Жанр: Фантастика
Арвары 1. Родина богов
...лые и бесшабашные расы ныне танцевали
боевые танцы не с гуслями и забавами - с засапожниками, а варяжские купцы
угощали дружинников, потеряв надежду выторговать что-либо из добычи.
На горах, куда подняли корабль, волхвы готовились к похоронам и тризне: одни
взламывали дубовые бочки и расставляли прозрачно-желтый яр-тар с павшими
варягами на палубе точно так же, как бы они стояли при жизни, приближаясь к
родным берегам, другие увивали хорс тяжелыми еловыми плетями и кропили
благовониями, которые приносили арварам из дальних стран калики перехожие.
В честь каждого воина, уходящего в последний путь, горел костер, возле которого
находилась вдова с детьми и другие родственники.
Сувор велел своим внукам выкатить на площадь несколько бочек старого вина и сам
бродил среди гуляющих на причале, пил с ними мед или пел гимны, потом всходил на
горы и там плакал с плакальщиками, но везде ему было тревожно и одиноко, и везде
спрашивали о Космомысле, который затворился с пленницей на своем хорсе и никого
не подпускал. Государь отвечал, что победитель, будучи юным еще, лег спать и до
сей поры спит богатырским сном, таким образом увещевая арваров и скандов, однако
самому становилось еще хуже.
Тогда он вспомнил о подарке сына и, вернувшись в замок, велел внукам привести
кощея. Когда юные варяги ввели пленника, тот прежде взглянул с неким
превосходством, однако увидев сурового варвара, пал на колени и попытался
припасть к ногам, однако Князь и Закон отступил назад и сел на лавку возле
пылающего очага.
- Встань, - сказал он. - В нашей стране этого не нужно.
Уже побритый пленник не сразу поднялся на ноги, причем взгляд его влажных и
скорбных глаз сделался пытливым. Казалось, он не испытывал особого страха,
впрочем, как и стыда, по-прежнему отказываясь даже от плаща. Набедренная
повязка, к которой он привык, живя в жарких странах, настолько обветшала, что
просвечивалась насквозь и уже ничего не прикрывала. В холодных полунощных
странах было не принято ходить раздетым на людях, арвары могли публично снять
одежды только в двух случаях - когда бессмертные бросались со скал в море, чтобы
прервать вечную жизнь, или когда варяжские воины, будь то мужчины или женщины,
обнажившись до пояса, шли в бой, где следовало победить либо умереть.
Так было всегда, кроме Былого времени, когда теплый, благодатный Варяж омывал
Арвар, где жили первозданные вольные люди, не ведавшие стыда.
- Почему ты отказываешься от одежды? - спросил Сувор.
- Всякая одежда это имение, - ответил проповедник. - А мой бог Марман отвергает
владение собственностью.
- Как же полагается жить по вашей вере, если нельзя иметь жилища, домашнюю
утварь и одежду?
- Земная жизнь должна проходить в скудости, воздержании и молитвах к богу. Нужно
ли строить дворцы, если можно жить в пещерах и земляных норах? За это воздастся
потом на небесах.
- Но ведь так живет скот и дикие животные.
- Для скота и прочей твари нет жизни небесной.
- Странная у тебя вера... Я слышал, кощеи мудрецы, но ты похож на простого раба,
которого не радует земная жизнь.
- Я раб божий.
- Разве могут быть у богов рабы? Ведь они существуют, чтобы выполнять тяжелый
труд и приращивать земные блага. Зачем богам, живущим на небесах, невольники?
Пленник осмелел и глаза его отяжелели.
- У тебя, варвар, много богов, у меня же всего один.
- Но почему Марман делает вас рабами? Разве не можете быть ему приемными детьми
или друзьями?
- Потому что он наш господин и мы служим ему.
- Служите на земле и будете служить господину на небе. Так в чем же благодать? В
рабском поклонении?
- Это не доступно для твоего разума, варвар, - назидательно произнес пленник. -
В тебе живет гордыня. А наш господь любит кротость, ибо сам кроток.
