Жанр: Фантастика
Лишь бы не было войны
...могли там у себя допустить распад страны? И
какой страны!
- Из будущего легче судить прошлое. Но там, на месте все казалось иначе. Например,
году эдак в восемьдесят девятом было само собой разумеющимся, что достаточно
сбросить с себя "имперские оковы", провозгласить себя частью "демократического мира",
и в следующие несколько лет экономический бум, ну, быстрый подъем, неминуемо
выведет Россию на первые места в мире но потреблению и производству.
- Вы забыли элементарное правило: борьба за высокий уровень жизни - не наш козырь
в соперничестве с другими империями. Я где-то недавно читал, что первое место в мире
но уровню производства на душу населения занимает Ниппония - 28 тысяч долларов, на
втором - Рейх - 24 тысячи, а на третьем - США - 23 тысячи долларов.
- А у... нас... сколько?
- Подсчет весьма труден, но по курсу в прошлом году было около 11 тысяч долларов на
душу населения. Это при том, что у нас чистое потребление составляет 36%
национального продукта, а в США - 64, и в Рейхе - 52. Это значит, что личное
потребление в СССР в три раза меньше, чем в Рейхе, и в четыре раза меньше, чем в США.
А... у вас?
- В последней энциклопедии я встретил цифру 3 220 долларов на душу населения - это
производство.
- М-да, доперестраивались.
- У нас все еще зависит от курса доллара. Когда я исчез, за один доллар давали около
пяти тысяч рублей...
- Серьезно?! Вы как аргентинцы - оперируете миллионами?
- Не совсем миллионами. У нас средняя зарплата - семьсот тысяч рублей.
- Интересно, сколько это на наши, - Антон остановился возле дверей аптеки и занялся
подсчетами в уме. - Восемьдесят пять рублей, - сообщил он через минуту. - А у нас за
триста.
- Нет, с этим всем я абсолютно согласен. Но вы в более выгодном положении. Вы
отгорожены от "свободного мира" двумя отличными "железными занавесами": Рейхом и
Ниппонией.
- Да нет, почему? Никакого "железного занавеса", по правде, не существует. Это
троцкистский миф. Информационное пространство едино, но тут-то и оказывается, что
свобода информации не только благоприятствует демократиям, но и очень вредит им. В
той же Америке гораздо больше сторонников национал-социализма, чем в Рейхе -
демократии. При равном уровне жизни в Рейхе и Штатах последним остается уповать в
своей антигерманской пропаганде лишь на "свободу творчества", то есть доказывать
бюргерам и бауэрам, что симфоническую музыку слушать "нельзя", а рэп - "можно". Но в
том-то и дело, что германцы невосприимчивы к таким "доводам". Еще в прошлом веке у
них сложилась концепция "культуркампфа".
- Да, все хотел спросить, почему в Африке так мало народу?
- Так это только белые. Негры в африканских странах приравниваются к животным и
не учитываются при переписях. Их что-то вроде около двухсот миллионов. А в
африканские страны-сателлиты Рейха переселяются венгры, французы, босняки и прочие.
У Гитлера была концепция Евра-Африки. К тому же уменьшение численности негров
благотворно повлияло на сохранность африканской природы: тут уж или-или.
- У нас совсем другая картина: две мировые войны опустошили Европу и
стимулировали резкий количественный и качественный рост Третьего мира.
- Какого мира?
- У нас с сороковых до восьмидесятых годов весь мир делился на три части:
капиталистический мир во главе с США, социалистический лагерь и так называемой
"Третий мир" - страны Азии, Африки и Латинской Америки, которые часто меняли свою
ориентацию с СССР на США и обратно.
- Мир у вас, однако, более примитивен, чем наш.
- Нет, почему. Третий мир очень неоднороден: китайский коммунизм - маоизм,
азиатский национализм, панисламизм на Ближнем Востоке, панафриканизм. В каждой из
стран - множество противоборствующих группировок, постоянные перевороты,
гражданские войны.
