Жанр: Фантастика
Мир чудес (дептфордская трилогия 3)
...ствуешь, что это такое, то поймешь, о чем я говорю. Главное - верить своей
спине и забыть, что у тебя есть перед. Не выпячивай грудь или живот, пусть они сами о
себе позаботятся. Доверься своей спине и слушайся ее. И пусть твоя голова гордо сидит на
твоей шее. А ты весь как натянутая струна. Расслабься и не дергайся. Расслабься, но не
так, будто из тебя вытащили все кости! Ты понял!?"
Тут старик схватил меня за шею, словно собираясь придушить. Я вырвался из его
рук, а он рассмеялся.
"Как я и говорил - ты весь натянутая струна. Когда я к тебе прикоснулся, ты
распрямился, как пружина. Ну, а теперь ты попробуй меня придушить".
Я ухватил его за шею, и мне показалось, что голова старика сейчас останется у меня
в руках, - он рухнул на пол и застонал: "Молю, о пощади меня!" Потом он рассмеялся,
как старый псих, наверно потому, что вид у меня был перепуганный.
"Ну, ты понял? Я просто упал и доверился своей спине. Поработай над этим
немного, и нет проблем - ты будешь готов играть с Хозяином".
"И сколько на это уйдет времени?" - спросил я.
"Да всего ничего - лет десять - пятнадцать", - ответил старый Франк и пошел
прочь, довольный розыгрышем, который мне учинил.
Ни пятнадцати, ни десяти лет у меня не было. У меня оставалась неделя, и большую
часть этого времени я провел в рабстве у Макгрегора, который загружал меня всякими
мелочами, пока сам с Холройдом занимался декорациями и костюмами для "Скарамуша".
Я еще в жизни не видел таких декораций, какие рабочие сцены стали прилаживать к
колосникам. То, к чему я привык в эстрадных театриках, принадлежало совсем другому
миру. Все декорации к постановке сделали братья Харкер. Работали они по эскизам
художника, который точно знал, что нужно сэру Джону. Это теперь я знаю, что декорации
те многим были обязаны французским гравюрам и картинам времен революции, а тогда я
был просто поражен; в них использовались бытовые штрихи конца восемнадцатого века
- сделано это было в нарочито небрежном и ненавязчивом стиле, но в результате
получались изображения, которые дополняли и объясняли постановку, как и красивые
костюмы. Теперь считается, что декорации вышли из моды, но когда их с любовью делали
настоящие театральные художники, они брали за душу.
Действие первого акта разворачивалось возле постоялого двора, и, когда все
декорации были установлены, вы просто ощущали конский запах и аромат полей. Сейчас
много говорят об освещении в театре и даже развешивают неимоверное количество
прожекторов, не пряча их от зрителя, а то вы, не дай бог, еще не обратите внимания как
они высокоартистичны. Но сэра Джона свет беспокоил совсем с другой точки зрения:
декорации сами по себе обеспечивали тонкие световые нюансы, и по падению теней вы
сразу же понимали, какое сейчас время дня, а осветители только высвечивали актеров и
больше всех - сэра Джона.
За все годы, что я проработал с сэром Джоном, постановочное указание осветителям
у него всегда было одно, и те понимали его так хорошо, что Макгрегору и напоминать им
никогда не нужно было. Когда пьеса начиналась, все прожектора включались на две трети
мощности, но перед тем как на сцене появиться сэру Джону, они постепенно
переключались на полную мощность, а потому, когда он выходил, у публики возникало
ощущение, будто они видят (а потому и понимают) значительно лучше прежнего.
Наверно, это эгоизм и пренебрежение к актерам второго плана, но публика сэра Джона
хотела, чтобы он был великолепен, и он делал все возможное, чтобы быть чертовски
великолепным.