- Да, мертвые боги так же кротки, как мертвые люди. Поэтому и имя у него -
Марман.
- Господь жив! Он освободился от бренного тела, чтобы стать вечным.
- Добро, пусть будет так. Но кто из богов создал вас?
- Всевышний.
- Значит, все-таки у тебя не один бог?
- О, господи! - взмолился кощей. - Пред кем я мечу бисер?
- Перед варваром, - согласился Сувор. - И скажи ты мне, слепому и во тьме
живущему, как говорите вы о нас... Зачем созданы, если вам на земле ничего не
нужно?
Пленник сложил на груди тонкие, иссохшие руки и молвил смиренно:
- Я скажу тебе, варвар. Знаю, ты никогда не отпустишь меня на свободу и никогда
не донесешь, поэтому никто не узнает, что я сказал.
- Так говори.
- Мы пришли на землю для того, чтоб погубить гордыню ромеев. Вы тоже хотите
сделать это. Наши помыслы совпадают.
- Но мы не хотим губить ни ромеев, ни их нрав. Пусть живут, как им вздумается.
- Тогда зачем воюете с ними?
- Потому что они пришли к нашим землям и пытаются проповедовать рабство, которое
арвары не приемлют. Мы воюем против ромейского порабощения. Но вы, рабы своего
кроткого бога и сами кроткие, почему же так воинственны?
- Мы исполняем промыслы господа нашего, Мармана.
- Если это так, то зачем же вас лишили воли и превратили в рабов?
Проповедник вдруг обрел гордость и усмехнулся.
- Чтобы судить о вере, нужно испытать ее. Ромейский император преследовал нас и
тоже спорил, пока не вкусил благодати бога нашего.
- А благодать в вечном воздержании и скудости?
- В смирении гордыни. Полагаться следует не на свою волю, как ты, варвар, а на
волю господа. Только тогда придет благодать. Но для тебя это недоступно.
- Недоступно, ибо мы внуки бога, его родственники.
- Но дойдет черед и до вас, коль нашу веру приняли ромеи.
- Вы хотите погубить не только ромеев, но и варваров?
- Наш господь утвердит справедливость во всех землях. Ибо он царь всего мира.
- Неужели кроткий мертвец ищет императорского престола?
- Господу не нужен земной престол. Марман восседает на небесном.
- Добро. Если твой бог так всемогущ, то почему же он не помог ромеям, рабам
своим, кои теперь поклоняются ему? Мой сын покорил императора, а вас принес в
жертву.
Уподобившись оракулу, проповедник произнес сдержанно и уверенно:
- Вы, варвары, наказание божье за грехи наши. Вы его кнут, которым Марман сечет
за непослушание. Всего лишь кнут в его деснице. А вы возомнили, что бьете ромеев
по Твоей воле.
- Коли мы кнут, то в деснице своего бога, - усмехнулся Сувор. - Но если Даждьбог
не пожелает отстегать вас, то мы и сами можем посечь, когда захотим.
Кощей тоже улыбнулся, но загадочно и глубокомысленно.
- Наверное, тебе и твоему сыну кажется, что вы победили?... Нет, мы обернули
вашу победу своей. Казненных огнем объявят святыми мучениками, которые станут
примером крепости веры. На их место придут новые, ибо позрят, как во имя бога
люди способны идти в огонь. Вот ты, варвар, пойдешь на костер, если этого
пожелают твои боги?
- Мои боги никогда этого не пожелают.
- А пойдешь в огонь во имя своих богов? Чтобы доказать преданность и любовь?
- Любовь к богам не требует жертв. Они бессмысленны.
- А наш бог жаждет нашей жертвенности, ибо все люди - его рабы. Поэтому можно
покорить ромеев, но не нас, ибо помня о благе жизни небесной, мы всегда готовы к
самопожертвованию на земле, чтобы скорее вознестись к нему. Ваша вера не имеет
будущего, поскольку вы любите бога, как своего земного родителя. Вы скоро уйдете
в нас, ибо вы, вольные, обратили нас в рабов, и от нас же сами обретете рабство.
