Жанр: Фантастика
Арвары 1. Родина богов
...ютобором, сказав так, как обычно говорили государи своим поддюжникам:
- За каждого воина строго спрошу. Сложит головы дружина - свою на плечах не
приноси.
Сам же взял большую часть дружины и отправился сквозь лесные дебри, на восток.
Издавна обры обитали в глухих, необжитых местах паросья, среди бескрайних марей
и чахлых лесов, куда не пробраться на лошадях, а только пешим, по тайным тропам
или на мокроступах через топкие болота. Мест таких на землях росов было
множество, но самое крупное поселение было вокруг озера, которое впоследствии и
назовут Обринским. Еще никто из князей не водил сюда дружины, обычно обрище
загоняли в гиблые топи, надеясь, что оно сгинет в трясине или в воде, которую
панически боится, однако легкие, весом всего в два пуда выродки не тонули;
арвары же в тяжелых доспехах и шагу не могли ступить по их тропам. Изредка
пробирались в их логово лишь отроки-лазутчики, которые потом и рассказывали, что
по всем лесным островам-урманам средь болот и по высоким берегам озера нарыто
несметное количество нор, и в каждой скотским образом живет до двух десятков
обров. Даже познав бога, выродки так и не заводили семей, жили колониями, как
муравьи, и никто не знал, кто его жена и кто дети, говоря, мол, господь все
равно знает каждого, а благодатная жизнь нас ожидает на небе. Срок жизни их был
недолог, к тридцати годам наступала глубокая старость, после чего соплеменнику
не давали пищи и уводили на болото, где привязывали к дереву, оставляя на поживу
гнусу и зверью. Проповедники-богодеи заставляли безоких докармливать стариков и
после смерти закапывать в землю, но обры никак не могли взять в толк, как
покойный потом выберется из ямы и улетит на небеса? А оттого по старинке
облегчали переход из земного мира в иной, отдавая умирающих комариным тучам или
голодным волкам.
Арвары не считали свое порождение людьми, ибо их животная жизнь не походила на
человеческую; обры же, в свою очередь, взирая на своих прапредков, живущих в
городах, воспринимали их как добычу, а после обретения бога и прозрения, по
наущению жрецов-богодеев, и вовсе стали называть варварами. После каждого
поражения обрище исчезало в гиблых местах, чтоб отлежаться, зализать раны и
размножиться, поэтому наступало относительное затишье. Однако для продления рода
ему требовалась сокровенная сила жизни - кровь, поэтому, выползая из своих
укрытий небольшими ватагами, выродки подстерегали возле дорог одиноких путников
или копали ловчие ямы. Пойманных арваров уводили в логово, где вначале
выкачивали из него всю силу жизни, используя ее вместо священного напитка, затем
съедали сердце, а тело выбрасывали хищникам.
Набравшись сил или улучив время, словно из небытия вдруг появлялись их полчища и
шли на приступ арварских крепостей, ибо жажда крови у обрища была сильнее жажды
жизни. Иногда вал из тел безоких вокруг города поднимался вровень со стенами,
однако из темных лесов словно в морскую бурю катились новые и новые волны.
Защитники насмерть задыхались от смрада гниющих трупов и спасались тем, что
обливали их земной смолой - горицей, после чего поджигали, замыкая себя в
огненный круг. Пламя перебрасывалось на дома и бывало, что все жители погибали,
предпочитая отдать кровь огню, нежели обрищу.
Вел дружину подвольный Перуну поддюжник на обринское озеро и дивился
прозорливости громовержца: если выйти к логову безоких (так их называли еще по
старинке, ибо обры прозрели) и перерезать исток, откуда истекает обринская сила,
да смирить ее, Лютобор уж всяко головы срубит! А нет, так бог поможет извести
гада ползучего!