Ах, уж эти декорации! В последнем акте, действие которого происходило в
парижском доме известного аристократического семейства, в глубине сцены
располагались декорации с большими окнами - через них вы видели панораму Парижа
времен революции, передававшую (я так и не понимаю, какими средствами) атмосферу
огромного и прекрасного города, погруженного в хаос. Харкеры делали это с помощью
цвета - там преобладал красновато-коричневый со светлыми розоватыми пятнами и
серыми, почти черными тенями. Хотя я был все время занят, но все же, когда эту
декорацию собирали, нашел время поглазеть на нее.
А костюмы! Все костюмы были готовы за несколько недель до премьеры, но когда
их распределили, а гример подготовил парики и началось ансамблевое исполнение на
фоне декораций, мне стало очевидно то, что я полностью проглядел на репетициях. Это
были различия между героями, различия между классами, контраст между духом Калло,
который воплощали бродячие актеры, и явно повседневными костюмами слуг на
постоялом дворе и других второстепенных персонажей, а также превосходство и
неоспоримое достоинство аристократов. А более всего - однозначное главенство сэра
Джона, потому что, хотя одежды на нем и не отличались какой-то особой пышностью,
как, скажем, у Барнарда в роли маркиза, был в них какой-то необыкновенный шик,
который я смог почувствовать, лишь примерив их на себя. Потому что, как вы понимаете,
будучи его дублером, я должен был носить точно такой же костюм, какой был на нем,
когда он появлялся в роли мошенника Скарамуша. Когда я надел этот костюм в первый
раз, мне показалось, что произошла какая-то ошибка, потому что он словно был пошит не
на меня. Сэр Джон показал, что я должен с этим делать.
"Не пытайся спускать рукава, дружок. Они должны быть короткими, чтобы в
выигрышном свете показать твои руки, хм? Пусть они остаются наверху, вот так, а если
ты руками будешь делать то, чему я тебя учил, то все будет сидеть как влитое, э? А
шляпа... она ведь у тебя не от дождя, дружок, а чтобы твое лицо было видно из-под полей,
на их фоне, кн? А штаны - они должны быть в обтяжку. Ты не должен в них садиться, я
тебе плачу не за то, чтобы ты сидел в театральном костюме, а чтобы ты стоял и красовался
ногами. Что, тебе еще не приходилось красоваться ногами? Я так и думал. Так учись
теперь. И не как какая-нибудь дурочка из кордебалета, а как мужчина. Принимай
мужественные позы, но не как мясник какой. И если тебе не нравятся твои ноги, то у них
будет чертовски глупый вид, когда ты пересекаешь сцену на канате".
Я был, что называется, еще зеленый юнец. Наивный-наивный. Хотя тогда я и. не
знал этого слова. Мне было полезно почувствовать себя зеленым. А то я уже начал было
думать, что знаю о мире все. Особенно о мире артистическом. Ведь я выиграл битву за
жизнь в "Мире чудес" Уонлесса и в "Le grand Cirque forain de St. Vite". Я даже втайне
отваживался думать, что о бродячих шоу знаю побольше сэра Джона. И конечно же, я был
прав, потому что знал грязную сторону. А он знал нечто совершенно иное. Он знал, какое
представление о мире бродячих балаганов хочет иметь публика. У меня был небольшой
жизненный опыт, приобретенный дорогой ценой, а у него - художественное
воображение. Моя задача состояла в том, чтобы найти дорогу в его мир и занять там пусть
скромное, но ответственное место.
Мало-помалу я стал понимать, что моя персона довольно важна для "Скарамуша".
Два моих коротких эпизода (когда я жонглировал тарелками и убегал по канату,
показывая нос маркизу) добавляли остроты сатирическому образу, создаваемому сэром
Джоном. Но мне пришлось принять как данность, что моя роль в постановке останется для
всех неизвестной. Публика, конечно, так или иначе дознается, что сэр Джон, который
давно разменял шестой десяток, со времени последней постановки ни в жонглеры, ни в
канатоходцы не вышел, но пусть сначала спектакль их очарует, пусть они сначала увидят,
как их кумир делает все это. О моем существовании никто не знал, но в то же время я был
у всех на виду.