Князь и Закон русов незаметно снял со стены широкий арвагский нож, которым
храбрецы резали диких кабанов, и неожиданно ударил пленника чуть ниже бритого
подбородка. Но так, что лезвие лишь царапнуло кожу, однако проповедник в ужасе
отпрянул, схватился за горло и в глазах полыхнул животный страх.
- Я испытал тебя, кощей, - успокоил Сувор. - Ты боишься смерти. А значит, лжешь.
Когда пленника увели, государь несколько минут в задумчивости бродил от стены к
стене, затем достал жертвенную чашу, положил туда горящих углей, после чего
метнул щепоть травы забвения и сам окурил палаты: проповедник источал стойкий
дух кощея - раба, достигнувшего власти над другими рабами.
Говорили, что и от ромейского императора Вария пахнет так же...
Долго раздумывал Князь и Закон, что сотворить со жрецом Мармана. В том, что
покоренный император подослал через несмысленного еще Космомысла двух
лазутчиков, Сувор не сомневался, однако следовало бы извлечь из этого пользу и с
помощью их же разрушить замыслы Вария.
Наконец, позвал подручных отроков.
- Отпарьте его и отмойте в бане, - распорядился и подал нож. - Обрейте наголо
моим засапожником и, в одежды нарядив, приведите ко мне.
Отроки отвели его в баню, выпарили, вымыли, голову и бороду обрили наголо
княжеским засапожником, в рубаху нарядили и завели в палаты.
- По нашему обычаю одного из жертвенных пленников полагается отпустить на
свободу, - объяснил Сувор. - Жребий пал на тебя, так что ступай, куда хочешь.
И не узрел радости на лице кощея. Но лживый, он мог скрыть свои рабские чувства
или ждал подвоха от варвара, например, внезапного удара арвагского ножа.
- А императорскую наложницу я предам огню, - между прочим добавил он. - Таков
жребий, а мы, варвары, повинуемся ему. Наши боги требуют жертв.
Наконец-то он расслабил выбритый подбородок, что говорило о его внутреннем
удовлетворении.
- Благодарю, господин! - он нарочито припал к ногам, но Сувор оттолкнул его.
- В благодарность окажешь мне услугу.
- Приказывай, господин!
- Неподалеку от наших земель, в глухих лесах живут твои единоверцы обры, -
продолжал Сувор. - Коль к ним подашься, то передай богодеям, я давно замыслил
примириться с ними. Утомились мы воевать со своим порождением. Спроси, что хотят
они, чтоб разойтись миром? А я потом пришлю своего брата, ему скажут.
Отпустив кощея с миром, он унял беспокойство, но не дождавшись, когда сын
освободится от черных чар и придет с повинной, сам пред вечерней зарей поднялся
на хорс и позвал Космомысла.
Должно быть, сын еще не избавился от колдовства, но уже переборол в себе
юношеский дух безрассудного противления и выбрался из своего тесного
корабельного укрытия.
- Я послал тебя укротить рабский дух ромеев, а ты стал сеять его, - сказал ему
Князь и Закон. - Ты привез лазутчика, которого дал тебе Варий, но ты не узрел
его хитростей.
Исполин отшатнулся.
- Я выбрал сам! Одного из двенадцати! Остальных возвел на жертвенный огонь!
- На это и полагался император. Они все были одинаковы.
- Но прекрасную Эсфирь я отнял!...
- Ты привез рабыню, мерзкую старуху, бывшую наложницей у императора. Мало того,
что она невольница, ее чрево осквернено чужим семенем. Даже будь она плодоносна,
подумай, кем станут твои дети, рожденные ею?
- Добро, отец, - не сразу согласился Космомысл. - Я не стану жениться на ней,
оставлю наложницей.
- Пока ты не женат, тебе нельзя иметь наложницу. Иначе, рожденный от нее
становится твоим наследником. Таков обычай. Конечно, поступай с ней, как
пожелаешь, это твоя добыча. Можешь принести ее в жертву, можешь отпустить.
- Ты прав, отец. Я обучался многим наукам, но не изведал еще красоты женщин.