- У нас конфликты двух видов - конфликты между сателлитами разных империй,
например нашей Эфиопии и немецкой Сомали, а в Европе сторонники независимости от
Германии - голлисты, титоисты. "Красные бригады" в Италии проповедуют
индивидуальный террор. Их, естественно, поддерживают американцы. А наши
поддерживают кубинцев и повстанцев в Латинской Америке.
- И ещё одного я не понял: как у ниппонцев появилась атомная бомба?
- Им передали ее немцы сразу же после бомбардировки Хиросимы, и ниппонцы смогли
три дня спустя сбросить ее на Лос-Анджелес.
- И что с Лос-Анджелесом?
- То же самое, что и с Хиросимой. Миллион погибших сразу и сотни тысяч умерших от
лучевой болезни. В США началась паника, и они вскоре заключили мир с Ниппонией.
Только потом выяснилось, что это германская бомба, и что ниппонцы создали свою
бомбу только в 56 году.
Так, беседуя, мы миновали летний кинотеатр, куда уже собирались зрители, заглянули
в ярко освещённый книготорг - ничего интересного - прошли через пустынную площадь,
на которой кто-то рассыпал воздушную кукурузу (на Украине воздушную кукурузу (поукраински:
баранци) делали еще во времена Тараса Бульбы). Теплая южная ночь
опускалась на землю, и уже появились первые парочки, а слева, в доме, где до революции
жил поп, располагался немецкий клуб с бюстом Гебхарда Блюхера, обрамленный двумя
рейсбаннерами.
- Почти в каждом украинском городе есть немецкий клуб, - сказал Антон. - А у вас,
выходит, всем заправляют янки?
- К сожалению.
- Странно... Очень странно... Вальдемар прав: у вас там не правильная история...
- "Для каждой нации правильная история равноценна ста дивизиям"? - процитировал я
Гитлера.
- Эх, Вальдемар, если ты думаешь, что там, где стоит статуя свободы, живут
неподкупные объективисты, ты очень заблуждаешься. Один английский публицист писал:
"Историю войны пишут победители".
- Это Джордж Оруэлл.
- Оруэлл? Не знаю такого. Стоп! Давай сверим: я буду называть фамилии, а ты
вспоминай, есть ли эти люди у вас... Парфенов?
- Не знаю...
- Детский писатель школы Гайдара... Кнут Гамсун?
- Норвежский писатель, сочувствовал фашистам.
- Совершенно верно, только не фашистам (фашисты - это в Италии), а националсоциалистам...
Невзоров.
- Есть! Он вел у нас на ЛТ патриотическую программу "600 секунд", а тут я его видел в
роли телеведущего.
- Карл Готт?
- Чешский певец и киноартист...
- Немецкий, немецкий киноартист чешского происхождения. Ему сейчас за полтинник.
Тут мы подошли к празднично иллюминированному киоску у нашего дома, и он
встретил здесь двух своих друзей - Стеценко и Безверхого. Безверхий написал пару
фантастических новелл в стиле Лемма и предлагал их Антону в ореховскую пионерскую
газету. Тот взял черновики и пообещал посодействовать.
Когда мы входили в подъезд, я сказал:
- У меня создалась такое впечатление, что в СССР живут только немцы и евреи.
Он остановился, подумал секунды три и ответил:
- По большому счету это так. Русский патриотизм безвозвратно утерян. На него ставят
лишь мечтатели или фанатики. Реальных сил только две: либо евреи превратят Россию во
враждебную Германии и Европе страну и погонят русских парней убивать немецких
братьев, либо мы воссоединимся с Германией и Европой на принципах господства
арийской расы. Видишь ли, через сто лет негры станут господствующей расой США, уже
сейчас...
Навстречу нам спускалась женщина лет тридцати с чертами Эдиты Пьехи, слабо
различимыми в тусклом свете лестничных лампочек, которая, видимо, слышала часть
нашего разговора и была знакома с Антоном:
- Здравствуй, Антон. Что-то тебя не видать. Совсем зазнался?
- Здравствуй.
- А это кто такой красивый?