Мне нужно было найти какое-то имя. Афиши с фамилиями актеров уже висели у
театра, а я должен был появиться в программе как помощник Макгрегора, и меня нужно
было как-то назвать. Холройд постоянно напоминал мне об этом. Мое тогдашнее имя -
Жюль Легран - не годилось. Слишком вычурное, сказал Холройд, сразу видно, что липа.
Я пребывал в недоумении. Почему Жюль Легран - сразу видно, что липа? У
некоторых членов труппы были не в пример моему такие имена! Ну, скажем, Юджин
Фитцуоррен - актер со вставными зубами и в парике. Я был готов на что угодно спорить,
что родился он совсем под другим именем. Или К. Пенджли Спиккернелл, поджарый тип
средних лет, чьи глаза с интересом останавливались на моих ногах, когда сэр Джон
говорил о них. Какие родители (пусть даже и не в здравом уме), имея фамилию
Спиккернелл, дали бы своему ребенку имя Катберт Пенджли? А уж если говорить о
вычурности, то как тогда быть со сценическим именем Миледи - Анетт Делабордери?
Макгрегор заверял меня, что это ее настоящее имя и что она с Нормандских островов. Но
почему ее имя вызывало доверие, а Жюль Легран - нет?
Конечно же, я был слишком зелен и не понимал, что нахожусь не на равной ноге с
другими актерами. На сцене я был всего лишь частью трюка, ожившей декорацией, а вне
сцены - помощником Макгрегора, к тому же не очень опытным. Поэтому претенциозное
имя шло мне не больше, чем корове седло. Под каким же именем должен был я
присутствовать в программке?
Холройд поставил этот вопрос ребром, но не передо мной, а перед Макгрегором.
Произошло это между дневной и вечерней репетициями на последней неделе перед
премьерой. Я был поблизости, но мнение мое явно в счет не шло.
"Как ты думаешь назвать своего помощника, Мак? - спросил Холройд. - Времени
не осталось. У него должно быть какое-то имя".
У Макгрегора на лице появилось торжественное выражение.
"Я долго об этом думал, - сказал он. - И мне кажется, что нашел для него кррайне
точное имя. Он ведь что такое в спектакле? Дублер сэра Джона. Только это и ничего
больше. Тень, так сказать. Но дать ему такую фамилию - Шедоу* [Shadow (англ.) -
тень.] - было бы просто нелепо. Такая фамилия бросается в глаза, а этого нам как раз и
не нужно. И куда же нам обратить наш взор..."
Здесь его перебил Холройд, который обычно проявлял нетерпение, когда у
Макгрегора начинался один из его приступов красноречия.
"А почему бы не назвать его Дабл? Дик Дабл. Вот тебе хорошее простое имя, на
которое никто и внимания не обратит".
"Бр-р-р! - сказал Макгрегор. - Дурацкое имя! Дик Дабл! Словно какой-нибудь тип
из пантомимы!"
Но Холройд не был настроен без боя отдавать порождение своей фантазии.
"Нормальное имя - Дабл, - гнул он свое. - У Шекспира есть Дабл. Во второй
части "Генриха Четвертого?". Ты что - не помнишь? "Так старик Дабл умер?" Значит,
там был кто-то с таким именем. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится. Я
его запишу как Ричарда Дабла".
Но Макгрегор был против.
"Нет, нет, нет. Ты парня на посмешище выставишь, - сказал он. - Ты меня
послушай - я все это продумал кр-райне тщательно. Он дублер. А что такое дублер?
Знаешь, в Шотландии, когда я был мальчишкой, у нас было название для таких вещей.
Если ты встречал какое-то существо, похожее на тебя, где-нибудь на улице или в городе,
может быть, в темноте, это был верный знак: тебя ждет несчастье или даже смерть. Не то
чтобы я намекаю на что-нибудь такое в данном случае. Нет-нет. Я часто говорил, что у
Судьбы свои правила и они не годятся для обычной жизни. Так вот, это опасное существо
называлось фетч. А этот парень и есть настоящий фетч, и лучше фамилии, чем Фетч, нам
для него не придумать".
