Жанр: Фантастика
Лишь бы не было войны
...?! Это все равно, что докладывать
Кромвелю о валенном исходе битвы при Гастингсе.
- Да нет, я был архиосторожен. Хотя однажды я чуть не попался, из-за джинсов. Ты
должен был меня предупредить.
- Ну, знаешь! Я не женщина, и за модой следить не обязан. Однако, я вижу, - кивнул он
за окно, - машину. Это приехали ученые...
Я думаю, читатель вряд ли найдет интересным описание многочисленных
медицинских процедур, которые мне и моему двойнику пришлось вынести в течение
следующего месяца. Ни я, ни Вальдемар терпеть не можем медицинских обследований, а
особенно в таких количествах. Врачи же дошли до какого-то исступления. Они
определили и сравнили наш состав крови, ритм сердцебиения, биологический возраст,
психические реакции и эротические фантазии. Мы заполнили никак не меньше
двенадцати тысяч страниц всяческих тестов, в том числе и придурковатый тест Роршаха,
будто мы были какими-то детсадиковскими недорослями. Группа крови у нас была
одинаковой, состав тоже, генетический код идентичен, реакции - в норме, наш
биологический возраст заметно отставал от календарного, так что врач-геронтолог, как
гадалка, посулила нам долгую жизнь, а в пятне Роршаха я приметил двух тощих котов, а
он - гриб ядерного взрыва. Несчастная Виола, должно быть, боялась, что ее заставят
родить от каждого из нас по ребенку, чтобы изучать и их, но до этого не дошло, и только
однажды ее попросили опознать своего мужа из нас двоих: мы стояли плечом к плечу в
одинаковых трусах и с одинаковыми стрижками - она не смогла этого сделать. Потом уже
я узнал, что три медика обязаны мне своими докторскими диссертациями, а один даже
стал академиком.
В кубическом белом здании на Трамвайном проспекте (для удобства меня приглашали
в Кировский райотдел МГБ) все было иначе. Трое суток по восемь часов в день меня
допрашивали (виноват, расспрашивали). Я не скрывал ничего. Меня сдали на попечение
полковника - меланхолика и буквоеда. Пока я рассказывал, он часами сидел в одном
положении, обхватив лысеющую голову руками. На четвертый день он сказал мне:
- Мы вам, конечно, сначала не поверили. Но проверка показала, что названные вами
люди действительно существуют, и маловероятно, чтобы вы смогли установить
предварительный контакт с частью их.
- А кто они... здесь, если не секрет? - меня так и затопило любопытство. Он нехотя
раскрыл папку:
- Ельцин Борис Николаевич, работал начальником Свердловского домостроительного
комбината, в девяносто третьем году вышел на пенсию по состоянию здоровья... Горбачев
Михаил Сергеевич, работал начальником управления юстиции по Ставропольскому краю,
в девяносто первом вышел на пенсию по выслуге лет... Жириновский Владимир
Вольфович, работает с 1991 года в нашем посольстве в Анкаре, пресс-атташе, и, кстати,
дважды задерживался турецкой дорожной полицией за нарушение правил уличного
движения. Гайдар Егор Тимурович - он действительно внук писателя Аркадия Гайдара -
директор Института экономической политики АХН РСФСР... Лебедь Александр
Иванович, командир воинской части 55599...
- Это Тульская воздушно-десантная дивизия?
- Не знаю. А вот Шеварднадзе, сами знаете, в Политбюро... Задали вы нам работы... А
все же мне слабо верится в несанкционированность вашего появления.
- Да нет же! - горячился я. - Наша наука столь же далека от секретов перехода в
параллельный мир, как и ваша.
- То, что вы рассказали, ужасно. Мой шеф плакал, когда читал ваши показания. Я имел
в виду события последних лет.
- Многие люди у нас, в том числе и я, не в восторге от этих событий, но...
- И что, действительно, в вашем мире живут копии нас?
- Не всегда. Разумеется, там нет тех, кто погиб в войну с Германией и их потомков. Вот
вы где родились?
- В Красноярске.
- А ваши родители?
- Там же.
- В таком случае, скорее всего, вы там существуете. Это очень сложно и
непредсказуемо. Например, у вас Черняховский умер в восемьдесят первом году, а у нас -
погиб в Восточной Пруссии в 45-м. Аркадий Гайдар до сих пор жив, а у нас погиб в
первые месяцы войны. Иногда могут быть другие странности: человек остается в живых,
женится, и его супруга рожает совсем другого ребенка, чем того, кого бы родила от
другого мужа.