По лесам дружина шла не звериными тропами, а прорубалась сквозь дремучие боры да
ельники, через болота гати мостила, через глубокие реки наплавные мосты ставила,
на берегах же - путевые подписные камни. Медленно двигался княжич с войском,
зато шел, как государь, обустраивая навсегда этот дикий край, ибо считалось,
если есть дорога, значит и земля обжита: на вече это непременно вспомнят и путь
назовут его именем.
Только к исходу двух недель, когда сын Лютобор с дружиной истекал кровью,
защищая города от мерзкого гада, достиг Горислав берегов затаенного озера, но
встал вдалеке от него, выслав отроков вперед. Долго рыскали отроки вдоль
берегов, высмотрели, выглядели, где скрывается тело обрища, ибо три головы его
изрыгали пламень у стен арварских городов. Будто лукавая черная река, змеится
обрище по болотам, лесам и холмам, не видать ни хвоста, ни голов. Шевелится,
дышит и ползет бесконечное тулово, не видит ничего по сторонам, ибо глаза его
далеко отсюда, на поживу устремлены. Редко кому из государей доводилось подойти
вот так близко и ударить супостата в подбрюшье, если выползал он из своих болот.
И вовсе ни у кого не достало хитрости отправиться в логово и уязвить ему живот.
Развернул Горислав свои полки тремя клиньями, выставив напереди ловких на руку
арвагов с колычами да засапожниками, за ними старых витязей, кои обнажились до
пояса, дабы достойно арвара смерть принять, потом корабелов с топорами да
теслами. И уж последними пустил отроков, чтоб позрели, как след крушить
обринскую силу, да когда час придет, на вече слово замолвили и внукам своим
рассказали.
Уж все было готово к битве, но не мог поддюжник напасть на безоких внезапно, ибо
не чтилось у арваров коварство даже в отношении выродков - иначе бы им и
уподобились. На утренней заре вышел он впереди полков и, как водится, ударил в
походный колокол, но жаждущее крови обрище не услышало, не узрело опасности,
поскольку головы его далече были. Не смутился княжич, велел дружине побряцать
мечами о щиты - заговорило оружие, молва Кладовеста достала, только не ушей
безоких. Тогда воинство крикнуло в тысячи глоток:
- Жаждешь крови, так сразись с нами, обрище!
Всколыхнулась его туша, судорога пробежала от хвоста до всех голов, и в тот миг
ударили по нему клинья, разрубили гада на четыре части и тут и началась сеча
великая. Почуяли головы, что нет у них более цельного тела и назад обернулись,
давая передохнуть витязям сына Лютобора. А времени у дружины было лишь до
позднего вечера, чтобы насмерть поразить обрище, ибо после заката солнца
разрубленные куски срастались и змей вновь оживал. Потому и секли его изо всех
сил, и всем досталось поиграть мечами, топорами да булавами. Огрызалось обрище,
хватало обнаженные тела старых витязей своими крючьями-когтями, и многие из них
смерть приняли в яростном сражении, как и жаждали. Бились так до полудня, кровь
обринская, смешавшись с арварской, все болота залила, речки и ручьи алыми стали,
и накупались в них обе стороны. Притомилась дружина - ни дух перевести, ни воды
испить, ни пота отереть: идет супостат волна за волной, того и гляди, с головой
накроет. Уж и лезвия варяжских мечей выкрошились, и топоры притупились, железные
булавы растрескались; кто оружие потерял, деревами да кольями сражаются, а то и
вовсе боем рукопашным.
В какой-то миг качнулась дружина, не сдержав змеиного натиска, там, где отроки
бились, брешь образовалась - безокие могли расколоть строй. А тут еще на глазах,
ночи не дожидаясь, начало срастаться обрище! Вот тогда Горислав скинул доспехи,
сорвал рубаху и крикнул дружине, вдохновляя:
- Перун нам поможет!
Встал впереди и пошел, а за ним вся дружина обнажилась, даже отроки кольчуги
сбросили! Бились так до вечера, кровь безоких уж стала до пояса доставать, ноги
путать - не принимает земля мерзкой крови!