В этот момент к ним присоединился старый Франк Мур, и ему фамилия Фетч
понравилась.
"А имя-то ему какое к такой фамилии дать? - спросил он. - Не просто же Фетч. Не
может же он быть голый, неприкаянный Фетч?"
Макгрегор закрыл глаза и поднял толстую руку.
"Я и об этом подумал, - сказал он. - Фетч - это шотландская фамилия, так что и
имя у него должно быть шотландское, чтобы комар носа не подточил. Лично мне всегда
нравилось имя Мунго. На мой вкус кр-райне мужественно - Мунго Фетч. Ничего лучше
не придумаешь".
Он оглядел собеседников, ожидая аплодисментов. Но Холройд не хотел сдаваться. Я
думаю, ему все еще было жаль своего Дабла.
"А на мой вкус - это что-то варварское. Словно имя какого-то людоедского короля.
Уж если тебе хочется шотландское имя, то почему не назвать Джок?"
На лице Макгрегора появилось брезгливое выражение.
"Потому что Джок - это не имя, а уменьшительное. И это всем известно.
Уменьшительное от Джон. А Джон - вовсе не шотландское имя. Шотландская форма
этого имени - Йен. Если хочешь назвать его Йен Фетч, то я умолкаю. Хотя мне Мунго
нравится куда как больше".
Холройд кивнул мне, словно они с Макгрегором и Франком Муром сделали мне
одолжение, потратив столько времени на обсуждение моей проблемы.
"Ну вот, теперь ты Мунго Фетч, да?" - сказал он и ушел по своим делам, прежде
чем я успел собраться с мыслями и сказать что-либо в ответ.
В этом-то и была моя беда. Я словно бы жил во сне. Я не сидел на месте, был все
время занят, слышал, что мне говорят, и разумно реагировал, но тем не менее пребывал в
каком-то сомнамбулическом состоянии. Иначе разве бы я принял безропотно новое имя,
появившееся на свет в результате некой шутливой перепалки? Причем такое имя, какого
никто в здравом уме себе бы не пожелал? Но, пожалуй, лишь в первые мои дни в "Мире
чудес" Уонлесса я в столь же малой мере был хозяином своей судьбы, в столь же малой
мере осознавал, что творит со мной рок. Словно что-то невидимое влекло меня к чему-то
неведомому. Отчасти моя пассивность объяснялась любовью, ведь я был очарован
Миледи, и у меня даже не хватало разума сообразить, что случай мой - безнадежнее не
бывает, а моя страсть - как ни посмотри, просто нелепа. Отчасти, наверно, свою роль
играло и внезапное материальное благополучие - ведь я регулярно получал сносное
жалованье и питаться мог лучше, чем в течение нескольких месяцев до этого. Также
следовало принимать в расчет изумление, вызванное у меня непростым делом запуска
пьесы в театре и бесчисленными трудноразрешимыми задачами, встававшими передо
мной каждый день.
В качестве помощника Макгрегора я должен был успевать повсюду, а потому видел
все. Будучи склонен к механике, я с удовольствием изучал всевозможные театральные
механизмы; я хотел знать, как организована смена декораций на колосниках и на сцене,
как добивается своих эффектов осветитель и как с помощью сигнальных лампочек
управляет всем этим Макгрегор из своей конуры слева в просцениуме. Я должен был
составить расписание выходов, чтобы мальчик-посыльный - который, кстати, был
отнюдь не мальчик, а старше меня - мог за пять минут до каждого выхода оповещать
актеров о том, что их ждут на сцене. Я наблюдал, как Макгрегор готовит свою
суфлерскую копию пьесы, проложенную листами белой бумаги, со всеми пометами по
свету, звуку и действию. Он гордился этими копиями, а пометы в них вносил красивым
округлым почерком чернилами разных цветов. Каждый вечер его копия надежно
запиралась в сейф, стоявший в его маленьком кабинете. Я помогал реквизитору
составлять список всего, что было необходимо для постановки, дабы самые разные
предметы - от табакерок до вил - были в нужном порядке разложены на подставках для
реквизита за кулисами. Благодаря умению делать или ремонтировать всякие механические
штуковины я снискал благосклонность бутафора. Мы с реквизитором даже придумали
целый маленький номер - кудахтанье стайки кур за кулисами, когда в сцене на
постоялом дворе поднимался занавес. В мои обязанности входило подать К. Пенджли
Спиккернеллу трубу, в которую он залихватски трубил перед тем, как телега с актерами
комедии масок прибывала на постоялый двор. Я должен был подать ему трубу, а потом
принять ее у него и, прежде чем положить назад на подставку для реквизита, вытрясти из
нее слюну К. Пенджли. Моим обязанностям, казалось, нет конца.