- А это тот самый Вальдемар, который ленинградец, - и Антон слегка подмигнул мне. -
А это Галя.
- Очень приятно, - моя реплика.
- Надолго к нам?
- Не знаю. (Это зависело от моего прототипа на брегах Невы.)
- Ну, пока, - и она спустилась дальше.
- Это и есть бывшая жена начальника вокзала, - тихо сказал мне Антон. - Она развелась
с мужем еще десять лет назад и осталась жить здесь одна в четырехкомнатной квартире.
- Десять лет назад... А сколько же ей лет?
- А сколько дашь?
- Ну, тридцать...
- Нет, ей сорок три года.
- Однако!.. Вы что? открыли секрет вечной молодости?
- Не без этого.
АВЕНТЮРА ОДИННАДЦАТАЯ,
в которой происходит не только то, что в ней описывается.
Стремление "гуманизировать" (которое весьма наивно полагает, что решило вопрос с
том, "что человечно") есть тартюфство, под прикрытием которого определенный род
людей стремится достигнуть господства.
Ф.Ницше.
Сон, а я уснул буквально на полуслове (мне постелили в зале, напротив тихо
рокочущего телевизора), был еще хлеще. Я познакомился с девушкой; сначала я слушал
лишь ее голос, и только потом сообразил, что она находится в утробе своей матери, а я
веду с нею беззаботную беседу, будто мы сидим на скамейке в парке, и ведь ей еще
находиться в таком стеснительном положении еще около двух месяцев.
Я очнулся на восходе солнца, которое уже окрасило обои в зале в розовый цвет (залом
в украинской квартире называется большая комната, даже одна из двух). Я умылся и
пошел на кухню, где возле окна висела целая вязанка сушеных окуней и верховодок. Я
съел три рыбки, запил квасом и через наушники, подсоединенные к радио, прослушал
новости: Генеральный Секретарь ЦК КПСС Алексей Иванович Архипов посетил Львов и
выступил перед партийной общественностью города; завтра будет уложен последний
рельс на АЯМе - Амуро-Якутской Магистрали; подписано Постановление Совета
Министров СССР о создании Зайсанского гидрозаповедника; Народная Армия Ирана
нанесла серьезное поражение сепаратистам в районе Захедана; уже пять лет действует
паромная переправа Одесса - Стамбул, приносящая сторонам огромную прибыль и
сокращающая путь от Одессы до Стамбула в четыре раза; продолжаются ожесточенные
бои ниппонских и марионеточных филиппинских войск с повстанцами на
южнофилиппинском острове Минданао; претендент на пост президента США сенаторреспубликанец
Роберт Доул уверенно лидирует в предвыборной гонке, чему способствуют
разоблачительные материалы, касающиеся личной жизни Клинтона; германские ученые в
ряде опытов показали, что вирус имунодефицита Эйч не представляет опасности для
представителей белой расы и, благодаря этому, распространен преимущественно в
негроидных районах планеты.
Потом была воскресная юморина. Жванецкий (а он и здесь неплохо устроился)
повествовал об Оклахомском инциденте с присущей ему неподражательностью:
- Это ж надо до такого додуматься?! детсад и райотдел ФБР поместить в одном здании!
Во дебилы! Они б на каждом таком здании табличку вешали: "Американская мечта"! чтоб
всем сразу понятно было...
Из кухонного окна сквозь густые ветви деревьев я разглядел одиноко идущую через
площадь в нашу сторону девушку в красном визитном костюме и с чемоданчиком.
Интуиция подсказала мне, что это и есть тщетно ожидавшаяся вчера девушка Антона. Все,
за исключение главы семейства, затемно уехавшего на рыбалку в сторону Токмачки, еще
крепко спали, и я был вынужден сыграть роль гостеприимца. Девушка, не ожидавшая
увидеть на пороге искомой квартиры меня, вначале решила, что ошиблась адресом, но я
разубедил ее. Когда мы уже сидели на кухне, и я чистил для неё рыбку, появился Антон,
заслышав шум голосов. Он молниеносно оделся, причесался, перемигнулся с нею, и они
куда-то ушли. Я тоже подался побродить по городу.
