Жанр: Фантастика
Лишь бы не было войны
.... Нам известно, что в германских
структурах безопасности и внешней разведке существует план "Барбаросса" - план взятия
власти в СССР в случае попытки проамериканского переворота (вроде того, что случился
у вас в 91-м году). Кое-какие детали этого плана нам еще неизвестны, и мы ожидали
связного, а тут появляетесь вы...
- Хотите правду?..
- Какую правду? Вы уж высказались.
- Я не помню, что я говорил, но могу лишь повторить. Я терпеть не могу шпионских
игр, у меня другой темперамент. При всей моей симпатии к германской культуре, я
отказался бы на них работать. Просто потому, что я мало пригоден для этого и, потом,
питаю отвращение к детективному жанру.
- Ну да это уже не важно. Просто мы были удивлены, что вы слишком "вошли в роль".
Оказывается, это правда...
- Что же меня ждет?
- Не хотелось бы произносить какую-нибудь идеологическую банальность, но вы
должны влиться в наше общество, принять наши правила игры, и никакой
самодеятельности: сами видите, к чему это приводит.
- А мой кузен?
- А с ним разговор еще будет! Это ж надо такое придумать: послать вместо себя
двойника! В игрушки до сих пор играет!
- Надеюсь, он не будет слишком сурово наказан?
- А он сам себя наказал. Отныне он - невыездной. Вместо него будете ездить вы - шеф
принял соломоново решение. Так что обустраивайтесь, женитесь, работайте, живите как
мы. А что касается вашей психологической реабилитации, то от нас-то что хотите? В этом
вопросе мы вам ничем помочь не можем.
- Да нет, я не жалуюсь.
- А все же скажите, где лучше: здесь или там, у вас?... ну, по большому счету.
- Хорошо там, где нас нет. Хотя здесь мне понравилось.
Тут вошел врач, который дал мне несколько таблеток от наркоза.
- До свидания, Вальдемар. Завтра я выхожу в отпуск, а вами займется лейтенант
Мироненко. Познакомьтесь, это Слава, - он представил меня молодому человеку, почти
моему ровеснику, и вышел.
Когда я довольно поздно вернулся домой, по радио сообщали о шестидесятилетнем
юбилее известного театрального деятеля Марка Залупышкина. Вальдемар выслушал мои
рассказы и сказал:
- Мы с тобой ещё хорошо отделались. А вообще тебе лучше на время уехать...
- Куда?? Зачем??
- Я спасаю самолюбие нашего ведомства, подожди, они сами тебя об этом попросят...
- Это ты пустил версию, что я немецкий шпион?
- Нет! С какой это стати?! Это наверно, тот сумасшедший, который хотел пришить мне
дело об антисемитизме. Мне говорили, он неврастеник.
- О горе мне! - я обхватил голову руками. - Я - в чужой стране (да, в чужой!) Никому я
здесь не нужен, а контрразведка смотрит на меня, как кошка на сало.
- Не прибедняйся. В конце концов, что ты хотел в своем исключительном случае? В
этом и заключается горечь славы - она съедает человека. Моральный кодекс строителя
коммунизма учит не искать славы, ибо она тяжка.
- Наплевать мне и на кодекс, и на коммунизм!..
- Недальновидно, Вальдемар. Кто ты здесь? Никто. Ты - моя тень, фантом,
недоразумение, игра природы, если хочешь. Но я обязан нести ответственность за самого
себя. Ситуация вне моральных норм, но я делаю осознанный выбор... Нас все равно рано
или поздно поймали бы. Бытовая фантастика в стиле Кира Булычева - сказка. Вспомни
Лемма: до Земли долетит человек, то есть его документы.
- Лемм? Станислав Лем?!
- Да, Станислав Лемм (немецкий фантаст польского происхождения). По его роману
"Солярис" Тарковский снял фильм... А что ты так удивлен?..
- Я не могу себе представить Лема германизированным писателем. В 39 году ему было
восемнадцать... И о чем там?
