой ответил: "Понимаете ли, мы всегда чувствовали, что наши зрители готовы
закрыть глаза на некоторое возрастное несоответствие между героем и исполнителем,
потому что знают: благодаря нашей игре становится возможным много других
прекрасных вещей".
И знаете, он был прав. Посмотрите на некоторых прим в "Комеди Франсез". Первое
впечатление - ну просто старая карга, но проходит десять минут, игра вам начинает
очень даже нравиться, и вы забываете о наружности, которая не более чем своего рода
символ. Миледи была прекрасной актрисой, но, увы, бедняжка, она очень располнела. Для
актрисы лучше, если она становится как мешок с костями - это всегда можно выдать за
некую элегантность. Полнота - дело совсем другое. Но у нее был такой комедийный дар!
И как он замечательно проявился в "Розмари", где по ее настоянию она играла не
героиню, а характерный персонаж. Милосердие, Роли, милосердие.
- И это вы говорите о милосердии? Человек, который сожрал сэра Джона! Я уже
говорил и могу повторить: вы съели беднягу с потрохами.
- Это вы опять преувеличиваете. Как и с "подхалимажем". Я ведь говорил: я
поступил в ученичество к эгоизму, и если с течением времени (а ведь я был молод, и мне
нужно было думать о карьере) мой эгоизм превзошел его - ну и что? Судьба, дружок?
Неизбежность, кн?
- Боже, не делайте этого! Это так мерзко - в точности, как он.
- Спасибо. Я и сам так думал. И, если хотите знать, работал, чтобы этого добиться.
Вы во время этого путешествия, кажется, неплохо проводили время. Неужели вы не
помните этих каждодневных репетиций - каких только корабельных закутков ни
находил для них старший стюард. Мы с Макгрегором были слишком заняты, чтобы
страдать от морской болезни, а вы себе в этой роскоши не отказывали. Вы недужили даже
в день корабельного концерта. Теперь эти концерты ушли в прошлое. Помощник стюарда
- не успели мы еще отплыть из Ливерпуля - принялся отыскивать таланты среди
пассажиров: дамочек, которые могли бы спеть "Четки", или мужчин, умеющих подражать
Гарри Лодеру. Для этого бедняги театральная труппа на корабле была как дар божий. Под
занавес К. Пенджли Спиккернелл спел "Мелисанду в лесу" и "Танец цветов" (славно
контрастный материалец, по его собственному выражению). Гровер Паскин рассказывал
анекдоты (которые он ненадежно скреплял с помощью "А кстати, вот мне
вспомнилось..."). Сэр Джон продекламировал сон Кларенса из "Ричарда Третьего", а
Миледи выступила с речью, призвав пассажиров сделать взносы в Фонд помощи морякам.
Говорила она с таким обаянием и задором, что сбор был рекордным.
Но это все так, к слову. Мы работали во время перехода, а после того как
пришвартовались в Монреале, работы стало еще больше. На берег мы сошли в пятницу, а
премьера состоялась в понедельник в Театре Ее Величества. Играли мы там две недели,
первую - только "Скарамуша", вторую - "Корсиканских братьев" и "Розмари". Зритель
валом валил - это было началом "триумфальных гастролей", как говорили старые
актеры. Вы не поверите, как нас встречали и как публика принимала все эти
романтические пьесы...
- Я припоминаю несколько довольно прохладных рецензий, - сказал Роли.
- Но прохладных зрителей не было. А это главное. Провинциальные критики
всегда прохладны - им же нужно демонстрировать, что все эти веяния из культурных
столиц им нипочем. А вот публика считала, что мы великолепны.
- Магнус, публика считала, что великолепна Англия. Труппа Тресайза приехала из
Англии, из той самой Англии, которая была в сердце у многих зрителей, из Англии,
которую они покинули в молодости, или из Англии, в которую они ездили в молодости, а
во многих случаях - из Англии, которую они просто воображали себе и хотели, чтобы
она была такой на самом деле.