Если центральные улицы имели более современный, знакомый мне вид, то в закоулках
сохранилось множество незнакомых довоенных домов. Никто из многочисленных
прохожих не узнавал меня, да и я никого. Лица людей, виденных в детстве, гораздо
быстрее стираются из памяти, чем фасады домов. На дверях мебельного магазина висела
табличка "Требуются...", и тут же важное примечание: "Работаем по субботам"
(Вальдемар объяснил мне, что многие евреи соблюдают субботнюю заповедь, и потому не
могут найти иной работы, кроме шитья на заказ и уборки помещений - служащие в
Советской Стране принципиально трудятся шесть дней в неделю).
Я дошел до парка (до того, где не было качелей и сидели старушки, курирующие
малышей - эдакая шпенглеровская утопия), где я в самом юном возрасте впервые с
удивлением, близким к паническому ужасу, обнаружил, что ящерица действительно
отбрасывает свой хвост (до того я знал это чисто теоретически). Потом сделал большой
крюк и оказался у по-монастырски замшелой стены ореховской больницы, где я побывал
лишь раз в жизни: в трехлетнем возрасте у меня было подозрение на туберкулез (я
произносил "беркулез"). К больнице, будто в назидание, примыкало городское кладбище,
в котором покоилась моя прабабушка - ровесница века, которая в семнадцатилетнем
возрасте записалась в один из ударных женских батальонов и даже воевала (мама
рассказывала, что прабабушка нашла в занесенном снегом немецком блиндаже рецепт
изготовления какого-то французского крема для лица в красочной брошюрке, которую
хранила еще полвека). Она закончила институт благородных девиц в Минске, говорила на
трех иностранных языках, а годы свои провела за конторкой бухгалтера в райсобесе, и
вспоминала французский лишь для того, чтобы перевести какую-то идеологическую
банальность из школьного учебника. Она умерла, когда мне было четыре года - от рака и
новомодного лекарства. Так оборвалась единственная нить, связующая меня с милым
сердцу серебряным веком, по которому я грустил столь безнадежно, будто бы сам
пережил его на семьдесят лет.
Я так и не решился проведать ее могилку, поблуждал по кривым улочкам, застроенным
частными домами, и вышел на вокзальную площадь, где стоял в ожидании пассажиров
единственный городской автобус, который-то и номера не имел, а назывался в стиле
революционной романтики "Вокзал - Площадь Ленина". Об этом автобусе ходили
легенды. Никто не видел его в работе. Он так долго ждал каждый раз достаточного
количества пассажиров, что можно было пешком дойти до конца маршрута и вернуться
обратно. На сей раз я решил дождаться отправления, сел в однодверный "деревенский"
автобус, заплатил за проезд три копейки и стал ждать. Водителя не было, слева от меня
две по-деревенски немолодые женщины с жаром обсуждали последнюю городскую
"новость": старая бабка без роду, без племени, торговавшая на базаре семечками,
скончалась позавчера, а в матраце ее кровати (жила она более чем скромно) нашли
ДВЕНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ(!!!) рублей. А я все ждал и ждал, млея под пекучими лучами
солнца.
Наконец пришел шофер, окинул нас взглядом, и стал заводить мотор. Автобус проехал
за пять минут ту дистанцию, которую я вчера преодолел за мечтательных полчаса. Я
вновь был в центре и направил свои стопы дальше - мимо райкома, молочного магазина,
банка и почты в краеведческий музей. Он, как я и ожидал, оказался закрыт. Вдоль
нескончаемой улицы Юрия Гагарина тянулись огромные щиты наглядной агитации,
вполне заменявшей наглую рекламу. Трудно было спорить с плакатом, декларирующим
свободный мирный труд советских людей, и с другим, показывающим истинное лицо
американской военщины. Еще один плакат изображал белокурого германца и
русоволосого советского человека, рука об руку идущих в Светлое Будущее (кто-то
написал пониже квадратными буквами: "Смерть нацистам").