- Да, в этом есть и моя вина. Мне бы следовало отправить тебя к карнам на Сонреку,
чтобы ты прозрел и стал отличать красоту от уродства. Но теперь уже
поздно. Я хочу женить тебя.
- Повинуюсь, отец, - невесело отозвался исполин. - Но у меня нет невесты,
пленницу же ты отверг.
- У тебя есть невеста. Ты исполнил волю владыки солнца и в награду получишь в
жены бессмертную поленицу. Отправляя тебя в поход, я не сказал всего, что познал
на даждьбожьей горе. Была молва, что отшельница Вящеслава по доброй воле ушла в
мир иной, но это не так. Она назвалась богиней и поныне живет на своем острове.
- Ты замыслил женить меня на этой бессмертной старухе? - вдруг догадался
Космомысл. - Чтобы мои потомки стали вечными?
- Я хотел высватать у Даждьбога одну из его полениц, но он сказал, что у
Вящеславы есть дочь, и имя ей - Краснозора.
- Но почему никто не знает о ней?
- Деву-поленицу укрыли где-то в полунощных морях, и так, что сам владыка не
знает места.
- От кого же ее спрятали?
- К ней посватался Перун и Вящеслава согласилась отдать ему дочь. Но муж ее,
Ладомил, не пожелал отдавать Краснозору и тайно вывез дочь с острова, а сам в
скором времени удалился в мир мертвых. За сто лет поленица не обронила ни слова,
иначе бы в Кладовесте зазвучала ее молва.
- Сто лет? - изумился Космомысл. - Она тоже старуха?
- Говорят, ей полтораста лет, но для бессмертия это юные годы.
- Ты хочешь, чтоб я нашел ее и взял в жены?
- Если Даждьбог не ведает, куда умчал Ладомил Краснозору, то чтобы найти ее, не
хватит и вечной жизни. Прежде чем отправить тебя на ромеев, я отослал младшего
брата Сивера с княжеским посольством. В Кладовесте была молва, не нашли они
деву-поленицу, но отыскали ее мать, Вящеславу. Отшельница не знает, где спрятана
дочь, но совет дала - отправить каликов в иной мир и спросить у Ладомила. Жду со
дня на день, уж должны вернуться калики с того света...
- Скажи, отец, а ты спросил Даждьбога о моей судьбе?
- Спросил. Но он не знает, смертен ты или вечен.
- Как же так? Неужто и боги не знают человеческого рока?
- Боги спят. А человек тем временем становится творцом своей судьбы. И
случается, рожденные смертными, достигают вечности.
- В чем же суть бессмертия?
- Должно быть, в величии жизни. Если у исполина исполинские воля и дух, он без
ведома богов становится вечным.
- Женив меня на Краснозоре, ты надеешься, что потомки станут бессмертными?
- Довольно плодить обров на земле! Я хочу, чтоб русы, взирая на моих внуков,
исполнились волей и вернули свое божественное начало - вечную жизнь.
- Былого не вернуть, отец. Ромея довлеет над разумом всех стран и народов, и
будет довлеть еще долго. И пока это так, мы для всего мира останемся варварами.
- По заповеди, когда боги встанут ото сна, Арвар поднимется со дна морского и
вновь утвердится время Варяжа. И вернуться на Родину Богов мы должны прежними
бессмертными русами.
- Когда боги встанут, от нас и памяти не останется. А потому, отец, нам след
собрать дружину, в тридесять большую, нежели я водил в земли герминонов. И пойти
в Середину Земли. Император сейчас слаб, ибо я отнял у него наложницу, благодаря
которой он молился своим богам и они слышали его. Мы не будем воевать их земель,
а встанем в Ромее, чтобы Варий до конца исполнил все свои клятвы, данные мне.
- В чем он поклялся?
- Изгнать всех невольников из страны и никогда не впускать проповедников бога
рабов..
- Разве смогут ромеи изгнать рабов? - горько усмехнулся Сувор. - Империя тотчас
же рухнет, ибо на них стоит. А многие народы, подражая ей, добровольно
порабощают своих одноплеменников.
- Но ведь Варий поклялся!