- Действие происходит через несколько тысяч лет. Немец-психолог английского
происхождения Кельвин летит на исследовательскую станцию на планете Солярис (это
где-то в районе альфы Лебедя)...
- Можешь не продолжать... Что же делать?
- А знаешь что, когда меня вызовут в МГБ, я предложу им такой план: ты уезжаешь на
Украину к одному моему давнему другу, а тем временем...
- Меня удивляет либерализм данного ведомства.
- Да перестань ты паясничать! У тебя какие-то вурдалакские взгляды на жизнь. У
всякого ведомства бывают провалы в работе, да и ситуация неординарна. Быть может, ты
ещё понадобишься.
- Знаешь, с тех пор, как я взглянул на себя со стороны, так сказать, мне часто бывало
стыдно за себя самого.
- Ну знаешь! я тоже был весьма удивлен твоим вариантом моей биографии, да и вашим
вариантом истории вообще.
А за окном нарастали сумерки, обволакивая пространства чернильно-серой вязкостью
весенней ночи. Этот мир существовал реально, он существовал независимо от меня и
моих знаний о нем. А мое сознание все еще прерывало в состоянии солипсизма. Но я
нашел выход.
АВЕНТЮРА ДЕВЯТАЯ,
в которой меня спасает от сумасшествия маленькое дорожное приключение, и я
нахожу доказательство реальности моего существования.
Поэтому женщины всю свою жизнь остаются детьми.
А.Шопенгауэр.
Существует множество вариантов интеллектуального помешательства, даже весьма
экзотических. Помню, когда я только начинал учиться на первом курсе, один студент
сошел с ума из боязни потерять земное тяготение; он постоянно держался за какие-либо
закрепленные предметы, а вне дома ползал по земле, судорожно хватаясь за пучки
осенней травы: ему все казалось, что наш ничтожный по космическим масштабам шарик
не удержит его, и он унесется в мировое пространство, где холод и нет кислорода.
Когда пятнадцатого мая я въезжал в городскую черту Москвы, смятение, царившее в
моем мыслительном пространстве, было сродни тому вихрю, который образуется в голове
человека, читающего сразу пятьдесят книг. В полупустом экспрессе я делил свое купе со
среднего возраста православным священником, едущим на какой-то симпозиум в Сергиев
Посад. По необъяснимой причине я всегда вызывал доверие у этой категории людей,
может быть, потому, что я вполне мог бы стать истым священнослужителем, если бы не
был навеки влюблен в исконную Природу, обожествляемую моими белокурыми
предками. Священник оказался ярым советистом:
- Никакие гонения на Церковь со стороны Советской Власти не сравнимы с тем
глумлением над православием, которое ожидало бы нас в России Керенского. Свобода
совести, видите ли, Вальдемар, есть неслыханное оскорбление Церкви, ибо она ставит ее
на одну доску с ересями. И мы понимаем, что в конечном счете коммунисты ближе нам,
православным, и душой и разумом, чем какие-нибудь пошлые баптисты. Ведь многие
революционеры вышли из духовных семей. А Сталин, вы же знаете? учился в духовной
семинарии. Вы знаете, что в 46 году он хотел помазаться на царство?
- Да, я знаю...
- А то, что Сталин вернул нам браки, воскресенья, что он спас названия наших русских
городов, которые троцкисты в двадцатые годы хотели просто пронумеровать? Да, да,
называть по номерам!
- Я знаю это, да.
Священник был несколько удивлен моей осведомленностью.
- Сталин был консерватором, - продолжал я. - Идеалом государственного устройства
для него была Российская империя прошлого века. И вся его деятельность - это
неуклонная реставрация дореволюционных порядков.
- Да, скорее всего, вы правы, Вальдемар.
На перроне, как и в сороковые годы, проверяли документы. Комсомольская площадь,
где встречались приезжие из Казани, Ленинграда и Ярославля, была запружена народом.
Уже темнело, и я заторопился в недорогую привокзальную гостиницу. Я бывал в Москве
всего два раза в жизни, и мне не нравился этот город.