Я вернулся в центр и долго бродил по магазинам, рассматривал товары, и даже купил в
книготорге карманный атлас Украины. В магазине продавались еще полнее собрание
сочинений Эрнста Юнгера, "Мифологический словарь" и свежий стенографический отчет
о XX партконференции 1994 года. Уже стало смеркаться, когда я вспомнил, что ничего не
ел, и один за другим заглотал пять еще горячих бубликов с маком.
Войдя во двор моего дома, я увидел едущую на роскошном голубом велосипеде Зину,
которая крикнула мне вдогонку:
- Антон дома, и тебя ждет!
На противоположной от дома стороне двора возвышалась гигантская труба котельной,
которая, как Эйфелева башня, была заметна из любого конца Орехова. Я помню, когда
еще дед служил в милиции, какая-то полоумная жена уголовника-рецидивиста (его только
что посадили в четвертый раз), ставши посреди двора, орала во всеуслышанье, что
"повкыдае усих нас" в эту трубу (ее потом, кажется, забрали в психушку).
Антон сидел на кухне, что-то писал и живо отреагировал на мое появление:
- Какое вероломство! Ты только подумай! Она приехала только для того, чтобы
сообщить мне о том, что не собирается выходить за меня замуж!
- Антон... Нам бы ваши заботы!..
- Кому вам?.. А...
Он разорвал уже почти написанное письмо и сказал:
- Ладно, брудер. Идем наверх, к Гале, познакомлю, - и, заметив сомнение на моем
лице, добавил, - А зачем же еще ты сюда приехал?
Его логика была неоспорима, и я последовал за ним.
Галя встретила нас в домашнем зеленом халате с какими-то иероглифами на лацканах.
Она угостила нас салом, вареными раками и молдавским вином, а сама рассказывала (уже
в своей версии) историю об умершей старухе, причем найденная сумма увеличилась до
двадцати тысяч. Я до неприличия много ел, а Антон демонстративно жаловался на жизнь
и женское вероломство и сетовал на потерю трех лет, "лучших трех лет" жизни. Галя его
утешала и дивилась, что он, будучи комсомольским вожаком, не может найти себе
девушку. Вся квартира Гали (а ведь когда-то это была моя, то есть Вальдемарова,
квартира) была выдержана в японском стиле, а ее халат оказался кимоно. Галя
действительно была очень похожа на Эдиту Пьеху (самой Пьехи я в этом мире не
обнаружил), и не верилось, что этой тридцатилетней женщине сорок три года.
Около одиннадцати Антон шепнул мне: "Действуй" и ушел.
В ту же ночь мне приснился сон, заслуживающий особого упоминания. Я в Киеве.
Лето. Тепло. Каштаны. Сажусь в поезд. В купе входит гренадерский поручик в форме, но
без фуражки. На вид лет 20. Да это же мой прадед Иван Сергеевич Тарнавский! С ним
дама в дорожном платье и вуали. Это его жена, моя прабабушка - Ханна Николаевна, в
девичестве фон Трампедах. Ей - 17. Мысль мчится, обгоняя все поезда вместе взятые. Я
таинственным образом перенесся на сей раз в прошлое - в лето 1917 года - еще не все
потеряно - договариваемся с поручиком - и к Корнилову - чтобы шел на Петроград без
малейших колебаний и вешал всю демократическую сволочь! "Блажен, кто посетил сей
мир в его минуты роковые!" В душе - оркестр и слезы. Но тут поручик замечает, что на
мне креста нет. Начинаем спорить. Я готовлю целую тираду апологии наших прекрасных
славянских богов. Ханна Николаевна, как-то постарев на глазах, нас примиряет. Смотрю в
окно. Поезд уже едет вдоль Днепра. На Днепре громадные валы, вровень с поездом,
который едет по обрыву на высоте десяти метров над уровнем воды. Это напоминает
вагнеровскую увертюру. Невероятно хорошо вижу без очков; все яркое и красочное, как на
американском буклете. Дальше водная гладь, над которой встает солнце. Несколько
девчонок в футболках и закатанных до колен спортивных штанах моют ноги в воде. Так
хорошо вижу, что различаю маникюр на ногтях пальцев ног (на расстоянии 15 метров!)