Тут волхвы бросили мечи и взмолились:
- Мать-сырая земля! Расступись, прими кровь поганую!
Расступилась мать-сырая земля и приняла кровь обрища. Снова стали биться витязи,
смешавшись между собой, и уж не понять было, где опытные старики, где неумелые в
ратном деле корабелы и отроки малые. Как един воин стала дружина, но пало уж
много бойцов да и солнце на закат пошло!
И понял лихой поддюжник, что не успеет сладить со змеем, ибо мала стала дружина
и живы еще головы, с коими бьется изнемогший Лютобор. А коль живы, знать за ночь
срастутся они с остаткими тулова и хвостом, после чего уползет обрище раны
зализывать и не сыскать его будет ни завтрашним днем, ни послезавтрашней ночью.
Ударил он в колокол, созвав все войско, что осталось, и повел его навстречу
Лютобору, который гнал ядовитые головы, уползающие в болото. Солнце окоема
коснулось, когда на дружину дохнуло мерзким огнем, и некогда было медлить, чтоб
выстроить войско - с ходу пошли со всех сторон и кто шеи рубил, кто головы, да
все равно за минуту до заката осталась одна невредимой. А Перун летает над
побоищем, погромыхивает колесницей, будто посмеиваясь над арварами и не хочет
ратиться.
Разъярился Горислав, погрозил мечом в небо и крикнул:
- Твой черед настал! Порази обрище!
Заворчал громовержец под закатными кровавыми небесами, приложил длань к челу,
глянул, что это у арваров на земле творится? Не разглядел ничего, однако лук
свой натянул и пустил стрелу наугад. Сверкнула стрела над головами витязей и
ударила в самую гущу - три отрока замертво пали.
Дружина в тот час мечи вскинула. - Ты что там, ослеп?! В своих стрелы мечешь!
Ужо вот свергнем тебя с небес!
Тогда взял Перун копье, изловчился и бросил в голову змея. Но где там попасть с
высоты - мимо молния пролетела, только земля содрогнулась да лес повалился. Не
зря сказано: на бога надейся, да сам не плошай - подняли витязи оружие да
побежали следом за остатками обрища, ругая Перуна. А горделивый бог грозы должно
быть услышал ярость Даждьбожьих внуков и погнал свою колесницу за уползающим
гадом, норовя стоптать его огненными копытами своих коней. Но тут село солнце,
потемнела земля и сколько бы ни ярился громовержец, сколько бы ни метал своих
стрел, поджигая деревья, камни и болота, так и не мог поразить третьей головы.
Только шуму да блеску наделал, так что дружина гнала-гнала гада, пока от ярких
молний во мраке не ослепла и назад не вернулась.
Укатилась последняя голова в черные болотные леса и затаилась, а все обрубки и
ошметки в тот же час потянулись к ней и стали срастаться в гада ползучего. Не
успели оставшиеся в живых витязи дух перевести, раны свои сосчитать, отыскать да
поднять своих павших, чтоб собраться в дружину, как змей, хоть и усеченный в
тридесять, сросся и уполз в свое таилище.
Несмотря ни на что, радовался Горислав, ибо не то что поддюжнику, а и государям
не удавалось с малой и наспех собранной дружиной и без помощи божьей двух голов
лишить и сокрушить обрище. И ликовали в един день возмужавшие отроки, мол, после
такого поражения не очухаются обры и за сто лет. Только бывалые витязи хмурились
и помалкивали, и молчание их значило более, чем слово, ибо за век свой видели
они не одно поражение безоких, и не раз зрели, как возрожденное, а еще и
укрепленное верой, прозревшее обрище - наказание богов, становилось бесстрашнее
и злее.
