Жанр: Фантастика
Тихий ангел пролетел
...оже чую, - сказал Ильин, - давно чую. Вы хотите мне помочь, либе фрау? Я
жду помощи.
- Плакал эскалоп, - не к месту прорезался Ангел. - Так не жравши и помрешь...
- Заткнись! - рявкнул на него Ильин.
- Я-то что. Я-то заткнусь, - стушевался Ангел. - Да только не слушал бы ты эту
синюю выдру. Я раньше сомневался, а теперь уверен: вся эта засратая "Лорелея" -
просто гебистская явка. Усек?
- А хоть бы и так. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел... Хуже не будет, Ангел.
Пусть она думает, что я ей верю. Уйти-то мне отсюда надо, раз Пьеро метафору
принес.
Он встал, отстраненно подумав: и впрямь эскалоп плакал. В желудке гнусно
бурлило.
- Сядьте, - строго сказала Мальвина. - Сейчас я вас загримирую, а девочки
оденут.
- Девочки? - не понял Ильин.
- Ну да, девочки. Коломбина, Пьеро, Арлекин, Панталоне... Я работаю только с
девочками. Они пластичны и умеют хранить тайну.
Такой милый ряд: пластичность и умение хранить тайну. Соседние свойства. Но
Ильину наплевать было на языковые изыски Мальвины. Загримировать - этого он еще
сегодня не проходил. Это сулило.
- Как ты находишь, Ангел?
- Имеет смысл.
И сел Ильин. Он же был в театре. В каком-никаком, в ресторанном, но все же.
Зато встала Мальвина. Встала, факирским взмахом достала откуда-то - из стола, из
стены, из воздуха - крахмальный голубой слюнявчик, накинула его на грудь Ильину,
завязала сзади тесемочки, выхватила из стакана сразу несколько кисточек,
взглянула на гримируемого, задумалась:
- Кем же вы у нас будете?
- Ильиным. Вы же сами сказали, - не преминул съязвить, хотя что ему было до
знания Мальвины! Ну, знала она его фамилию, знала историю, знала даже про "МИГ"
- не исключено. И что с того? Пусть ее, от Ильина не убудет. Сегодня о нем все
знали.
- Ах, оставьте! - покривилась голубоволосая. - Кому вы сейчас нужны как Ильин.
Все равно вы никакой не Ильин.
Это становилось любопытным; Предыдущие "пастыри" ничего такого нынче не
высказывали.
- А кто? - полюбопытствовал между прочим, отмахнувшись от ангельского
"Осторожно!".
- Сейчас увидим...
И резким движением - сила-то неженская! - развернула Ильина вместе со стулом
спиной к зеркалу, бросила кисточки и, словно решившись на что-то, наконец взяла
из-за ильинской спины тампон-губку - весь в коричневом гриме! - провела сначала
по лысине, потом по лицу.
- Так все же кем я буду? Негром, что ли?
- Молчите, глупый. Я знаю.
У стены, у закрытой двери, стояли девочки Мальвины, стояли молча, молча смотрели
на Ильина, никакого сочувствия на шпаклеванных гримом лицах Ильин не увидел:
маски, комедия дель арте, какое, к черту, сочувствие! Убьют и никому не скажут...
Но как они в комнату просочились - незамеченные?
- Телетранспортировка, - подвел итог Ангел. - Сидишь - и сиди, убогий...
Чувствовалось, что Ангел временно скис. Да что Ангел - и Ильин, только было
почувствовавший себя храбрым летчиком, опять скис под слюнявчиком и руками
Мальвины. Или не скис, как он себя убеждал. Или притаился до поры. А придет пора
- летчик-то и вылетит. Полет шмеля. Римский-Корсаков... дай-то ему Бог, Ильину!
Блажен, кто верует.
Он сидел и терпел, сидел и терпел, а Мальвина трудилась над его лицом, когда
нежно, а когда и больно, но Ильин сидел и терпел, и девочки-маски смотрели за
привычным для них процессом, и Ангел смотрел на Ильина из своих горних высей и
только покряхтывал.
- Что там со мной? - спрашивал время от времени Ильин.