Стоя в длинной и малоподвижной очереди в регистраторскую в холле гостиницы, я
смотрел по телевизору юморину "Выбор Веры".
Вначале на эстраду вышел не то вавилонский маг, не то индусский махатма. Он
воскликнул:
- Кара-бурзу-бурзу! - и тут же пояснил. - Кто понял, тот познал шестую истину третьего
уровня.
Потом появился баптистский проповедник с дебильно-детским выражением лица:
- Дорогой друг, открой свое сердце Иисусу и купи акции Иисуса. Всем известно, что
акции такой великой компании, как "Дженерал моторс", дают прибыль не более десяти
процентов. Десяти процентов! Но я верю, дорогой брат, что акции Иисуса дадут тебе
прибыль в тысячу процентов! Подумай: тысяча процентов в Иисусе!
Последним шел под соответствующую мелодию раввин с куриными перьями в пейсах.
- Так это же Степка из Виленского юденблока! - крикнул кто-то из выборщиков. - Как
вы там, Степка, живете?
- Плохо нам, евреям: в воскресенье работай, свининку не ешь...
- А ты, может, еще и не пьешь?
- А где это в Заповедях сказано: "Не пей"?
Едва я с усталым удовольствием откинулся на спинку кресла в одноместном уютном
номере и протянул руку к лежащему на столике рядом журналу "Вокруг света", в дверь
постучали.
Имея во всех стратегических пунктах Европейской части СССР многочисленных
родственников, я никогда не пользовался гостиницами и не знал, что следовало делать в
этом случае. Я сказал первое, что пришло на ум:
- Да, да! - ожидая, что в номер ворвется банда грабителей, или запустят гремучую
змею.
Вошла девушка в длиннополом черном плаще (я вообще заметил в советской моде
тенденцию к длинным женским подолам, что, правда, было лишь перепевом германских
мод под влиянием бургундца-Кардена) и с маленьким дорожным чемоданчиком в светлых
тонах:
- Здравствуйте. Я хочу с вами познакомиться.
- У меня нет денег, - пожал я плечами и не соврал (завтра Вальдемар должен был
переслать мне аванс в Москву до востребования).
- Что вы? - она вскинула брови. - Не думайте обо мне так. Я приехала одним с вами
поездом (в соседнем купе), и у меня нет знакомых в этом городе... Я так и буду стоять?
- Нет, нет! садитесь, - я даже привстал. - Как вас зовут?
- У меня очень экзотическое имя - Инда, - она повесила свой длиннополый плащ в
шкаф и села в кресло напротив.
- В тебе... давай уж на ты... в тебе есть что-то восточное.
- Да, моя мама - крымская татарка.
- А меня зовут Вальдемар, - я протянул руку. - Будем знакомы.
- Ты - немец?
- Полунемец-полуукраинец.
- И что же вы, герр, и вы, пан, будете есть на ужин? - она явно кокетничала.
Я заходил по номеру. Хрестоматийного звонка, которым вызывается прислуга, в
советских гостиницах нет.
- Здесь даже умывальника приличного нет! - я спустился на первый этаж и заказал в
буфете. - Пожалуйста, две порции бифштексов, сыр, два салата, да вот этих, из помидоров,
только покраснее, и бутылку сухого.
- "Золото Рейна"?
- Да, да.
- Обслуживающий персонал как всегда на высоте? - сыронизировала Инда, когда я
вернулся в номер в ожидании заказа.
Через четверть часа мы ужинали. Умывальника в номере не было, но зато между
платяным шкафом и кроватью с бледно-зеленым покрывалом стоял старый громоздкий
пропыленный радиоприемник, настроенный кем-то на берлинскую волну. Когда я
включил его, тишину номера наполнила "Девятая симфония" Бетховена в исполнении
Берлинского филармонического оркестра под управлением Герберта фон Караяна - об
этом сообщила лаконичная дикторша.
- Ты учишься? - неожиданно спросила моя гостья.
- Да, студент философского факультета ЛГУ.