- Уж не думаете ли вы, что тут какая-то мистическая связь?
- Я уже ничего не думаю. Поставьте себя на мое место. Если то, что со мной случилось
- не чудо, то что же такое чудо?
- Чудо есть случайность, а случайность - это непознанная закономерность, -
нравоучительно заметил полковник.
Мне выдали краснокорый паспорт, и я стал получать жалованье в двести рублей, что
равнялось 1600 тысячам рублей в России демократической. Получив аванс, я купил
немецкий магнитофон (29 рублей 48 копеек), фотоаппарат (44 рубля 34 копейки),
новомодный, тоже немецкий костюм "Герр Командант" и еще что-то, пустив таким
образом все деньги по ветру. Вальдемар посмотрел на мои покупки, покачал головой и
ничего не сказал.
Работа моя заключалась в написании многотомного труда, в котором со всеми
подробностями, памятными моему историческому образованию, описывалась всемирная
история в том варианте, который был знаком мне с детства, начиная с нападения
Германии на СССР и кончая вводом войск НАТО в Боснию и победой коммунистов на
выборах в Госдуму России - это было последнее, что я помнил, покидая свой мир на
старте избирательной кампании по выборам президента. Нетрудно догадаться, что я и
сейчас не знаю, чем они окончились, но когда я исчез из своего мира, перевес был на
стороне Зюганова (Зюганов, кстати, в этом варианте истории погиб в автокатастрофе
около года тому назад).
У меня отобрали все вещи, с которыми я оказался здесь, не исключая и нижнего белья,
так что я уже ничем не отличался от окружающих, и никто не поверил бы мне, стань я
рассказывать каждому встречному о своем происхождении. У моей рубахи обнаружили
сильное электрическое поле, которое никак не вступало во взаимодействие с местными
электропроводниками, а больше никаких отклонений найдено не было. Судьба лифта,
доставившего меня в мир иной, оказалась куда плачевней. Целая бригада физиков всех
профилей около недели копалась в нем под видом ремонтников, чтобы не вызвать
подозрений у жильцов. Они ни к чему не пришли, демонтировали лифт и увезли в Москву
для дальнейших исследований, а шахту лифта пока изолировали и напихали туда уйму
приборов. Алешка, которому теперь приходилось подниматься на шестой этаж пешком,
постоянно жаловался на это Вальдемару, а тот едва удерживался от смеха.
В общем, жизнь потекла своим чередом. К концу марта врачи успокоились, физики
отбыли в Москву, а МГБ поверило мне на слово и сняло слежку, хотя я должен был
написать подробнейший отчет о своем пребывании в Германии, с большей частью
которого читатель уже ознакомился. Я писал историю, болтался по весеннему городу,
иногда ходил в Университет вместо Вальдемара.
АВЕНТЮРА ШЕСТАЯ,
длиной в жизнь.
Когда вечером, в лютый февральский мороз ко мне явился мой двойник, выходец из
параллельного мира, у меня, что называется, ни один мускул на лице не дрогнул. В самом
деле, поставьте себя на мое место. Конечно, человек, начитавшийся в детстве фантастики,
не воспринимает такие происшествия трагически, но такие совпадения прививают нам
самые мистические настроения. С другой стороны, во всем этом я не вижу ничего
сверхъестественного, просто наука еще не исследовала как следует эту сферу бытия, и мы,
образно говоря, оказались в роли дикаря, которому шутки ради дали поговорить со своим
соплеменником на соседнем острове по телефону. Все познается в сравнении. Однако это
ничуть не умаляет тех проблем, которые выросли с быстротой бамбука после пришествия
Вальдемара второго (первым я по праву хозяина называю себя). Фантастика фантастикой,
но этот "фантом" ел, пил и занимал место в пространстве наравне с нами - туземцами. Я
не говорю уже обо всех проблемах легализации, объяснениях с властями, родственниками
и т.д. и т.п. К счастью, я тут же отправил его в Германию, а сам, подобно герою
Тарковского, сел и стал думу думать. До сих пор я вел довольно размеренную, спокойную
жизнь, и это неожиданное появление спутало все карты. Теперь я сам начинал
раздваиваться, меня могли видеть в двух разных местах одновременно. Причем мой
двойник не скрывал своих взглядов на жизнь, а так как они у нас несколько различаются,
это могло ввести в заблуждение наших общих знакомых.