Переждали ночь на побоище, а наутро Горислав снова в колокол ударил, собрал
воинов, чтоб пойти в само логово и добить змея, но зароптали старые витязи, мол,
негоже в бой вступать, когда половина дружины мертвыми лежат, еще половина
уязвлены, а из оружия осталось несколько мечей, топоров да засапожников.
Дескать, смерть-то мы с радостью примем, но шли мы гада разить, а не позор
терпеть. Разгневался поддюжник, еще раз позвонил в колокол и все, кто мог идти,
пошли искать обрище.
Долго водил он дружину по лесам и болотам, а только пустые землянки безоких
порушил, норы их обвалил да горшки побил, и уж было унял отчаяние, время к дому
повернуть, но прибежали лазутчики и говорят, мол, змей на берегу обринского
озера лежит, а по силе он поболее прежнего будет. Не поверил Горислав, взял с
собой удальцов и пошел смотреть.
А там и впрямь одноголовый гад лежит, обвив все озеро туловом своим, и хвост в
зубах держит, силы набирается, хотя и так велик да могуч, будто гора
возвышается, и на том месте, где срубили ему головы, новые отрастают...
7
Ранним утром двадцать седьмого дня Праста месяца по арварскому календарю, когда
зори еще сходятся и невозможно сказать, наступило ли завтра или еще течет
вчерашний день, а ночи такие теплые, что русалки выходят из моря погреться на
теплых камнях и попеть свои заунывные песни; в час, когда лучи невидимого солнца
подкрасили серебро перистых облаков и потянул легкий вар-ветерок, напоминающий
былое время Варяжа, Сувор узрел в далекой морской дали полуденной стороны
белесую тучку, плывущую над розовеющей водой. Несколько минут он завороженно
смотрел вперед, пока из-за окоема не выплыл целый строй парусов, похожих на
перистые облака.
Замерла душа старого морехода, раздвоились, растроились паруса головного
трехмачтового хорса и покатилась слеза по усам, по длинной седой бороде и упала
на землю, а глазастые русалки узрели, засмеялись, закричали:
- Что же ты плачешь, князь? Это же корабли твоего сына Космомысла!
Тем часом и впрямь прибыло парусов, будто из волн морских соткались, из пенных
гребней, и влекомые варом, потянули к берегу. И когда
Сувор увидел на парусах лучистые лики Хорса, раскачал язык и ударил в заветный
вечевой колокол, молчавший с того времени, как сыновьи корабли отвалили от
пристани. Могучий, низкий глас вырвался из-под башенной кровли, вначале
расплылся над землей, напитался ее силой и взметнулся к небу высоким чистым
звоном. Встрепенулись на камнях русалки, гурьбою ушли в воду, а спустя минуту с
полуденной и полунощной сторон отозвались другие колокола и загудели звоном
берега Варяжского моря.
Когда же государь русов спустился с башни и вышел за ворота, весь окоем был в
парусах, будто этим утром взошло над морем сразу триста солнц. Но образы
лучистых Хорсов уже трепетали на ветру, ибо дружинники гасили паруса, замедляя
ход и урезонивали сердца кораблей железными забралами. Несмотря на ранний час, к
крепости со всех сторон неслись пешие и конные; иные же варяги - русы, сканды,
арваги и герминоны, отправившие своих сыновей в дальний поход, давно пришли на
своих кораблях и по нескольку месяцев стояли в затоне, ожидая возвращения
дружины Космомысла. Здесь же были гружённые хлебом, железом и конями купеческие
суда росов, свийских и арвагских варягов, прослышавших о разгроме войск Вария, и
полагая, что молодой князь идет с богатой добычей - не с серебром и златом, а
искусными шелками, поволоками и прочими редкими тканями, которые не из чего
соткать в полунощных странах. С ударами колоколов людей все прибывало и к
восходу солнца вымощенная площадь по обеим берегам затона заполнилась народом.