- А я - натурщица, - призналась девушка, - да, да, натурщица. Все вы любите
разглядывать прекрасных женщин на полотнах великих художников, а забываете, что для
удовлетворения ваших эстетических потребностей нужны мы - часами просиживающие в
холодных мастерских, стуча зубами.
- Да, об этом мы и не задумываемся, - я убавил громкость радиоприемника.
- У меня рекомендательное письмо к Глазунову. Но сейчас поздно и холодно...
- Ты мне очень нравишься, - произнес я, трогая ее плечо, - не знаю пока за что, но
нравишься...
- А ты торопишься жить. Сколько тебе?
- Двадцать два.
- Я тебя старше, - она прищурилась. - На четыре года.
- Однако!.. Честно говоря, когда ты вошла, я дал тебе не больше пятнадцати.
- Странно это. Я ведь родилась в Талды-Кургане. Нас туда мерзавец-Сталин забросил.
Какие там жуткие морозы! У меня сестренка маленькая умерла от воспаления легких, - на
ее глазах блеснули слезы.
Я обнял ее и погладил по плечу, потом по щеке. У нее уже слипались глаза.
- Все, пора спать, - поднялся я.
Я долго целовал ее, хрупкую и легконогую. Она, казалось, была создана утолять жажду
не хуже Бахчисарайского фонтана. Зеленоватый ночник освещал наши головы,
прильнувшие друг к другу на одной подушке. А полуприглушенное радио убаюкивающе
шушукало на той же берлинской волне:
На Рейн, на Рейн, на наш немецкий Рейн,
Кто стражем хочет стать реки!
Я не был в этом мире фантомом. Я действительно существовал. Я занимал
закономерную клеточку бытия. В этом заключался мой ключевой эксперимент, который
я, пользуясь случаем, поставил в московской гостинице. Но как только я убедился в
реальности моего существования здесь, сразу же зародилось и созрело ощущение того, что
я видел свое двадцатидвухлетнее существование в "моем мире" во сне.
АВЕНТЮРА ДЕСЯТАЯ,
в которой я совершаю паломничество в прошлое и будущее одновременно.
Коммунизм - это высокоорганизованное общество свободных и сознательных
тружеников.
Краткий политический словарь.
От Москвы мой путь пролегал дальше на юг. Через Тулу, через Орел, через полуночные
Курск и Белгород, пересеча незаметно для спящих пассажиров условную линию,
разделяющую российские и украинские области, через туманно-утренний Харьков (где на
вокзале я купил свежий номер "Перца"); наконец, разъезд Синельниково направил
экспресс по последнему семидесятикилометровому отрезку пути - в Запорожье. Я ступил
на перрон в половине одиннадцатого утра восемнадцатого мая в субботу. Я не был здесь
уже четырнадцать лет. Моя поклажа, как обычно, ограничивалась скромным чемоданом и
фотоаппаратом в рифленом футляре. Расписание электричек обещало мне длительное
сидение в переполненном зале ожидания, и я отправился побродить по городу. Очень
скоро я нашел длиннейшую в мире улицу Мира, на которой родился (я имею в виду
местонахождение роддома) - она разместила на своих четной и нечетной сторонах все
архитектурные стили российской провинции от доходных домов времен Александра III до
позднебрежневских железобетонок. Естественно, и здесь господствовал имперский стиль,
разбавленный пятиэтажками и новейшими еще строящимися домами из мелкого
оранжевого кирпича, в которых проглядывало что-то средневековое. Как всех своих
путешествиях, я приобрел в киоске карту Запорожья и долго изучал ее уже на вокзале,
закусывая мороженным в форме факелов.
Электричка тряслась по рельсам целый час, пока я не приметил уже почти стершиеся в
памяти очертания Ореховского вокзала. Густые кроны привокзального парка уже
скрывали бюст Ленина и перспективу главной улицы Орехова (в моем мире сна
называлась улицей Ленинградских курсантов, а здесь - улицей Юрия Гагарина). Я не
торопясь шел мимо частных домиков и трех-пятиэтажных домов с маленькими
балконами, прошел мимо стадиона и пункта приема стеклотары (закрытого на переучет),
мимо школы справа, где когда-то училась моя мама и откуда взбегали тонконогие
школьницы в коричневых платьицах. Через квартал от школы высился большой
универмаг, в котором со мной приключилась заслуживающая упоминания история.