Ему все у нас не нравилось, он брюзжал по поводу нашего общественного строя,
утверждая, что он построен на костях, крови и сломанных судьбах. Как будто
конституционная монархия в Англии строилась на розах и фиалках! Волков бояться - в
лес не ходить! Ему не нравилась наша литература, музыка, средства массовой
информации, он скучал по романам какого-то Солженицына (ну и фамилия для
писателя!). Мое членство в комсомоле он называл показухой, а одним глазом все
посматривал на мою супругу, которую он тоже знал в своем мире, и в которую был
безответно влюблен. Но все это простительно, на его месте я вел бы себя не лучше.
Прибавьте сюда и то, что он с минуты на минуту ожидал своего исчезновения и
возвращения в свой мир.
То, что он рассказывал об участи нашего Советского Союза - ужасно. Я бы удавился,
если бы дожил до этого. Хвала всем богам и Основоположникам! нам такое не грозит!
Оказывается, наш глава государства, Алексей Иванович Архипов, родился именно в то
злополучное утро 22 июня 1941 года, когда в их варианте истории Германия напала на
СССР. Как потом нам сказали в МГБ, Алексей Иванович в тот день находился в роддоме в
Вильно (его отец же был офицером Красной Армии), и скорее всего погиб в первый день
войны. Представляю его эмоции, когда он узнал о таком варианте своей биографии!
Вскоре своими судьбами в мире ином стали интересоваться другие члены правительства,
а Вальдемар, как какой-нибудь штатный маг, рассказывал им все, что мог припомнить.
Хорошо все-таки, что не было войны. Нам хорошо, и немцам не обидно. Такие войны
выгодны только тем мизантропам, для которых суббота важнее человека. (Кстати, мой
отчим барон Иоганн фон Кампенгаузен родился не где-нибудь, а в Дрездене, и не когданибудь,
а именно 15 марта 1945 года, когда в параллельном мире этот город подвергся
варварской бомбардировке американской авиацией.)
Я происхожу из достаточно старинного дворянского рода, из польской шляхты,
перешедшей впоследствии на службу московским царям. Я родился в Орехове, небольшом
райцентре Запорожской области Украинской ССР, в конце января 1974 года в разгар
самых лютых морозов. Хотя мне хотелось бы справлять день рождения в мае, мой знак
зодиака меня вполне устраивает.
Мой дед окончил авиационное училище, но всю жизнь проработал в органах
госбезопасности. За три года до моего рождения он оставил должность начальника лагеря
и получил пост начальника милиции Ореховского района. Орехов - южноукраинский
вариант Миргорода - являл собой редкий ныне пример населенного пункта, сочетающего
все достоинства села и все удобства города (за исключением горячей воды) - до таких
высот изредка поднимаются лишь некоторые города-спутники больших столиц.
Возникший на рубеже Казацкого Войска Запорожского и Крымского Ханства, он
отмечает в этом году свое трехсотлетие. С рекой Конкой, на которой стоит сей град,
связана небезынтересная легенда. Когда-то река была столь полноводной, что по ней
могли ходить даже небольшие пароходы, но два брата-мельника сто лет назад решили
построить где-то вверху по течению водяную мельницу - этот дореволюционный вариант
гидроэлектростанции - и завалили фарватер мешками с овечьей шерстью. С тех пор река
обмелела, а идея строительства на Конке гидроэлектростанции была признана
бесперспективной. Вот пример вопиющей капиталистической бесхозяйственности,
нарушающей экологическое равновесие в масштабах отдельно взятой реки! Я помню,
когда в детстве мне рассказывали эту легенду, я представлял некое внезапное половодье
Конки: уровень воды, стремительно поднимаясь, затопляет берега, приливная волна
мчится по упирающейся в берег улице Гоголя и достигает большого
незаасфальтированного перекрестья булыжной мостовой в центре города. В центре на
третьем этаже массивного сталинского дома с отличным видом на главную площадь
города жили мы.