- Он поклялся перед варваром, поэтому клятва не имеет силы.
- Император клялся на символах своей веры, а в доказательство отдал символы
власти.
- Ты не должен был верить клятвам раба божьего, мечтающего не о земной жизни, а
о небесной. Все земное для него мерзко и погано. К тому же Варий был побежденным
и перепуганным, а что требовать с раба, в коем сидит страх?
- Неужели мой поход был напрасным? Сувор лишь покачал головой.
- Едва ты с дружиной погрузился на корабли и ушел из ромейских пределов, как
рабы восстали и вынудили императора призвать новых жрецов, проповедующих их
веру. Кощей, которого ты привез мне в дар, сказал, что они обратят твою победу в
свою, и не солгал. Кладовест уже донес молву: тех оракулов, кого ты принес в
жертву Даждьбогу, объявили святыми мучениками. Верно сказал владыка, не сжечь
огнем то, что не боится огня. И мы всегда будем терпеть поражения, побеждая их
силой.
- А как же еще можно одолеть зло? - воскликнул растерянный исполин. - Если ромеи
обратили мою победу в свою, то я в сей же час готов снова выступить против
Вария! Но тогда уже не оставлю камня на камне!
- Ты слишком молод и горяч, - усмехнулся Князь и Закон. - А для победы над
рабством требуется холодный рассудок. Благодаря ему я и замыслил явить арварам
вечную жизнь. Чтобы в божественном бессмертии не было чуда и чтобы арвары
никогда не искали чужой веры и не становились рабами. Чтоб когда со дна морского
поднимется Арвар, было что принести на Родину Богов.
10
Когда разбили бочки с яр-таром, бросив его в море, сканды и арваги нашли своих
погибших дружинников, погрузили на корабли и повезли в свои земли, дабы
схоронить по своему обычаю. Арвары же оплакали мертвых, после чего все женщины,
в том числе матери, вдовы и сестры, впервые за три дня накрыли головы белыми
платами и ушли на Тризное поле, чтоб приготовить поминальные столы. Вместо
обыденных украшений арварские женщины носили на груди ножи, подвешенные на
узорчатом, прошитом золотой нитью ремешке - знак достоинства и воли. Но стоя
вровень с мужчинами, по древнему, заведенному еще на Родине Богов обычаю, они не
могли участвовать в погребении, дабы не опорочить свое чрево смертью. Предание
павших воинов огню было таинством исключительно мужским и распоряжался здесь
старший сын Князя и Закона, поддюжник Горислав. Сам Сувор, поднявшись на корабль
с мертвыми, стоял на носу, за коном, перед жертвенной чашей, где тлела на углях
трава Кура и обращался к Прави, управляющей волей, но не жизнью человека.
Небесные боги спали, поэтому слышать его мог только Даждьбог, спустившийся на
землю, да молодой и своенравный Перун.
Кладовест был открыт над погребальным хорсом, но в эту минуту в нем затихли все
голоса и любое слово, сказанное шепотом, отдавалось гулким, звенящим эхом, будто
не в небо говорил, а в глубокий колодец. Он ни о чем не просил, а всего лишь
перечислял имена и заслуги павших храбрецов, таким образом передавая их волю под
небесное покровительство, а во власти богов было взять ее себе или оставить Яви,
то есть живым людям на земле, чтоб укрепить их. Воля в представлении арваров
была подобна огню, способному перетекать от богов к людям и обратно. Умерший от
старости человек изнашивал ее, как одежку, и ветошка эта была не нужна ни людям,
ни богам, а была впору лишь Нави - миру мертвых. Однако за волю павшего в битве
воина иногда разворачивался спор, поскольку отважная смерть усиливала ее
многажды и уподоблялась божественной. Чаще всего боги отдавали ее людям,
проливая на землю крупным и редким серебристым дождем, и тогда простоволосые
русы и росы выбегали на улицу, чтоб хотя бы капля упала на голову. Но если
арвары воевали неправедно и воины гибли ради добычи, то Правь оставляла себе их
волю, а на землю обрушивался пустой ливень.