Когда мне было два года, мама впервые повела меня в игрушечный магазин и
позволила самому выбрать себе игрушку (тогда такие эксперименты еще не разоряли
родителей). Первое, что я схватил, была огромная кукла, что лишний раз подтверждает
мое неравнодушие к женскому полу уже в столь юном возрасте. Отказавшись через пять
секунд от этой идеи, я побродил по людному залу и тут заметил нескольких игрушечных
коней на колесиках, застоявшихся в ожидании двухлетних наездников. Надо сказать, что у
меня тоже был такой конь по кличке "Бим". В полной уверенности, что это и есть мой
уникальный и неповторимый Бим, я уселся на первого же коня и победоносно поехал по
магазину. Все продавцы, покупатели и дети едва не померли со смеху. Выбрал в тот день я
огромный ракетовоз.
Все это я вспоминал, рассматривая витрины универмага в очереди за отличным
ореховским квасом, чей вкус я помнил всегда. Потом я пошел дальше, перешел на левую
сторону улицы Гагарина, обрамленной цветущими каштанами. Там был
продовольственный магазин "Березка" (нет, не валютный; от нашего уездного городка до
любой границы было не менее трех месяцев, а если никуда не порываться, то и вся
жизнь). У магазина в открытой легкой коляске сидел малыш и держал в ручонках стебель
барвинка с нежно-сиреневыми цветами. У следующего овощного магазина "Город"
("Огород" укр.) толпились люди в длинной очереди за прошлогодней картошкой, а
столетняя бабка возле автоматов с газированной водой продавала редиску по двадцать
копеек пучок. Еще дальше на углу улиц Гагарина и Гоголя было общежитие Ореховского
сельскохозяйственного техникума, а налево - дом моего детства, большой трехэтажный
сталинский дом, какой обычно строят в провинции для мелкого начальства. Здесь на
втором этаже жил молодой человек, которому Вальдемар рекомендовал меня в длинном и
обстоятельном письме объемом со среднюю новеллу Чехова. Я не знал его, но Вальдемар
объяснил, что его дед - чистокровный немец, так что в моем варианте истории он, должно
быть, был женат на предприимчивой крымской татарке в дальне-казахстанском городе
Талды-Курган. Друг вальдемарова детства, он дважды приезжал в Ленинград и годами
переписывался с ним. Ему-то и разрешили рекомендовать меня Вальдемару после долгого
и малоинтересного инструктажа в райотделе МГБ. На фотографиях он - высокий,
белокурый, со странной смесью на лице черт фон Караяна и Караулова.
Двадцатипятилетний комсомольский функционер с высшим астрономические
образованием (он мечтал открыть новую звезду - малый астероид - и назвать ее именем
любимой девушки). Звали его Антон Торвальденко - в пятидесятые годы многие немцы на
Украине измелили свои фамилии на украинский лад, что бы там ни думал Гитлер. Его
отец, Гунтер Карлович, был вторым секретарем пионерской организации Орехова и очень
любил возиться с детьми.
Перед тем, как войти во двор, я еще раз окинул взглядом просторную площадь направо
от улицы Гагарина, в центре которой на месте бывшей церкви стоял огромный памятник
Ленину, а дальше начинался ухоженный парк с каруселями и качелями. Как и
четырнадцать лет назад, рядом со мной был киоск "Союзпечать".
Подметавший во дворе асфальтовые дорожки среди клумб дворник-еврей осведомился
у меня, к кому, собственно, я. Я не удостоил его ответом и вошел в сырой подъезд. Дверь
искомой квартиры как раз открывала, стоя ко мне спиной, школьница лет тринадцати с
черным ранцем. Она обернулась на звук моих шагов и несколько секунд вглядывалась в
черты моего лица; я тоже не спешил.
- Ах! Вальдемар! - воскликнула она наконец.