А Ангел отвечал с сожалением:
- Я же не могу тебя видеть без тебя. Я же могу тебя только чувствовать.
- А что ты чувствуешь?
Ангел молчал и спустя какие-то долгие секунды тихо отвечал:
- Страх чувствую. Прости, Ильин.
- Из-за чего страх? Все путем вроде...
- Вроде-то вроде, а собаки уже за флажки зашли... Такие вот содержательные
разговоры они с Ангелом вели, пока Мальвина в поте лица своего лепила лицо
Ильина. И долепила. Бросила коротко:
- Девочки, одежду!
Девочки понесли откуда-то - опять не то из стены, не то из воздуха! - обычную
вроде одежонку: костюмчик темно-синий в редкую полоску, рубашечку белую с
пластроном, галстучек тоже синий в белый горошек, ботиночки черные. Взяли Ильина
под белы руки, поставили, стащили собственную одежду, до трусов разоблачили и
начали одевать. Ильину почему-то передался страх Ангела. А почему "почему-то"?
Странно было бы, коли б не передался. Ильину хотелось повернуться к зеркалу, но
он боялся, да девочки и не позволили бы ему это сделать. Тарталья с Панталоне
крепко блокировали его движения, позволяя только шевелить руками-ногами, чтоб
Коломбине и Арлекину сподручнее было напяливать на Ильина тесные все же брючата,
тесный и коротковатый пиджак, повязывать галстук и застегивать под ним пластрон.
А также ботинки зашнуровывать, от чего Ильин со своими сапогами на зипперах
давно отвык.
- Ну, вот и все, вот и ладно, - удовлетворенно сказала Мальвина, отойдя на пару
шагов и с кистью в руке изучая свое творение. - Хороший человек получился.
Удача. Кто увидит - умрет. А кто не умрет - молиться станет.
Девочки отпустили хватку, и Ильин медленно-медленно, нехотя, страшась попрежнему,
оборотился к зеркалу, глянул на себя наконец. И увидел.
И умер.
Версия
Когда президент Скоков отбыл с выборного госпоста в частный бизнес, разные
желтые газетки стали, как водится в России, искать в отставнике всякие
червоточинки. Это, повторим, типично российская традиция, и от социального строя
она не зависит. Ушел человек от власти - хорошо, если вообще не вычеркнули из
памяти народной, школьных учебников и юбилейных речей. Хорошо, если все-таки
давали жить и даже заявлять о своем существовании. Но при этом обязательно
поливали разных сортов помоями. Любимая тема - связь с гебе.
Странная штука - демократия! Госбезопасность, по сути, проникла во все дырки от
всех бубликов, могла любого дернуть за штаны в любой нужный момент, но -
демократия! И каждая шавка несла по желанию с любого угла охулки в адрес
всесильного ведомства. Гебе, мол, душитель свободы, гебе, мол, растлитель
общества, гебе, мол, тайный палач и мракобес... сами продолжайте, автору лень. И
ведь правы были! Что ругательного о гебе ни скажи - все верно. Хуже гебе -
только эфбеэр, моссад, дээстэ, а также гестапо, тонтон-макуты и красные кхмеры,
которые в нынешней жизни Ильина тоже имели место в беспокойной Камбодже. Или
гебе хуже всего перечисленного - адекватно. И вот так хаяли, в газетах поливали,
а гебе-ведомство молчало и делало свое тайное дело, как слон, который, прав
дедушка Крылов, не обращал на Моську никакого внимания.
Или как там на Востоке: собака лает, а караван идет...
То есть, конечно, принимались конкретно-конституционные меры к конкретным
шавкам, если те начинали захлебываться демократией. Ну, морду били. Ну, авто
взрывали. Ну, кислород перекрывали - в смысле работы. Пугали. А если кто не
пугался, того ненавязчиво в психушку сажали - это уж чисто русское изобретение,
оно, заметим, в прежней жизни Ильина тоже после войны особенно развилось... А чаще
пугались демократы, хватало превентивных мер.