Когда-то вольные арвары строили города с дворцами, вытянутыми в цепочку вдоль
берегов морей, у самого прибоя, и обязательно на устьях рек и затонов, ибо
каждый желал жить сам по себе, со своим родом. Дома обычно были таких размеров,
насколько позволяла сила и мощь рода, поскольку варяги не знали наемного труда и
строили своими руками. По той же причине у вечевых русов не было столиц, где
вольный человек обязан был бы служить престолу и подчиняться неким общим
правилам и законам. Центром притяжения обычно становилось место, где висел
вечевой колокол, а Князь и Закон русов со своим родом строил дворец. Но когда
избирался новый государь, чаще всего, из другого города, то туда и переносили
вечевой колокол, и вече собиралось там же.
Однако после набегов обрища стали воздвигать крепости, в стенах которых было
всегда тесно вольному, привыкшему к бескрайним земным и морским просторам
варягу. И все равно иноземцы, попадая на берега Варяжского моря или путешествуя
по рекам вглубь материка, где сухопутные росы строили деревянные родовые
остроги, принимали крепости за грады, называя эту полунощную страну арваров -
гардарика, а жителей гражданами.
Встречать дружину Космомысла собралось несколько десятков тысяч арваров - такое
собрание народа в одном месте было редкостным даже во время осеннего вечевого
съезда всех арварских областей или на весенней ярмарке. Несмотря на радостный
час, варяги и гости были молчаливы, ибо сронив паруса, корабли замерли перед
устьем затона и первую чалку подали с берега не княжескому хорсу, а малому
судну, приспущенный парус которого не имел образа Хорса и отливал скорбной,
снежной белизной.
Как только его борт коснулся причала, в единый миг люди сдернули шапки - перед
вечным покоем мертвых.
Арвары не оставляли и не предавали огню своих павших в чужих землях, и будучи
мореходами, не хоронили их в воде, поскольку это считалось осквернением моря,
мертвой жертвой богу водных глубин Тону, который непременно возмутится и вызовет
бурю. Погибших в сражениях дружинников возвращали в родные земли, дабы совершить
тризну под Полунощной звездой. Для этого мертвые тела опускали в бочки и
заливали живой живицей, взятой от корабельного сердца, сваренной с порошком
белого горюч-тара, который добывали, пережигая камень радан, и от которого
родилось слово горе. Если долгим был обратный путь, живица быстро каменела и
превращалась в яр-тар - солнечный камень, который и доныне можно увидеть на
песчаных морских отмелях.
Прежде чем хорсы с дружиной вошли в затон, скорбный корабль с пятьюстами бочек
опутали канатами, вымостили взвоз бревнами и, взявшись всем миром, раскачали
так, что застучало его сердце и подняло на высокий берег, а уж на место, рядом с
курганами, руками поставили. И к нему в тот же час, растрепав себе волосы,
потянулась цепочка женщин в белом, чьи сыновья вернулись домой, залитые в вечный
яр-тар; за матерями к кораблю отправились расы-плакальщики, но остальной варяжий
народ сгрудился у причала, ибо похороны и тризна будет на третий день, а сейчас
встречали живых.
По древнему обычаю, дружинники, не дожидаясь, когда хорсы подтянут к причалу,
прыгали в мелкое море прямо в доспехах, выстраивались в колонну и, бряцая
оружием, пешими выходили из вод - точно так же, как и уходили в поход.
Встречавшие забредали по колено и, чтобы скрыть слезы, сами умывались морской
водой и брызгали на дружину, однако отыскивали своих только на суше и в тот час
увозили в ближние родовые крепости. А варяги, живущие на берегах Арварского
моря, дружинники-сканды, арваги и герминоны поднимались на горы и устраивали
станы в ожидании тризны.
Сувор со своим старшим сыном Гориславом и дочерью, ждал победителя на мостовой,
возле морских крепостных ворот, куда юные варяги должны были завести хорс.