Это была сестра Антона. Тут в полуоткрытой двери появился сам Антон в
тренировочном костюме и с книгой в руке. Меньше всего он ожидал увидеть меня.
- Вальдемар! Ну триста лет не виделись! Почему ты так долго не писал? Это ж просто
неприлично.
После первых приветствий я подал ему рекомендательное письмо и сказал:
- Пожалуйста, прочти это. Только постарайся не удивляться прочитанному. Все это
правда.
Зина, сестра Антона, как раз зашла в свою комнату переодеваться и не заметила столь
странного поведения гостя при встрече с давним другом. Столь же удивлённый Антон тут
же вскрыл конверт и углубился в чтение. Это продолжалось минут пять, в течение
которых я успел прослушать весь выпуск новостей: сообщали о терактах голлистов в
Нормандии, об успехах повстанцев на Филиппинах и о спуске на воду нового ядерного
авианосца в Северодвинске. По мере того, как Антон читал, его лицо приобретало
выражение, подобное выражению лица всех людей, посвященных в мою тайну: он
соизмерял прочитанное со своим представлением о мире. Соображал он, видимо,
быстрее, чем все они вместе взятые, ибо к концу чтения у него уже была точка зрения на
это происшествие.
- Поздравляю вас, сударь, - сказал он мне, складывая письмо.
- С чем? - не совсем понял я.
- Если бы вы пожелали, вы могли бы играть огромную роль в нашей политике.
Еще и луна не сменилась, а меня вновь втягивали в политические игрища. Я
запротестовал:
- Я нетщеславен. К тому же близкое знакомство с вашими спецслужбами отбило у меня
последние крохи политического авантюризма.
- Вас, конечно, воспринимали как аномалию... - начал было Антон, но тут вышла Зина,
и он резко сменил карты. - Ну и что там у вас, в Питере? До нас дошли слухи о всяких
вылазках... этих... недобитых... я о троцкистах говорю.
Я в точности уразумел намек и, как ни в чем не бывало, стал играть роль заправского
советского Вальдемара, подражая его словоохотливости и вычурности стиля. Мы перешли
в просторную кухню. Я достал подарки всем домочадцам (их родителей не было дома).
Антон последний раз встречался со мной (то есть с Вальдемаром) на моей (то есть
вальдемаровой) свадьбе, и еще ничего не знал о двух вояжах Вальдемара в Германию
(один из них мой). Тут я был знатоком и даже показал сохранённый мной (дедова
привычка) билет "Ленинград - Берлин", а Зине, коллекционирующей путеводители по
зарубежным городам (из всех заграниц она побывала лишь в Стамбуле прошлым летом),
подарил путеводитель по Потсдаму.
- Ты знаешь, Антон, когда Петр I впервые приехал в Германию триста лет назад, он
велел всем своим людям зашить карманы во избежание краж. И правильно сделал.
Оказывается, в Германии на каждом прилавке в магазинах лежат кипы ярких буклетов
(немцы не любят броских реклам и ограничиваются буклетами). В первый же день я
понабрал всех подряд по одной. Через два дня решил, что этого маловато будет, и еще по
одному экземпляру тяпнул. А в последний день, воровато оглядываясь на продавцов и
покупателей, втихаря стянул целую пачку брошюр насчет адриатических курортов и
новых сортов пива с сосисками...
- Намек ясен! - хохотнул Антон, достал из старинного шкафчика трехлитровую банку
пива и разлил нам по литровым кружкам, не обойдя и Зины. Банку он тут же аккуратно
вымыл и поставил сушиться на сетку над раковиной.
- Но что самое замечательное, - продолжал я, - это немецкие бани. Представь себе, что
какой-нибудь из твоих друзей приглашает тебя со всей своей семьей в баню, где вы и
оказываетесь без различия пола и возраста. Тут уж русская икра заключает пакт с
немецким пивом, а потом приглашают несовершеннолетних полек показывать "танец
осы"... не при даме будь сказано...
- Да какая она дама! - Антон не воспринимал сестру всерьез. - Ну, что? говорила с
математичкой?