Вдобавок мне пришлось научиться гримироваться перед моими короткими
выходами. Я был родом из балагана, а потому не знал ничего другого, кроме как положить
на лицо оранжевато-розовую краску и подчеркнуть брови. С руками и шеей я в жизни
ничего не делал. Я быстро понял, что сэру Джону нужно что-то более тонкое. Его грим
был довольно сложен - ему требовалось не только скрыть признаки надвигающейся
старости, но и подчеркнуть свои выигрышные черты. Эрик Фосс, весьма важная фигура в
труппе, показал мне, что я должен делать, и от него же я узнал, что на руки сэр Джон
всегда накладывает грим цвета слоновой кости, а уши обильно покрывает кармином. Я
пожелал узнать, почему уши должны быть красные. "Хозяин считает, что это признак
здоровья, - сказал Фосс. - И не забывай положить кармин на ноздри изнутри - чтобы
глаза блестели". Я этого не понял, но делал, что мне было сказано.
По поводу грима у каждого актера было собственное мнение. Гордону Барнарду,
чтобы загримироваться, требовалось не меньше часа, и в результате он из довольно
заурядного типа превращался в писаного красавца. А вот Реджинальд Чарльтон
принадлежал к современной школе и гримом не злоупотреблял, чтобы, как он говорил, не
превращать лицо в маску и не терять выразительности. Наш комик Гровер Паскин грим
накладывал чуть ли не совком. Он с академической дотошностью прилаживал на свою
старую гуттаперчевую физиономию бородавки, прыщи и пучки волос. Юджин
Фитцуоррен боролся с надвигающейся старостью и не жалел труда, чтобы его глаза
казались большими и блестящими, а еще он накладывал какие-то белила на свои
искусственные зубы, чтобы те сверкали поярче.
Но удивительнее всех был старый Франк Мур, потому что он стал актером, когда
современного грима еще не было, а использовалась акварель. Он тщательно мыл лицо,
накладывал слой пудры, отчего становился бледным как смерть, а потом с помощью
кисточек наносил поверх пудры краски Ривс из большой коробки, пока не достигал
нужного эффекта. Встретив его за кулисами, можно было подумать, что лицо у него
фарфоровое, но в свете прожекторов эффект был ошеломляющий. Больше всего меня
поражало, как он накладывает тени в глазницах и на ямочках щек - проводя по этим
местам тыльной стороной свинцовой ложки. Это было вредно для кожи, которая со
временем стала у него как у аллигатора, но для театра это, безусловно, было здорово, и он
чрезвычайно гордился тем, что как-то раз удостоился похвалы Ирвинга, который
гримировался точно таким же образом.
Вот так, работая по четырнадцать часов в день и не выходя при этом из
сомнамбулического состояния, я провел последнюю неделю перед генеральной
репетицией, которая изменила всю мою жизнь. Обязанности помрежа я исполнял в
сценическом костюме, но, чтобы не испачкаться, надевал сверху длиннополый белый
халат, а когда подходила очередь "два-два", мне нужно было сбросить халат, нахлобучить
шляпу, поглядеться напоследок в большое зеркало в коридоре перед самой сценой, а
потом нестись назад за кулисы, готовиться к выходу с тарелками. Этот эпизод прошел
гладко, но когда наступило время моего второго выхода, тут я кое-что забыл. Андре-Луи,
прежде чем произнести свою зажигательную речь, снимал шляпу и сдвигал маску
Скарамуша на лоб. Вообще-то это была полумаска, не закрывавшая рта. У нее был
розоватый цвет и очень длинный нос - именно такой ее и нарисовал бы Калло. Когда сэр
Джон сдвигал маску на лоб, обнажая свое красивое и чрезвычайно живописное лицо
убежденного революционера, контраст цветов давал неплохой эффект, а длинный нос,
казалось, увеличивал рост сэра Джона. Но я должен был появиться на канате в маске и,
адресуя презрительный жест маркизу, прикладывать палец к длинному красному носу
маски.