Но на место пуганых вставали непуганые. Так и делилась Россия - на пуганых и
непуганых демократов, но деление это не мешало ни демократии, ни гебе. Гебе
охраняло демократию, ее, слабенькую, всегда положено охранять - от коммунистов,
от фашистов, от анархистов, от террористов, от прочих "истов" - легион им имя на
смешной планете Земля. Ну, и от демократов, конечно. От демократов - в первую
очередь, они, ретивые, суть гибель любой демократии.
Гебе, как и все его братские конторы в иных странах смешной планеты, вербовало
себе сторонников и помощников в разных слоях народонаселения, не афишируя,
впрочем, деятельность тех, кого само звало внештатными секретными сотрудниками.
Каждый штатный секретный нарывал себе побольше внештатных, чтоб, значит,
информация о врагах демократии текла непрерывным потоком. И каждый внештатный,
впуская свою струйку в этот поток, ощущал себя истовым защитником демократии. И,
не исключено, таковым и являлся. Ибо кто определил - как эту хлебаную демократию
защищать? Права она или не права, но это - моя страна, говаривал писатель -
апологет британской мощи. В прежней жизни Ильина в душевной песне утверждалось:
"Когда страна быть прикажет (вот такая инверсия!) героем, у нас героем
становится любой!" Так было. И вот вам другая совсем страна, и вот вам другая
совсем демократия, а героев кругом - видимо-невидимо, и тех, что невидимы, много
больше.
И тем не менее в приличном обществе зазорно было открыть свою принадлежность к
гебе. Как высморкаться на пол. Все сразу вскакивали и тыкали пальцами: ату его!
Даже те, кто сам получал пособия и льготы от лубянских щедрот. Тем более те! И
когда провокационная пресса обвинила бывшего великого президента в том, что в
юности, после колымского или какого-то там лагеря, он стал осведомителем гебе, а
потом, когда гебе вставало из послевоенных руин, тоже не покидал его духом, а
оно, восстановив силушку не без помощи коллег из гестапо, тайно поддержало
секретного сотрудника в президентской гонке, когда некая газета опубликовала
некие документики, скандал поднялся необычайный.
Некая газетка звалась "Солидарностью". Тираж у нее был вполне пристойным, тысяч
триста, выходила она еженедельно и еженедельно полоскала Скокова, то публикуя
воспоминания бывшего работника гебе, ныне пенсионера X., то печатая
свидетельские показания внештатника гебе У., то обнародуя какие-то расписки в
получении каких-то сумм за подписью, смутно похожей на подпись президента.
Скоков тут же подал в суд на "Солидарность".
А уже и другие газеты, уже и солидные "Известия", уже и прыткие "Московские
новости", уже и немецкие "Бильд" и "Штерн" начали подхватывать, хотя и
осторожно, обвинения "Солидарности", уже и ранимое общественное мнение начало
настраивать себя против Скокова. Но никто его не смещал с приватного поста главы
концерна "Сайбириа ойл", никто из нефтяных коллег не кидал камни в страдальца, а
все они, серьезные люди, ждали суда. И он, то есть суд, состоялся в назначенный
срок и был сенсационным.
Защита привлекла в качестве свидетеля всесильного председателя гебе Олега
Калягина. И он, отметим, пришел.
Он не защищал Скокова. Он просто заявил; что гебе не имеет каких-либо
документов, подтверждающих либо опровергающих обвинения "Солидарности". Но он,
Калягин, весьма удивлен, что бывшего президента обвиняют в честных, на
просвещенный взгляд Калягина, и патриотических поступках. И кто обвиняет! Те,
кто сам всегда поступал патриотично и честно. И бухнул на судейский стол толстые
досье на главного редактора "Солидарности" господина Петрова-Миниха, на автора
разоблачительных статей лауреата Государственной премии Двуглавого Орла
господина Факторовича, псевдоним - Антон Рябинин, на главного редактора
"Московских новостей" господина Топилина, депутата Государственной Думы и лидера
фракции "Обновление". Бухнул все это, повернулся к опупевшим от нечастых
гебистских откровений присяжным заседателям и сказал со слезой (артист был -
прямо-таки Кин-старший!):
- Наше ведомство гордится тем, что лучшие сыны Отечества помогали и помогают нам
в борьбе с врагами демократии, отвоеванной в кровавых боях с коммунистами. И бои
эти продолжаются. Свившие себе гнездо в дебрях Африки коммунисты не оставили
преступных целей реванша и формируют без устали "пятую колонну" в
многострадальной России. Но, пока есть такие люди, как господин Петров-Миних,
как господин Факторович-Рябинин, как депутат Топилин и иже с ними, демократия,
уверен, выстоит... А что до Скокова - не знаю. Не имел чести.