Князь и Закон ждал гласа неба, когда на погребальный корабль взошел Горислав. Он
был лишь княжичем, коему достойно нести огонь, поэтому старший сын устанавливал
земной порядок на похоронах и не был посвящен в таинства погребального обращения
к богам, не знал, почему отец стоит за коном - чертой, отделяющей земное от
небесного. Не узрев сакрального, Горислав сказал озабоченно:
- Пора, отец. Старцы-судари уже несут огонь.
Сувор слышал, но ничего не мог ответить сыну, ибо в тот миг его воля была
обращена к небу. Горислав же помаячил за спиной, затем прошелся по кораблю между
тел погибших, увитых еловыми ветвями и, наконец, догадавшись, что присутствует
при неком таинстве, быстро покинул хорс.
А старцы-судари, коих на похоронах называли еще кормчими и коим оставались
последние дни жизни, и впрямь принесли пылающие светочи, готовые взойти на
корабль и, по древнему обычаю бессмертных, добровольно оборвать свою жизнь, но
не в воде, а в огне. Помня о бессмысленной смерти от старости, арвары не желали
умирать в своей постели и потому многие стареющие русы и росы отправлялись в
военные походы, чтобы погибнуть от меча супостата и тем самым удесятерив свою
волю, подарить ее не Прави, а распорядиться по своему усмотрению, например,
кому-то из родственников.
Сколько прошло земных часов, Сувор не мог сосчитать, но казалось, минуло
несколько дней, прежде чем услышал он судный ответ Кладовеста:
- Правь.
Это значило, что воля павших досталась Даждьбогу, бодрствующему на земле.
Государь мог оспорить такое решение, поскольку ромейский поход был праведным и
бескорыстным, но если владыка забрал себе огонь смертных, значит сам захотел
укрепиться, а боги всегда должны быть сильнее людей.
Рассудив так, Сувор спустился с погребального хорса и поклонился перед тремя
кормчими старцам, несущим смоляные светочи - перед вечностью. Они не могли
слышать Кладовест, не знали решения Прави, но сказали так:
- Наша воля достанется Космомыслу.
Кормчие поднялись на корабль, встали к кормилу и прикоснулись светочами к
просмоленной ткани. В тот же час огонь побежал снизу доверху, охватил снасти и
палубу, паруса вздулись и арвары закричали так, как кричали, когда провожали
корабли:
- В добрый путь!
Через несколько минут пламя проникло внутрь, отчего хорс вначале содрогнулся, а
потом закачался с носа на корму от ударов вспыхнувшего корабельного сердца и,
незаметно оторвавшись от земли, завис, раскачиваясь будто на волнах. Арвары
стояли с трех сторон, скорбно опустив глаза, ибо нельзя было смотреть на
ярчайший белый погребальный огонь и не ослепнуть. Только один Закон мог
выдержать сияние горящей живой живицы и потому смотрел прямо, ожидая когда
затлеет никому невидимая стена, разделяющая миры. На башне били в вечевой
колокол и его долгий звук, сплетаясь с гулом пламени и искрами, жег и буравил
обло запредельного пространства.
И содрогались в этот час оба мира.
Когда дружинники, бывшие в походе с покойными, в тысячи низких голосов запели
гимн Последнего Пути и люди отступили от жаркого пламени, за их спинами жрецы
приготовили жертвенный костер и теперь ждали срока. На трех высоких камнях,
обложенные дровами, лежали три быка со снятыми шкурами, три десятка молодых
петушков с еще не отросшими гребешками, а посередине - добыча Космомысла,
наложница ромейского императора. Она сидела в своей золотой клетке покорно и
молча, не поднимая глаз, будто ждала приглашение господина, чтоб разделить с ним
ложе.
По трем сторонам были жрецы со светочами, ожидавшие, когда пламя погребального
костра прожжет отверстие в иной мир, и готовые в любой миг, по слову Закона,
подпалить облитые смолой и горицей дубовые дрова.