Все шло хорошо до того момента, когда я должен был показывать нос, - и тут я к
своему ужасу понял, что другого носа, кроме собственного, у меня нет. Я забыл надеть
маску! Непростительный промах! А потому, как только во время перемены декораций у
меня выдалась свободная минута и можно было удрать от Макгрегора, я ринулся на
поиски сэра Джона, чтобы принести ему свои извинения. Он стоял в партере, окруженный
друзьями, которые оживленно поздравляли его, и мне вполне достаточно было услышать
несколько фраз, чтобы понять - речь идет о его появлении на канате. Поэтому я
ретировался и стал ждать его возвращения на сцену. Он вернулся, и я, тушуясь, сказал ему
то, что собирался.
С ним в этот момент была Миледи, которая сказала ему: "Джек, было бы безумием
отказываться от этого. Это просто дар Божий. Если этого не заметили Рейнольдс и Люси
Белами, этого не заметит никто. Они тебя сто лет знают, а все равно попались. Разреши
ему выходить без маски". Но сэр Джон был из тех людей, что не прощают ни малейшей
оплошности, даже если это счастливая оплошность. Он уставился на меня суровым
взором.
"Ты клянешься, что это произошло случайно? Может быть, ты сделал это
преднамеренно? Я не допущу никаких интриг в труппе".
"Сэр Джон, клянусь памятью моей матери, это была ошибка", - сказал я. (Странно,
что я это сказал, но именно так давал самые серьезные клятвы Дзовени, а мне в тот
момент нужно было что-то по-настоящему серьезное; вообще-то в то время, о котором
речь, моя мать была жива, и, что бы там ни говорил Рамзи, память ее оставляла желать
много лучшего.)
"Ладно, - сказал сэр Джон, - на сей раз прощается. Теперь, когда будешь
выходить в этой сцене на канат, маску держи на лбу, как я. И зайди-ка ко мне, я тебе дам
урок грима. Ты похож на Гая Фокса. Только я тебя предупреждаю - прецедента из этого
не получится. И если тебе придет в голову еще какая-нибудь умная мысль, лучше сразу
гони ее прочь. В моих постановках - никакой самодеятельности". Он пошел прочь, и вид
у него был рассерженный. Я хотел поблагодарить Миледи за заступничество, но она уже
ушла переодеваться.
Когда я вернулся к Макгрегору, мне показалось, что он как-то странно поглядывает
на меня.
"Ты везунчик, Мунго Фетч, - сказал он. - Только смотри, не оборви хвост своей
птице счастья. Многие актеришки пытались идти таким путем, только вот потом горько
об этом жалели". Я спросил его, что он имеет в виду, но он лишь фыркнул на свой
шотландский манер ("Хут!") и снова погрузился в работу.
Не думаю, что мне хватило бы смелости поднять этот вопрос еще раз, если бы по
окончании репетиции Холройд и Франк Мур не налетели на Макгрегора.
"Ну, что ты теперь скажешь о своем Мунго?" - спросил Франк, и они снова
принялись говорить обо мне так, будто я и не стоял рядом с ними, изучая записи
хронометража.
"Пожалуй, лучше бы ему было дать другое имя, - сказал Макгрегор. - Фетч - это
что-то мистическое, а мне не нужно ничего такого в театре, где я не последняя спица в
колеснице".
Я никогда еще не видел Холройда таким веселым.