- Да, она сказала, что если я буду заниматься все лето, то поставит четверку по алгебре.
- Вот маму и порадуй, когда придет. А сейчас брысь! У нас разговор важный.
- Ну и оставайтесь! - хмыкнула она, наряженная в красивое салатное с белым платьице,
и ушла, обиженная.
Хозяин за долю секунды перевоплотился в серьезного собеседника, и, потягивая
недопитое пивко, сразу заговорил о деле:
- Если тебя смущает твоя неприкаянность, могу предложить тебе должность моего
секретаря. Я работаю в лектории по распространению научных знаний среди
старшеклассников. Кстати, а я... я там есть?!
- Не знаю... Я никогда не был знаком с человеком, похожим на тебя. Учти, что в 41
году почти всех немцев депортировали из Европейской части СССР в Казахстан.
- А, ну в таком случае, ни меня, ни моего папы там точно нет. Мой родитель с 42-го.
Стоп! Но ведь у тебя же тоже папа немец.
- Его немецкая фамилия - Блюхер. По всей видимости, никому в военном Крыму и в
голову не могло прийти, что герой гражданской войны может быть немцем.
- Весьма остроумно! Ты жил этажом выше. Там сейчас обитает бывшая жена
начальника вокзала, очень хорошенькая, могу познакомить...
- Успеется.
Мы еще долго сидели и обсуждали проблемы мировой политики, пока не пришли
родители Антона: они были на кладбище, где покоилась недавно умершая прабабушка
Антона - в последние годы жизни она сама устроила себе могилку, в ухаживании за
которой проводила иногда и полдня; доходило до черного юмора: на вопрос соседки, где
прабабушка, отвечали: "На своей могилке"... (Это все мне рассказывал Вальдемар, вешая
на стену картину Глазунова в раме из поддельной бронзы).
Отец Антона имел фюрнаме детского психолога, и сразу становилось ясно, что с
детьми ему гораздо легче общаться, чем со взрослыми. Мое появление оживило
атмосферу, и после, увы, неизбежных расспросов о дороге и ценах на колбасу в
Ленинграде он пригласил меня на "мировую рыбалку" и рассказал об одном сослуживце,
который переехал на новую квартиру и сетовал, что у него нет кота пустить первым на
порог:
- Так я ему говорю: я тебе тут в камышах штук семь-восемь - полный мешок наловлю.
После этого мы с Антоном пошли на автовокзал в другой конец города встречать его
девушку, и я вновь увидел вереницу карикатур, бичующих пьянство, и старый мост,
уцелевший без войны, от которого в моем мире остались лишь полуразрушенные быки. В
Конке уже бултыхались купальщики, в Запорожье уезжал маршрутный "Икарус" (Хорти
нормализовал отношения с СССР весной 41-го года, и венгерской стороне были
возвращены реликвии революции 1848 года - трофеи русской армии).
В стороне от автовокзала действительно был юденблок, обнесенный местами
поломанным дощатым забором. У забора еврейка в нарушение субботы торговала
карамельными петушками. Мимо нас прошел дряхлый ветеран с целой планкой
неизвестных мне наград, он опирался на блестящую палку. Сорванцового вида мальчишка
в зеленой рубашке погнался за девочкой в школьном платьице. Прошли две женщины с
огромными авоськами. Вдалеке милиционер прогонял хлыстом двух особенно назойливых
цыганок. Он подошел к нам, кивнул Антону, как своему давнему знакомому, и
поздоровался с нами за руку. Уехал автобус на Гуляй-Поле, приехал автобус из Запорожья,
а девушки Антона все не было. Наконец, он позвонил ей по междугороднему телефону, и
оказалось, что она и не думала еще выезжать, и будет только завтра утром.
Антон крепко, не благопристойно выругался (не в трубку) и продолжил наш обеденный
разговор. Солнце уже клонилось к закату, и асфальт дорог покрылся толстыми и
мерцающе-тонкими тенями.
- Но меня вот что удивляет: как же вы
...Поділитися у соцмережах