Пожалуй, это девчонки из нашего университета. Значит, началась массовая репатриация в
прошлое (лучше жить в 17-м, чем в 96-м!) Надо как-то сойти вниз...
Проснувшись в бывшей нашей квартире, я тут же вышел на балкон и с высоты третьего
этажа оглядел по-утреннему безлюдную площадь. Нет, это всего лишь сон. Хотя всякий
раз, когда я вижу сон, я не сомневаюсь, что это явь - акустика, цвет и т.д. А жаль... Там-то
я уж точно знал бы, что! надо делать. Уж я бы постарался, чтобы не настало ни 7 ноября,
ни 12 декабря тем более. Судьба чертовски несправедлива ко мне. Почему, столь
любящий древность, был я слишком поздно рожден - как сказал один китайский поэт с
неблагозвучной фамилией.
АВЕНТЮРА ДВЕНАДЦАТАЯ,
в которой Антон дает понять, что деньги тоже пахнут.
За эпохой буржуазии последует эпоха рабочего, за экономикой свободного рынка и
буржуазными политическими компромиссами - эпоха авторитарного господства и
планирования.
К.Зонтеймер.
Позавтракав у гостеприимной Галинки, я спустился вниз к Антону и застал его за
сборами.
- Куда?..
- Если хочешь, составь мне компанию.
- А куда?..
- Потом скажу.
Заинтригованный, я согласился.
Во дворе уже стоял черный мотоцикл с коляской, куда мы забрались и быстро
понеслись по утреннему Орехову. Через пять минут мотоцикл уже стоял перед
железнодорожным шлагбаумом. Я насчитал тридцать пассажирских вагонов, следующих
из Жданова в Киев. За путями тянулись частные домики (я, кажется, никогда не был в
этой части города). Нашей целью был один из мелких поселков к югу от Орехова.
- Видишь ли, - сказал мне Антон, когда мы слезли с мотоцикла, - в нашем наилучшем
из возможных обществ все же есть "отдельные недостатки", на которые наше руководство
не реагирует, полагаясь на творческую активность масс...
- Ты имеешь в виду что-то вроде народной дружины или "голубого патруля"?
- Ты почти угадал. Только мы контролируем не чистоту водоемов или мелкое
хулиганство, а незаконное обогащение отдельных членов советского общества.
- А-а! Так у нас это тоже есть. Называется рэкет.
- Что есть сие?
- Молодые люди, вроде нас с тобой, объединяются в банду и облагают мелких
коммерсантов налогами, защищая их при этом от других банд.
- Это напоминает философию истории Чернышевского. А что они делают с выручкой?
- Берут себе, чтобы со временем самим стать мелкими предпринимателями...
- Заколдованный круг... Вот где проявляется ваша буржуазная сущность! Всякий Робин
Гуд мечтает стать шерифом. Нет, у нас все по-другому. Во-первых, мы не воруем у
торгашей деньги.
- А что же вы с ними делаете?
- Они их поедают...
- Серьезно?!
- А куда девать деньги-то?! Можно было бы сжигать, но это менее эффектно.
- Насколько я понял, ты действуешь не в одиночку.
- Ты правильно понял, и мы сейчас направляемся на встречу с моими соратниками.
Уже вечерело, а мы все еще сидели в засаде под видом картежников, собравшихся на
кружку пива под прикрытием дровяного склада. Наша жертва проживала на втором этаже
небольшого домишки. Еще в обед один из нас под видом агента соцстраха выяснил у
соседки, что хозяин возвратится поздно вечером. Но надо было ждать, другого случая
могло не представиться.