Говоря "мы", я не совсем прав. Ваш покорный слуга провел свое детство в двух разных
местах, похожих друг на друга как Кабул и Хельсинки. Мой папа, обрусевший немец Отто
Вольфгангович Блюхер, родился в Крыму, и после окончания Ростовского университета
был направлен на практику (по специальности он инженер-строитель) в Запорожье. Там
он познакомился с моей мамой - студенткой педагогического института. А потом по
распределению папа оказался в Энгельсе - столице Немецкой республики на Волге,
находящейся под личным покровительством каждого очередного фюрера немецкого
народа. Таким образом, шесть зимних месяцев я проводил в Энгельсе, а шесть летних - в
Орехове. Энгельс - город, описанный Львом Кассилем в "Кондуите и Швамбрании" (эта
книга одно время была моей настольной принадлежностью) - запомнился мне мало. В
памяти всплывают лишь три сцены: я в детсадиковском углу, куда я попадал не реже двух
раз в день; давка в переполненном зимнем автобусе, и я, прижатый тепло одетыми телами
людей к стеклу кабины шофера, вглядываюсь в темноту заснеженной трассы с красивыми
немецкими домиками по обочинам и рассматриваю календарики с портретами Гитлера и
Геббельса, приклеенные водителем к кожаной обивке приборной доски; мультсериал по
мотивам сказок Гауфа по немецкоязычному республиканскому каналу.
Орехов мне помнится гораздо лучше, и хотя я уже пятнадцать лет не был там, я бы и
сейчас не заблудился на тенистых ореховских улочках, поросших шелковицами (кстати, в
Ленинграде половина моих знакомых понятия не имела о шелковице) и платанами. Я
никогда не забуду того цветущего и привольного августа тех разноцветных клумб, вокруг
которых я - трехлетний - бегал за соседской девочкой, и того фотографа районной газеты,
который нашел в нас отличный типаж для иллюстрации к статье о детских радостях среди
чарующих цветов (цитирую почти дословно вырезку из той газеты, сохранившуюся у меня
по сей день). Я помню навязчивых мух в нескончаемой очереди за мясом (дед никогда не
пользовался спецраспределителем - как бы это кому ни показалось странным!),
погребную прохладу почтового отделения с узкими южными оконцами, райком партии из
мелкого белого кирпича через дорогу от нашего дома (в просторечье его величали "Белый
Дом", и я - пятилетний - слыша по телевизору в новостях: "Грязная возня Белого Дома..."
и т.д., был в полной уверенности, что большая политика делается здесь, рядом, на другой
стороне улицы), карикатуры, бичующие пьянство, на специальных щитах у автовокзала и
уходящую в бесконечность украинскую степную дорогу, обсаженную по краям двумя
шеренгами пирамидальных тополей.
Дед был начальником милиции, бабушка - учительницей: две самые популярные
профессии. Когда дед вечером после работы гулял со мной по одному и тому же
маршруту: от памятника Ленину на центральной площади - через обширный парк - к
автовокзалу у моста через Конку - и дальше вдоль реки до мясного магазина, с ним
здоровались постовые милиционеры, чиновники, возвращающиеся домой после восьми
часов необременительной провинциальной службы, владельцы скооперированных
еврейских лавочек у автовокзала (юденблок, специально устроенный в пятьдесят втором
году, располагался на окраине города за автовокзальной площадью), немец-портной Ганс
Гете, обшивавший весь городской Олимп - он всегда до вечерам играл в парке на губной
гармошке, выказывая ноль эмоций по поводу пиликанья еврейских скрипок за три
квартала, продавщицы киосков "Союзпечать". В этом по своему великом городе на
двадцать девять тысяч душ по переписи 79 года я не помню никаких особых
преступлений, и даже входные двери, как в средневековых утопиях, запирались лишь на
ночь.
Литературный русский язык был неизвестен мне лет до шести: Орехов поголовно
говорил на том жутком полу-русском, полу-украинском койне, которое бытует в юговосточном
углу Украины со времен Тараса Бульбы, а на берегах Волги я изъяснялся куда
лучше на немецком, чем на русском. Судьба моя радикально изменилась около 80-го года.
В том году папу перевели в Ленинград (он строил какие-то секретные объекты на
Карельском перешейке), а дед вышел в отставку и купил "поместье", как он сам его в
шутку называл, на севере Молдавии в украинском селе (честно говоря, наше родовое
поместье существует и по сей день в Черниговской области, оно было конфисковано в
1920 году и перестроено под сельскую библиотеку, а десять лет спустя - под правление
колхоза, которое еще десять лет спустя сгорело дотла, и с тех пор так и стояло
заброшенное).