"В задницу твое мистическое, - сказал он. - Ты что - не понимаешь? Это же
просто высший класс! Даже близкие друзья Хозяина облапошились. Это называется coup
de theatre*. [Эффектная сценическая неожиданность (фр.).] Что по-французски означает
"чертовски ловкая проделка"".
"Вот уж точно, что по-французски, - сказал Макгрегор. - Мне не нужны эти
скороспелые озарения и трюки с потолка. Любительщина - вот что это такое".
Я не мог молчать.
"Мистер Макгрегор, я не хотел, - сказал я. - Клянусь памятью моей матери".
"Ладно-ладно, я тебе верю и без твоей католической божбы, - сказал Макгрегор. -
Я просто говорю, кончай эксплуатировать это сходство, а то будешь иметь дело со мной".
"Какое сходство?" - спросил я.
"Кончай держать нас за дураков, - сказал старый Франк. - Ты прекрасно знаешь,
что в этом костюме ты просто копия Хозяина. Или я бы сказал - живая копия Хозяина,
каким он был, когда я в первый раз его увидел. Ты что - не слышишь, что тебе говорят?
Я тебе об этом сказал еще две недели назад: вылитый Хозяин. Ты его фетч - нет
вопросов".
"А я что говорю! - вскричал Макгрегор. - Разве я не сказал - мистическое?"
И вот тут-то до меня стало доходить; я был потрясен не меньше Макгрегора. Ах,
какая наглость! Я имею бесстыдство быть похожим на Хозяина!
"И что же мне теперь делать?" - спросил я. Холройд и старый Франк в ответ
принялись хохотать как сумасшедшие.
"Ты просто будь потактичнее, - сказал наконец Холройд. - Тебе повезло. Такого
дублера у Хозяина еще не было, и ты с этого дела какое-то время можешь стричь
дивиденды. Но только будь потактичнее".
Легко сказать - будь потактичнее. Когда твою грудь вдруг начинает распирать
гордыня, быть тактичным - жестокий труд. Не прошло и часа, как мое чувство стыда за
то, что я осмелился быть похожим на Хозяина, уступило место пустому тщеславию. Сэр
Джон был, безусловно, красив, но ведь красивы многие мужчины. В нем было что-то
более важное, чем красота. В нем было благородное величие, делавшее его непохожим на
всех других... Но я-то, как выяснилось, если обстоятельства тому благоприятствовали, не
входил в число этих других. Не стану использовать слово "аристократизм", потому что
его затерли до неприличия, применяя к людям, у которых просто надменный вид.
Возьмите любого политика, наденьте на него особый галстук, вставьте в глаз монокль -
вот вам и аристократ. Сэр Джон не напускал на себя надменности, а его величие не имело
ничего общего с экстравагантностью. Я думаю, это в большой степени объяснялось тем,
что на протяжении своей долгой карьеры сэр Джон жил и дышал романтизмом. Но дело
не могло быть только в этом. А ведь я был его двойником! Когда Мур и Холройд в
"Короне и двух носильщиках" сказали мне, что я похож на сэра Джона, я так толком и не
понял, что они имели в виду. Я знал, что мы одного роста, что мы почти одинаково
сложены, что вообще-то лучше бы и ему, и мне быть повыше, но благодаря длинным
ногам ни он, ни я коротышками не выглядим. В своей жуткой одежде и с балаганной
неотесанностью (внешнее свидетельство той моей жизни и, как следствие, образа
мышления) я и подумать не мог о каком-то сходстве между нами, кроме разве что самого
общего. Но когда мы с сэром Джоном оказались на равных (я имею в виду - одинаково
одеты, в одинаковых париках, на фоне одних и тех же декораций и под светом одних и тех
же прожекторов, где мы дышали одним сладким воздухом романтизма), наше сходство
обмануло даже его друзей. Пол Демпстер, он же Касс Флетчер, он же Жюль Легран -
всем им грош цена - пил этот напиток и глупел на глазах. Просить меня
...Закладка в соц.сетях