Наконец около девяти в кухонном окне жертвы зажегся свет. Мы встрепенулись. Под
окнами его квартиры росло несколько больших черешень; по стволу мы забрались на
балкон и через небрежно прикрытую дверь бесшумно проникли в зал. Торгаш был не
один, и это едва не испортило наши планы; но тут же мы услышали женский голос - его
собутыльницей была какая-то девка, которой не хватало на покупку немецких
полусапожек с гермесовскими крылышками. В масках и с преувеличенно большими
пистолетами мы вошли на кухню в момент их первого поцелуя. Он - рябой и плохо
выбритый - сразу понял, кто мы, а его гостья окаменела на все время нашего посещения.
- Сколько вам надо? - спросил он, бледнея с каждым словом.
- Все! - Антон был намеренно немногословен, дабы его голос не запомнился жертве.
- Но ребята!.. имейте же совесть...
Пять дул смотрело на него. Из тайника под половицей он достал внушительных
размеров пакет со сторублевками, и я засомневался, съест ли он это все. Но нет, по
приказу лаконичного Антона, он порезал их пополам и, запивая водой из-под крана,
начал пережевывать. На глазах у него выступили слезы, а сами глаза все бегали: не ждать
ли откуда подмоги. Но подмоги не было: ни один дворник, сосед или налоговый
инспектор не появились в ту гибельную для его капиталов минуту. На триста тринадцатой
купюре он взмолился:
- Может, хватит?..
- Тебе посолить? - Антон был неумолим.
Эта трапеза - самая дорогая в жизни нашей жертвы - продолжалась около получаса.
Наконец, последние три сторублевки Антон вручил торгашу, которого уже начинало
рвать, и сказал:
- Это твоя зарплата. Помни это.
- Но это мои кровно заработанные деньги, - заартачился тот, хотя было уже поздно.
- Ты не космонавт и не балерина. Не может столько человек твоего пошиба заработать
честным путем. Пора!
Пока рыцарь предпринимательства ползал по полу, отрыгивая остатки своего
состояния, мы покинули его квартиру тем же путем, что и пришли, и быстро рассыпались
в кромешной тьме. Наш мотоцикл стоял у дверей сберкассы.
- Ты осуждаешь это? - спросил меня Антон.
- Нет! Как раз наоборот! - ответил я, вспомнив шикарные автомобили новых русских,
подъезжающие к дверям ресторанов прямо по тротуару, и прохожих, жмущихся к стенам
домов (сопровождавший меня студент-испанец - он изучал в нашем университете прозу
Лескова - увидев это, сказал: "Я удивляюсь, как у вас до сих пор не было революции!") -
Может, потому, что ни один моих предков за последние десять тысяч лет не стоял за
прилавком.
- Да и мои тоже, - кивнул Антон. - А сейчас нам нужно алиби, и оно у нас, как на
счастье, есть - сегодня свадьба в Немецком клубе.
Перед тем, как появиться в клубе, мы зашли в буфет ореховского вокзала и выпили по
целой бутылке шампанского. ("Это, " - сказал Антон, - "для маскировки, будто мы там уже
давно были.") На подступах к Немецкому клубу было людно, стояли автомобили
свадебного кортежа, украшенные национал-социалистической символикой, а шафер
жениха в альпийской шапочке выговаривал за что-то шофёру одной из машин. Мы
проскользнули в свадебную залу на первом этаже и заняли первое же свободное место с
двумя столовыми приборами. Было уже около десяти вечера, и свадебные торжества давно
перевалили за экватор и разбились на несколько несвязанных частей. Люди пили на
брудершафт, обсуждали политику, рассказывали анекдоты, справа от нас уже немолодой
немец довольно бесцеремонно знакомился с молоденькой немочкой в вицмундирчике
Ореховского сельскохозяйственного техникума, а оркестр на эстраде пел общеизвестную
песню:
К жене пришель молодой любовник,
Когда мушь пошоль за пивом,
За пивом, за пивом, трала-ла-ла,
Когда мушь пошёль за пивом.
Бутылки шампанского натощак оказалось многовато для моего желудка, и как я ни
закусывал, но вскоре стал ощущать себя как бы на палубе корабля, причем справа по борту
до меня доносились комплименты, все до единого позаимствованные из новейшего
немецкого романа, в стиле юнгержанства, а слева по борту Анто
...Поділитися у соцмережах