И ушел.
Сдал общественности отработанных агентов.
А Скокова спас, даже если он и был внештатником. Кстати, может, и был:
сталинские лагеря - школа суровая, безжалостная, немногие не поддались искушению
облегчить себе существование, начать стук. Потом, после оккупации Москвы,
развала СССР, гебе было вроде бы разогнано, как уже здесь говорилось, а его
штатные посажены в те же лагеря, в которые они сажали подобных Скокову. А кто и
расстрелян. Но уже в сорок пятом немцы сами - с подачи шефа гестапо Мюллера -
начали восстанавливать гебе, возвращать из лагерей его кадры, а те,
возвратившись, вспоминали своих внештатников. Газетные публицисты и официальные
идеологи всех режимов нежно называют подобные процессы преемственностью
поколений.
Но о Скокове - после заявления Калягина! - никто и не вспоминал. Суд сам собой
закуклился, свернулся и иссяк. Названные Калягиным господа, стараясь бесшумно,
слиняли со всех постов и притаились, прикинулись ветошью. Ошеломленные
газетчики, не знающие, о чем вопить, вновь вопили о всепроницаемости гебе - но
что их вопли после "открытий" Калягина!
Умные люди в России легко скумекали, кто хозяин.
Факт
Ильин, когда сидел в библиотеке, внимательно прочитал все об этой истории.
Прочитал и сам себя зауважал: если верить председателю гебе и газетчикам, все
кругом - сексоты. Павлики Морозовы, блин. А вот он, Ильин, устоял. Но об этом он
сам знал - что устоял, а для всех его немногочисленных знакомцев? Для Тита,
например? Для домохозяина? Для коллег по котельной?.. Ходил в гебе с
регулярностью добровольца - вот и завербован, вот и стукач. И никому не
докажешь, что его даже не вербовали! Кому доказывать! Кто поверит? Так, господа,
не бывает. Не вешайте нам, господа, макаронные изделия на органы слуха. Гебе не
прокалывается, а уж альтруизмом и вообще не страдает.
И, кстати, кто знает: а не отмечали ли те, кто поочередно пас Ильина, в своих
сводках-отчетах-рапортах, что поднадзорный ими надежно завербован, обработан и
регулярно дает наиважнейшие сведения? Никто не знает, никто не ответит. А гебе -
российская структура, по-российски бюрократическая, стало быть, приписки и дутые
факты - дело привычное.
Значит, будем считать Ильина неявным внештатным секретным сотрудником. Гут.
Действие
Ильин не умер, не стоит принимать всерьез любовь автора к иносказаниям. Но вот
ведь и Ангел тоже не преминул вякнуть, пока Ильин разглядывал себя - нового! - в
зеркале.
- Лучше бы ты и впрямь умер, - вот что, значит, ехидно вякнул Ангел.
И Ильин на мгновение подумал, что Ангел опять прав. Да и что еще он мог бы
подумать, глядя на лысого человечка при усах и бородке клинышком, на
растерянного маленького человечка в потертом синем костюме с непременной
жилеткой на миллионе пуговиц, в галстуке в горошек, на весьма пожилого
человечка, ибо работа Мальвины явно состарила Ильина. Человечек судорожно
сжимал, мял в правом кулаке синюю же кепку; конвульсивно дергал рукой, хотел
что-то сказать, но не мог: слова застревали на полдороге. Ан нет, одно словечкоимечко
все же прорвалось, дрожало на выходе, и словечко-то довольно странное,
непривычное здесь словечко, забытое, затертое, задвинутое на дальнюю полку, хотя
и хорошо знакомое лично Ильину. Словечко было - Лукич. Имя такое или, скорее,
кличка, под которой и в прежней и в нынешней жизни Ильина разбежавшиеся по углам
народы Единого и Могучего знали простого, как правда, человека.