Космомысл стоял рядом с отцом и братом, но не мог видеть того, что зрел в этот
миг Закон. Наконец над головами послышался звук, напоминающий хлопок паруса,
вздутого внезапным порывом ветра, пламя всколыхнулось, вытянулось будто рулевое
перо и вместе с дымом, искрами и малиновыми огненными шарами ушло в проран. В
этот час русы и росы закрыли глаза руками и опустили обнаженные головы, и только
калики перехожие не отвернули очей от иного мира, куда вместе с огнем и дымом
унеслись павшие в бою воины.
Тем часом жрецы возле жертвенного костра взметнули светочи, чтобы бросить их к
подножью поленницы и ждали, что скажет Закон. Тем часом Сувор выступил из-за
кона и встряхнул рукой, будто окропляя жрецов. Светочи полетели под ноги жертв,
голубоватое пламя пробежало сначала вниз, к подножью, и уже оттуда, набрав силу,
взметнулось высоким столбом.
Исполин не отвернулся от этого огня, взирая на него с высоты своего роста, стоя
вровень с жертвами. Только лицо его, несмотря на отблески, взялось смертной
белизной и всколыхнулись от жара разбросанные по плечам волосы. Пламя костра
качнулось в сторону погребального, сплелось с ним и понеслось в зияющую рану
прожженного пространства: боги и спящими принимали жертвы.
Он выстоял до конца, пока не унялся жертвенный огонь и все, кто в это время зрел
на него, увидели, что на раскаленных камнях, заваленных угольями и головнями,
совершенно невредимой стоит императорская наложница. Золотая клетка расплавилась
и стекла наземь еще не застывшими желтыми ручейками, упали каплями дорогие
украшения с ее запястий, выгорели золотые нити из парчовых одежд, но плоть лишь
слегка потемнела, будто от солнечного загара, и заметно помолодела.
- Она бессмертна, - молвил Сувор. - И боги не приняли ее в жертву.
- Она бессмертна, как бессмертно зло, - вмешался Горислав. - Она вечная раба
зла!
И перехватив взгляд брата, замолчал.
- Она очистилась огнем, - сказал Космомысл. - Я дарую ей волю, как ты даровал ее
пленному жрецу Мармана.
- Волю дарует бог, - поправил отец. - Рабу может дать свободу его господин.
- Дарую свободу.
- Ты ей более не господин.
- Но она - моя добыча.
- Не отпускай ее, Космомысл, - негромким хором попросили дружинники, потрясенные
увиденным.
- После жертвенного огня она свободна без чьей-либо воли, - определил Закон. -
Воистину, не сжечь огнем то, что не горит.
- Сойди с камня и ступай, куда хочешь, - на ромейском наречии сказал Космомысл.
- Помни, сын, - предупредил Сувор. - Освобожденный раб никогда не станет
вольным. А потому не оценит благородства и попытается перерезать горло бывшему
господину, чтобы взять его имущество и власть.
- Зачем же ты отпустил жреца?
- Мне скоро понадобится его ложь.
- Добро, я запомню твои слова, отец. Наложница сошла с жертвенного камня и
прикрыв голову ладонями, словно спасаясь от дождя, пошла прочь.
Пока догорал похоронный костер, арвары так и стояли с потупленными взорами, чтоб
случайно не коснуться оком открывшегося того света. Когда же огонь погас и на
месте корабля остались угли, матери, вдовы и сестры погибших сняли обувь и
перешли кострище босыми: огонь не обжигал ступней, значит воля родственника
достигла иного мира.
Потом весь остаток дня и ночь арвары приносили землю от своих дворов, с морского
берега, с дорог, с самых высоких мест округи - одним словом, отовсюду, что
составляло земной мир усопших, и к утру рядом с иными курганами поднялся еще
один. Все следы смерти были скрыты под насыпью, остался лишь незримый проран в
обло, отделяющее два пространства, да разбитый яр-тар на морской отмели, который
через много веков назовут янтарем и станут собирать для украшений.
С зарею на вершину кургана внесли золотую чашу, наполнили горицей - смесью
древесной и земной смолы, зажгли хороводом неугасимый огонь и всем миром пошли
на Тризное
...Закладка в соц.сетях