Космомысл вместе со сродниками своими - корабельной ватагой стоял на палубе, как
и положено победителю, в красном плаще поверх кольчуги и сером, стальном шлеме с
диковинными перьями. Ростом он был втрое выше и статью втрое шире, чем остальные
ватажники - еще вырос и раздался в плечах за это время, что вдохновляло Князя и
Закона.
Перед походом ему кольчугу сшивали из восьми кольчуг, кузнецы меч отковали,
сварив в горне четыре меча, да и то маловат был...
У русов рождались богатыри, как в Былые времена, но очень редко и почти
непредсказуемо: вдруг ни с того, ни с сего в каком-нибудь роду русов появлялся
младенец, растущий не по дням, а по часам, так что к семи годам малы были
отцовские рубахи, а к пятнадцати становились они богатырями двух или даже
трехсаженного роста. Их называли исполинами и поленицами, то есть сыновьями и
дочерьми, произошедшими от Поля (земное имя бога Рода), но чаще просто великими,
подразумевая не поклонение, а их рост и силу.
Арвары помнили Предание и втайне ждали божьего дара, но как бы ни берегли своих
богатырей, они оказывались смертными и вырождались в первом же поколении, хотя
брали в жены таких же богатырок. И это было счастье, если исполину находилась
поленица, всякий раз русы надеялись возродить племя бессмертных богатырей,
однако у великанов рождались обычные дети.
В роду Сувора никогда не было желанных исполинов, старший сын и дочь появились
на свет обычного роста и стати, но жена все время обещала ему родить великана,
поэтому когда зачала позднее дитя, отправилась на остров Траяна в Арварском
море, оставшийся от Родины Богов. Женщины у арваров были вольными и равными с
мужчинами, в знак чего носили на груди боевой нож, которым защищали свое
достоинство, но чаще всего перерезали пуповину новорожденного.
В Былые времена этот остров был частью материка Арвара и обитал на нем триглавый
бог Траян, единственный из богов, кто ведал все небесные пути. И если на земле,
согласно сторонам света, было четыре основных направления, то на небе путей было
три - Млечный, Звездный и Последний, и все они сходились там, где находился
Траян. Он же сидел на своем престоле или ходил по своей небесной тропе и три его
головы были постоянно обращены каждая в свою сторону, а три пары глаз взирали на
пути, дабы никто не мог их перепутать.
И до сей поры считалось, что небесные пути начинаются и оканчиваются на острове
Траяна, поэтому вольные арварские женщины, мечтающие родить богатыря, стремились
попасть туда, чтоб хотя бы одной ногой встать на Млечный путь, по которому
Даждьбог посылает на землю волю еще не рожденных детей. По Преданию, воля
спускалась с неба в виде сгустка огня с заключенной внутри пчелой, и беременной
женщине нужно было успеть подставить ему свое лоно, однако сделать это следовало
строго в определенное время, когда безвольный зародыш пройдет водный и воздушный
путь, то есть две ипостаси - рыбы и птицы. И только когда обретет образ
человека, можно открыть лоно перед Млечным путем. Однако и в этот миг желающих
родить великана поджидали опасности: если зачатый младенец в чреве матери был
слаб и не жизнеспособен, то мог не принять волю, и тогда сгусток огня падал на
землю и носился над ней, влекомый ветром, от восхода до заката, залетая в дома,
чтоб отыскать плодоносное лоно женщины. Поскольку век не вселившейся воли был
короток, то найти не родившегося младенца в чреве было трудно и чаще всего
огненный шар, величиной с грецкий орех, взрывался, обращаясь в свет, а
забывчивые люди говорили - это шаровая молния ударила.
Но всякая женщина, явившая свету исполина, умирала во время родов, ибо нельзя
родить богатыря, не отдав себя в жертву. Жена Сувора пожертвовала собой и таким
образом, уж в зрелом возрасте, у Князя и Закона русов появился на свет поскребыш
Космомысл - великан, которому ныне покорился гордый ромейский император.