Первое, что я запомнил в зимнем Ленинграде 1980 года, были шикарные сталинки в
Автово, импортная "Пепси-кола" и знаменитые ленинградские молочные сосиски,
которые долгое время были моим излюбленным блюдом. Год спустя я был затянут в
ученическую форму с белым поясом из искусственной кожи и засажен за науки. Не
припомню, чтобы я прилагал сколько-нибудь значительные усилия к учебе. Все предметы
делились для меня на две части: те, которые давались мне легко - история, география и
биология - на которые я не тратил много времени, и, как выражалась мама, "пасынки",
которые мне вовсе не давались - физика и математика - хоть сиди за уроками круглые
сутки. Как сейчас вижу себя в школьной форме цвета морокой волны с пионерским
галстуком и фуражкой с гербом Ленинграда, ни свет, ни заря преодолевающего короткое
расстояние до серо-кирпичной трехэтажной школы. В школьные годы проявился мой
организаторский талант: я входил в пионерский, а затем комсомольский актив класса и
школы, был политинформатором и в своих обзорах бичевал троцкизм, ревизионизм,
коминтерновщину, диссидентство, сионизм, пацифизм и прочие враждебные Советской
Власти доктрины, участвовал в выпуске стенгазеты, исторических олимпиадах и
биологических викторинах. Не умеющий по самой своей натуре скучать, я всегда был
душой любой компании, в которую попадал, и всегда привык играть роль первой скрипки,
хотя и не был явным лидером.
В школе я, как учительский сын, был на особом счету, и все преподаватели не упускали
случая поздравить мою маму с моими успехами или пожаловаться на мои проступки
(помню, мама однажды поинтересовалась моим поведением у своей подруги и коллеги,
преподававшей у нас биологию, но та ответила: "Нет, ты приди ко мне, как к
преподавателю!") Мировоззрение наше эдак в классе пятом-шестом было незатейливо: мы
верили в незыблемость существующего строя, всех иностранцев, за исключением немцев,
считали варварами, и в мыслях чаще блуждали по кратерам иных миров, чем по земным
улицам (освоение Солнечной системы казалось нам вопросом короткого времени).
Первые сомнения стали появляться ближе к старшим классам: мы втихаря слушали по
радио западные голоса, пели белогвардейские песни, я гордился своим дворянским
происхождением. Когда мне было четырнадцать лет, я задумал создать политическую
партию революционно-романтического направления. Сказано - сделано: мы пошили
буденовки с голубыми свастиками, как у фадеевских героев, наделали партбилетов и
стали печатать на гектографе во Дворце пионеров, где учился один из нас, листовки,
которые рассовывали по почтовым ящикам мирных обывателей. Впрочем, все это было в
духе эпохи с ее лейденшафтом в первые годы правления Архипова, когда у Казанского
собора происходили потасовки активистов Демсоюза и "Памяти" с "рабочими
дружинами" "Коммунистического единства", а журналы превратились в баррикады,
самими непримиримыми из которых были космополитический "Огонек" и
"черносотенная" "Русь Советская", который одно время выписывал я. В октябре 1989 года
наша "партия" - Ударная Бригада Национал-Революционного Наступления - была
раскрыта, и все мы пятеро получили выговоры с занесением в личное дело за
"провокационный экстремизм" (мы в своей "программе" требовали суровых мер против
бюрократов и спекулянтов), что, правда, ничуть не помешало нам продолжить свою
комсомольскою карьеру, а наша директриса (ну вылитый Брежнев в женском роде!) стала
обращаться ко мне на "вы".
Так и пролетели мои школьные годы, заполненные ученическими забавами, флиртом с
одноклассницами, футболом, анекдотами, космическими мечтаниями и политическими
фантасмагориями. Мне всегда удавалось за один год прожить несколько лет, и неплохих
лет. Грусть мою по безвозвратно ушедшим годам усугубляет потеря школьных дневников -
этой "табула раза", последовательно заполняемой из года в год летописи моих эмоций и
свершений. Вспоминаются еще многочисленные описания русской природы в
упражнениях по русскому языку и историческая олимпиада пятиклассников, в которой
ваш покорный слуга - шестнадцатилетний мэтр - принимал участие в роли члена жюри.
С начала девяностых годов политическая ситуация резко изменилась. Разрешение
частной торговли несколько улучшило ассортимент и снизило оппозиционность. МГБ,
чьи штаты существенно расширились, отлавливало особо строптивых диссидентов.
Миллионными тиражами расходились "Русь изначальная", "Память", романы
балашовского цикла и повести деревенщиков. Один из последних гласных диссидентов,
Янов, жаловался в "Новом мире", что человека, критикующего теорию этногенеза Д-ра
Гумилева, в Москве ждут большие неприятности. Снова была ужесточена процентная
норма в ВУЗах для евреев (помнится один постмодернистский анекдот на эту тему:
"Процентная норма для евреев в ВУЗах 10%, значит, в группу из четырнадцати студентов
можно зачислить 1, 4 еврея!") Инициативные группы требовали переименования
Свердловска, института им. Гнесиных и улиц Рубинштейна и Розенштейна.