- Да-а, - протянул Ангел не то оскорбительно, не то уважительно. У него эти
эмоции, эти оттенки, эти полутона тончайшие, ангельские - ну никогда с ходу не
понять! - А Мальвинка-то синеволосая - мастер, даже лучше с большой буквы ее
назвать - Мастер Мастерович. Меня прямо в дрожь кидает от вашего, товарищ,
портретного сходства. Хочется работать, что-то там еще делать, не помню,
рапортовать. Кто это у нас более матери-истории ценен?..
Ильин свои эмоции в отличие от Ангеловых знал назубок. Откуда-то снизу, не
исключено - из района предстательной железы, подымалась веселая и бесшабашная
злость, когда сам черт не страшен, а уж Ангел - тем более. Состояние,
описываемое народной песней: раззудись, плечо, размахнись, рука.
- А что? - сказал Ильин Ангелу. - Все тип-топ. Лукич так Лукич. Сейчас выйду на
улицу, гляну на село: любопытно, на каком метре меня заберут.
- Куда? - поинтересовался Ангел.
- Не знаю. В психушку. Или на Лубянку.
- А может, и не заберут. Кто этот портрет из нынешних помнит? Его здесь полвека
не существует. Только у пресненских террористов - так они тебе в ножки бухнутся,
коли увидят. Оживший бог, блин... А всем остальным - ну идет лысый боровик, ну и
хрен с ним. Другой вопрос: куда ты пойдешь таким красивым? И еще: зачем
Мальвинка тебя в Лукича перекрасила? Не навек ведь. До первого умывания... Два
вопроса тесно между собой связаны. Ответишь на второй, узнаешь ответ на первый.
- Я спрошу, - сказал Ильин и спросил: - Ну допустим, ну похож, ну и что теперь?
Мальвина оценивающе разглядывала Ильина, работу свою уникальную оценивала,
оценивала высоко, сказала:
- Теперь мы вас поведем.
- Куда?
Банда молчаливых девиц сдвинула ряды, обступила Ильина-Лукича. Ангел опасливо
забил крылом, создал ветер.
- Карнавал! - вскричала Мальвина. - Карнавал, майн кениг, все спешат в сад, в
синий вечер, в сильный ветер, в полутьму аллей! Волшебство царит и побеждает
скуку будней, суету сует! Все на Карнавал, господа!..
- А ведь ни фига она не ответила, - задумчиво прокомментировал Ангел, но ничего
к тому добавить не успел, и Ильин ответить ему не успел, потому что все кругом
завертелось.
Распахнулись двери (именно так: только что была одна дверь, а распахнулись -
двери!), и девицы-маски цепко ухватили Ильина-Лукича под руки, повлекли в
тесноту коридора, а там уж фуговал вовсю фейерверк, и обедающие парные элементы
бросили свои эскалопы и громко радовались нежданному празднику жизни,
подпрыгивали, махали руками и уже даже пели нечто вроде: "Взвейтесь кострами...",
или "Ах, майн либер Августин...", или "War, war is stupid..." - из репертуара
кришнаита Бой Джорджа. А сенбернар Карл носился между столами черной молнии
подобный, то хвостом столов касаясь, то стрелой взмывая к окнам, лаял он, и
Ильин слышал радость в хриплом лае псины. И все толпой понеслись в сад, то есть
в парк имени культуры и отдыха.
Ильин несся, влекомый потоком тел, цепкими лапками Коломбин и Арлекинш, смутной
радостью бытия влекомый и тем разнузданным чувством, что описывалось выше
словами народной песни. Легко ему было почему-то, легко и знобко, как в детстве,
когда ты уже вроде бы решил сигануть с обрыва в реку, а все ж выжидаешь чего-то,
да и вода по-осеннему холодна. В желудке привычно и злобно урчал желудочный сок,
так и не получивший обещанного эскалопа. Не судьба, видать. А что было судьбой?
Мчаться по аллее вечернего Сокольнического парка, орать от избытка чувств в такт
взлетающим в темно-синее небо снопам фейерверка, ущипнуть походя Коломбину за
твердую попку я получить в ответ летучий поцелуй в толстый слой грима на щеке?