Говорили, что узнать, простым смертным родился богатырь или есть у него коренная
жила бессмертия, мало кому удавалось, ибо не остыл еще гнев богов, однако всякий
родитель, у кого появлялся исполин, тешил надежду и, желая изведать будущее,
уходил за тридевять земель, на Светлую гору. На вершине ее, выше облаков, стоял
главный храм арваров, называемый чертогами Света или Свята, ибо свет в их
понимании означал не только излучение, сияние, а еще и божественную мудрость,
науку, знания - Свяща. Вещий или священный, значит, существующий вкупе с
мудростью - веществом, познанием будущего. Так вот за этим познанием и
отправился Сувор на княжеском хорсе, по полунощным морям.
С ранней весны до поздней осени плыл он с варягами встречь солнцу, а когда пошли
по всему морю сплошные льды, оставил ватагу зимовать, а сам поймал диких оленей,
запряг в нарты и лишь к весеннему месяцу Радуну достиг Светлой горы.
После гибели Родины Богов и великого переселения на новый материк была утрачена
главная святыня - Светлая Гора или, как ее потом назвали, Мера, на которой жили
боги. Наказанные внуки даждьбожьи были в отчаянии, оказавшись на новом месте, в
новом свете, под чужими звездами, и в первое время жаждали уйти в мир иной,
нежели жить на холодной, обледеневшей земле, без солнца, веры и богов. Земля
была окутана беспросветными снежными тучами, арвары не могли слушать Кладовест,
а старики, способные передать внукам Предание, умирали от голода, холода или по
доброй воле, отчего родившееся в чужом месте поколение начало страдать
беспамятством. И тогда Князья и Законы русов, росов и оставшейся части расов, а
также волхвы и жрецы всех богов сошлись на вечевое собрание и решили отправиться
посольством к богам, дабы познать будущее, а для этого следовало отыскать самую
высокую гору, где Кладовест смыкается с землей. Если будущего у арваров нет, то
всем народом взойти на скалы и броситься в море, а если есть, то узнать, что их
ждет впереди и что боги замыслили сделать со своим творением.
А стояла нескончаемая зима, без солнца, света и звезд, так что был утрачен счет
времени и мир живых напоминал безвременье мира мертвых. Невозможно стало считать
часы, дни и месяцы, поэтому время отмеряли по беременности женщин, рождению и
взрослению детей. Так вот выросло новое поколение за то время, пока посольство,
обследуя мрачные полунощные земли, отыскало безымянную гору, где Кладовест не
доставал земли лишь на девятнадцать сажен. Ее и назвали Светлой горой, как это
было на Родине Богов.
Рожденное и взращенное поколение успело состариться, пока строили ледяные
чертоги - двадцатисаженную Белую вежу. Когда же на горе поднялась эта конусная
башня, стоящая на четырех лапах, и куполом своим достала сияния Полунощной
звезды, уже внуки тех послов поднялись выше туч и вошли в сияние Кладовеста -
только так можно было услышать богов.
О чем они говорили с богами - так и осталось тайной для всех смертных и даже
слова не услышать об этом в Кладовесте. Когда же послы спустились со Светлой
горы и созвали вече, то объявили, что боги пощадят живот арваров, если они
останутся в холодных полунощных странах, никогда более не смешают кровь между
родами, сохранят волю, древние обычаи, и что отныне бессмертие для русов - то,
чем они владели естественно, станет высшим божественным даром. С тех пор отцы,
родившие великого сына или дочь-поленицу, на долгое время оставляли родной дом и
отправлялись на Светлую гору. Рассказывают, что многим русам удавалось познать
будущее, и возвращались они в великой печали, ибо ничего хорошего оно не сулило.
Но, говорят, было несколько счастливых отцов, которые узрели бессмертие своих
чад, хотя никто не помнил, сбылось ли их будущее. В любом случае странствие в
поисках вечности всегда оборачивалось благом: здесь находили не
...Закладка в соц.сетях