Даже в тридцать втором году эти мелодрамы были стары как мир, но в каждом зале
находилась горстка людей, которая приходила в восторг от звука английских голосов,
взывающих к благородным чувствам. Представление, что всем якобы нужно только новое,
- это заблуждение интеллектуалов. Многим людям нужно теплое, надежное место, где
время почти не идет вперед, а для многих канадцев таким местом была Англия. Театр
оставался чуть ли не последним оплотом старой колониальной Канады. Вы прекрасно
знаете, что к тому времени сэр Джон уже лет двадцать не наведывался в Нью-Йорк,
потому что там театр такого рода был мертв. Но в Канаде он процветал, потому что был
там не просто театром, а Англией, к которой канадцы питали сентиментальные чувства.
Неужели вы не помните запах нафталина, проникавший на сцену, когда поднимали
занавес, - от всех этих кроличьих мехов и древних фраков на дорогих местах. Еще были
люди, которые выряжались специально для театра, хотя у меня большие сомнения,
выряжались ли они для чего-нибудь другого, ну, разве для полкового бала или еще чегонибудь,
что напоминало им об Англии. Сэр Джон эксплуатировал пережитки
колониализма. Вам это нравилось, потому что вы не знали ничего другого.
- Я знал Канаду, - сказал Магнус. - По крайней мере, ту ее часть, которая
реагировала на "Мир чудес" Уонлесса и шутки Счастливой Ганны. Сэра Джона встречала
другая Канада, но отчасти и та самая. Мы не гастролировали в небольших городках - мы
заезжали только в крупные, где были театры, в которых мы могли развернуться. Но
знакомые мне городки мелькали за окнами, пока мы покрывали на поезде эти бескрайние
тысячи миль. В пути я пришел к выводу, что очень неплохо знаю Канаду. Но кроме того, я
знал, что нравится людям, как их можно заставить раскошелиться и чем питается их
воображение.
Для вас театр был всего лишь грубоватым продолжением кембриджского курса
английской литературы, но театр, знакомый мне, был театром, в котором люди забывают
одно, вспоминают другое и освежают безводные места души. Мы, Роли, оба были
молодые невежды. Вы принадлежали к тому типу невежд, который так боится жизни, что
только и умеет - презирать ее из страха, как бы случайно не полюбить что-нибудь такое,
что не отвечает стандартам горстки людей, которыми он восхищается. Я принадлежал к
тому типу, который не знает почти ничего, что выходит за рамки безвкусицы, жестокости
и уродства, но я не забыл псалмы и жаждал чего-нибудь лучшего, как лань желает к
потокам воды. И я получал лучшее - через пьесы сэра Джона, через благородные
манеры, которых он требовал от членов труппы, через регулярность и честность, с
которыми каждую пятницу выплачивалось жалованье, а мне при этом не нужно было ни
выпрашивать заработанное, ни отдавать его часть какому-нибудь мелкому жулику.
- Вы идеализируете свою молодость, Магнус. Многие в труппе считали, что эти
гастроли - так, забава.
- Да, но еще большее число были честными актерами, которые целиком отдавались
работе. Вы слишком много общались с Чарльтоном и Вудсом, а они были плохими
актерами и так ничего и не добились. Вы были под каблучком у Одри Севенхоус, которая
под стать вам презирала все и вся. Конечно, и у нас была смешная сторона. А в какой
театральной труппе ее нет? Но впечатление, которое мы производили, отнюдь не было
смешным. В нас было что-то такое, в чем нуждались люди. А мы выкладывались для них
в полную силу. Это так не походило на мою жизнь в балагане, где самое главное было
тратить как можно меньше сил.
- Значит, для вас канадские гастроли были временем духовного роста, - сказал
Линд.
- В это время я стал отдавать себе отчет в том, что так
...Закладка в соц.сетях