Это судьба?.. Нет, кралась впотьмах мысль, Лукич так не поступил бы, Лукичу
чужды были уличные увеселения, да и революционная бдительность Лукича всегда
стояла настороже. А Ильин, дурак, расслабился и начисто забыл о раздумчивой
реплике Ангела, приведенной ранее.
И надо было выплыть из шума и гомона теплому, вкрадчивому, невесть кем
выпущенному шепотку:
- Так что там насчет самолета в Черном озере?..
Кто это сказал?
Слева бежал Арлекин, то есть Арлекинша, справа - Пьеро-Пьеретта, позади - Ильин
краем глаза видел - планировали над аллеей остальные маски, почти вплотную
летела Мальвина - глаза горели, ноздри раздуты, вампиресса, губы беззвучно
повторяют что-то, то ли песню из репертуара вышеупомянутого Бой Джорджа, то ли
гимн Карнавалу, а впереди гигантскими скачками несся в ночь сенбернар Карл. И
бежали справа-слева-сзади-впереди ресторанные клиенты, и еще другие клиенты,
присоединившиеся к веселой толпе, и даже давешние полицейские, напугавшие Ильина
перед "Лорелеей", тоже мчались вместе со всеми, размахивая дубинками и звеня
наручниками. Ахах! Ангел - и тот поддался общей атмосфере вселенского жадного
гона, парил, жужжал чем-то - что твой Карлсон, который и в Этой жизни остался
милягой Карлсоном-с-мотором. И не слышал Ангел вредных слов, иначе неизбежно
прореагировал бы летучей репликой, а ведь не стал, значит, скорее всего
помстилось Ильину. Ожиданием Карнавала навеяло.
А на центральной площади с цветным фонтаном, струи которого, несмотря на
несезон, взлетали до ближних звезд и перемешивались там вместе с осколками
фейерверка, на асфальтовой площади гулял невесть откуда взявшийся люд, в который
набежавшие "лорелейцы" лишь влились естественно.
Ильин, вдруг забыв, что он - не Ильин, а Лукич, подпрыгивал в тесном своем
костюмчике и даже холода не чувствовал - а ведь куртка осталась в ресторане на
вешалке. И чего б ему не подпрыгивать, если он был такой же размалеванной маской
вселенской комедии дель арте, только его комедия называлась не "Принцесса
Турандот" или "Король-олень", а "История ВКП(б)", тоже сильная комедия, и
талантище Мальвинка легко сотворила его маску - по его мерке; не Арлекина же, в
самом деле, из Ильина лепить. И как уж она дозналась, кого именно творить, -
один Бог знает. Или родное гебе, которое знает все на свете чуть-чуть больше... Но
сотворила - для веселья. И веселиться бы Ильину так и дальше, да Ангел на то и
хранитель, чтобы непрерывно бдеть. Он, Ангел, о своей реплике про скрытную и не
отвечающую на прямые вопросы Мальвину помнил преотлично, оказывается. Он грубо
вмешался в идиотскую эйфорию Ильина и сказал:
- Атас, бурш, к тебе крадутся типы. И здесь покоя нет. Мотаем, быстро!
Ильин мгновенно пришел в свое нормальное сегодняшнее состояние - низкого старта,
снялся с него, со старта то есть, и боком-боком порулил сквозь толпу к фонтану,
чтобы обогнуть его незамеченным, и нырнуть в известную еще с Той жизни тихую
аллейку, которая вела не то к розарию, не то к колумбарию, не то к виварию -
Ильин давно запутался, что было и что есть. Помнил лишь, что за розариемвиварием
имеет место выход из парка. Ильин даже не смотрел, откуда крадутся. Он
спиной чувствовал опасность, а может, это Ангел его в спину подталкивал, может
статься, но продвигался Ильин к цели быстро и уверенно, вот уж и фонтан рядом,
вот уже можно протянуть на ходу ладошку и побулькать чуток в цветной водичке, но
в сей же секунд взяли Ильина под локотки, резко притормозили, а знакомый голос
Мальвины произнес:
- Куда это вы так поспешаете, либер фюрер? Да, да, вы правы, это именно Мальвина
произнесла, поскольку именно она и стояла у фонтана - немолодая, но красивая,
гордая, уверенная в своей неотразимости фрау! - и укоризненно смотрела на
беглеца. Дубленочка ее обливная серебряная так и сверкала в карнавальной ночи,
так и пускала по сторонам лучики-зайчики.