В юности я перебрал множество профессий, и ни на одной из них не мог остановиться.
В 5-6 классах я мечтал стать космонавтом или палеонтологом, в 7-м - хирургом (что,
кстати, для меня нехарактерно), в 8-м - историком, и, наконец, в старших классах я
окончательно избрал для себя сферу идеологии в ее философском ключе. Надо сказать,
что факт ежегодного выпуска ЛГУ доброй сотни "философов" немало меня позабавил:
ведь в самом подробном философском словаре едва ли насчитывается 2000 мыслителей
всех времен и народов. Таким образом, силами одного нашего вуза эту славную когорту
можно удвоить за каких-нибудь 20 лет. Во всякой шутке есть доля правды, и в этой тоже:
информационный поток в современном мире удваивается каждые двадцать лет!
Еще в девятом классе я прослушал курс лекций на Малом Философском факультете, и
вступительный экзамен сдавал по совпадению своему недавнему лереру. Это было в тот
самый день, когда террористическая группа "Живое Кольцо" попыталась совершить
покушение на Архипова во время его визита в Ленинград. Народное возмущение по этому
поводу вылилось в ряд избиений диссидентов в Москве, Киеве и Днепропетровске. В
первый день сентября мы - новоиспеченные студенты - перед тем, как отправиться на
полевые работы в пригородный совхоз, ходили на митинг на Дворцовой площади с
требованием смертной казни для террористов.
Каждое лето я отправлялся на Украину, проводя там полтора-два месяца в переездах
между нашими многочисленными родственниками. Любопытная вещь - на юге мои
отношения с прекрасной половиной советского общества были куда удачливее, чем на
севере. В женщинах я искал - да поймут меня правильно! - женственность. Это сложное
понятие можно перевести как антиэмансипированость (ведь эмансипация - суть
бесплодная попытка женщин превратиться в мужчин). Наоборот, женственность не носит
брюки, отращивает длинные волосы и не стремится сделать карьеру, она - наивна и
беззащитна. Часто говорят, что женская эмансипация - неизбежное следствие
"измельчания" мужчин. Отчасти согласен, но все же это встречные потоки. Если девушка
владеет карате, то всякое желание защищать ее отпадает напрочь. Заокеанские
феминистки (и феминисты!) бубнят о комплексе "единицы" у мужчин рядом с "вечным
нолем" женщин. А что в этом странного или страшного?! Это вполне соответствует
двоичному коду, открытому гениальным германцем, истинным арийцем Готфридом
Ляйбницем. Типичная диссидентская штучка - критиковать законы природы.
По натуре я романтик. То, что многие мои ровесники узнавали на улице, я знал из
литературы, живописи и музыки, естественно в моей интерпретации. Мое восхищение
женщиной, оформившееся в сколько-нибудь определенное чувство годам к тринадцатичетырнадцати,
было восхищением женственностью. Меня не интересовали девушки, к
которым относится сонет Петрарки "Есть существа с таким надменным взором". Нет,
меня привлекали несовершеннолетние существа, чья юность не исчезала десятилетиями.
Не так давно, изучая творчество русского писателя-эмигранта Владимира Набокова,
подметил у него те же склонности. Еще в 5-6 классах школы у нас сформировалась
компания (на ее основе я и создавал вышеназванную "партию"), и девушки, дружившие с
нами, по какому-то негласному правилу вполне соответствовали такому фюрнаме. Зимы
сменялись веснами, у нас ломались голоса, мы дарили друг другу на день рождения
электробритвы и "серьезные" книги. Менялись и наши девушки, все более и более
удаляюсь от столь милого феминизму детского равенства. Я часто влюблялся, но, как
правило, безуспешно, хотя сейчас, в начале моей семейной жизни, годы юности
представляются мне вовсе не такими бесплодными, как могло казаться там, на месте
действия.
Представьте себе сияющий фюрерсветер, эдак в конце мая, когда китель школьной
формы выглядит сибирской шубой, а идущие к концу занятия в школе представляются
лишь досадной помехой игре в теннис, перемигиванию с одноклассницами и
наполеоновским планам в политике. Через открытое окно в жаркий класс доносится
пахучее поветрие вскопанной парной земли, пышной травы и специфический запах
зацветающего шиповника. Макс Геллер - единственный еврей на нашем пиру богов - с
грустью рассматривает девственнообнаженные
...Поділитися у соцмережах