Ильин дернулся, не отвечая. Не тут-то было: держали крепко. Он глянул, кто
держал: ну конечно, Арлекинша, ну конечно, Панталошка, бабы-сволочи,
бодибилдингом туго накачанные. Баллоны! Куда против них хилому-то Ильину.
- Ты сейчас уже не Ильин, - странно-странно сказал Ангел.
Странно-то странно, а Ильин понял. И, поняв, заорал чужим, грассирующим
фальцетом:
- Прочь руки!
Он резко тряхнул локотками, сбросил с себя постыдные захваты гебистов дель арте,
прыгнул на парапет фонтана, выпрямился, выпятил грудь, вздернул горе бороденку,
выкинул вперед правую руку с зажатой в кулаке кепкой и огласил окрест:
- Товарищи!
Отвычное это страшное слово шугануло по карнавальной толпе смерчем, все аж
присели и застыли - то ли от удивления, то ли от ужаса. И ближайшие маски
сделали шаг назад, изобразили предельное внимание и предельное же почтение -
так, как это положено в хрупком искусстве итальянских странствующих комедиантов.
И даже Мальвина задумчиво подперла ладошкой красивую голову: мол, слушаю вас,
либер фюрер, то есть вождь любимый. А кобель Карл сел на толстый зад и ожидающе
свесил из пасти красный, горящий язык, освещая им милую мизансценочку.
- Товарищи! - скисая, повторил Ильин. Ангел его в ситуацию вкатил и затаился,
гаденыш, как, впрочем, и прежде водилось, а Ильину - выкручиваться. Но как
выкручиваться?.. Позвал Ангела: - Что дальше, маэстро?
- А что дальше? - удивился тот. Будто для него выступления с броневика, то есть
с фонтана, - дело каждодневное. - Ничего дальше. Неси канонический текст. По
пятому изданию.
- Что я помню?
- Что-то да помнишь. Зря тебя пятнадцать лет учили, деньги народные просаживали?
Поднатужься, поднатужься, а там само пойдет...
Ильин поднатужился, и впрямь само пошло.
- Смерть шпионам! - бросил он в притихшую толпу слова, невесть откуда возникшие
в его больной голове. А за ними помчались другие, тоже невесть откуда взявшиеся,
но помчались споро и складно, не обгоняя друг друга, не толкаясь и ножки не
подставляя. - В каждом крупном городе есть широкая организация шпионажа,
предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу... Все должны быть на
посту! Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд
мер по выслеживанию шпионов и по поимке их. Каждый пусть будет на сторожевом
посту...
Замолчал, проглотил слюну. И толпа у фонтана молчала. И фейерверк иссяк.
Ангел ржал.
- И ничего смешного, - обиженно сказал Ильин.
- Я и не смеюсь, - нагло соврал Ангел. - Ты откуда эту ахинею выкопал?
- Это не ахинея. Ты же велел канонический текст - это и есть канонический.
Единственный, который наизусть помню. Том тридцать восьмой, страница триста
девяносто девятая.
- Откуда помнишь? - изумился Ангел.
Теперь Ильин заржал.
- Был случай, - сказал. - Я еще в старлеях гулял, летал на "двадцатипятках", а у
нас в полку замполит был, дубина дубиной, как водится, где ты видел умных
замполитов?..
- Я вообще никаких не видел, - быстро встрял Ангел. - Я при замполитах с тобой
не знался, они тогда вместо меня хранителями числились...
- У него шпиономания была. Военная тайна, блин, рот на замке, письма
перлюстрировал, сука, только что в ширинки не заглядывал. Выход в город - по его
разрешению. А у меня любовь случилась как раз в городе, мне к ней хоть через
день, а надо было. Ну, я эту цитатку и нашел - полдня рылся в Лукиче. И на
политзанятиях - на голубом глазу, назубок. Он меня и полюбил страстно..
...Поділитися у соцмережах
