Жанр: Фантастика
Тихий ангел пролетел
...покалякали. Хозяин предложил Ильину теплое место у себя в бюро, но Ильин
отказался: Тит его только что пристроил в котельную, в куда более теплое место.
Хозяин не обиделся, еще пивка выпил, ушел, утолив любознательность, а
домоправителю наказал платы Ильину не повышать. Благородно! Домоправитель так и
заявил Ильину: мол, во как благородно поступил сильный мира сего. Ильин не
спорил.
Итак, семьсот пятьдесят свободно конвертируемых рубликов уходило доброму
миллионеру. Мура! На харчи, на пиво, на кафе по субботам - еще около тысячи. На
одежду... К одежде Ильин стал почему-то равнодушен. Сам себе изумлялся: в прежней
жизни слыл пижоном и повесой, кучу "бабок" тратил на шмотки, а ведь в прежней-то
жизни сие хобби было куда как трудным, особенно после восемьдесят пятого -
восемьдесят шестого, когда одержимый вождь дураков с Суматрой на кумполе пустил
державу в рискованную мертвую петлю под названием "перестройка", а его конкурент
с железным лицом бульдозера фирмы "Катерпиллер", врун, болтун и поддавала, убив
перестройку, лихо повел нищую родину Ильина из петли прямо в пике. Вышла она из
пике или нет - Ильин так и не узнал. Извините за неуместные летные параллели.
Короче, в магазинах прежней любимой отчизны Ильина ни черта, кроме цинковых
корыт, не было, и Ильин - с его крутыми заработками - позволял себе
отовариваться в коммерческих лавках по заоблачным ценам. За кордон он не ездил
по причине топ-секретности. А здесь, обитая в России (пусть не родной, но все
же, все же...), он чувствовал себя за кордоном, ибо жизнь вокруг ничем не
отличалась от прежних теоретических представлений Ильина о заграничном рае. И
вот вам типичный совковый синдром: попав (хоть и сквозь брешь в пространствевремени,
а не через шереметьевские законные рубежи...) в капитализм, типичный
совок Ильин стал скрягой. А может, это пространство-время так его надломило, кто
б знал...
Итак, ответа не знал никто, включая самого Ильина. И не искал он никакого
ответа, даже Ангела о том не спрашивал. Покупал вещи на аусверкауф, на
распродажах - каждый сезон мощные суперладены типа "Мюра и Мерилиза",
"Карсштадта" или "Поль Корытофф", не говоря уж о бывшем ГУМе (а его, как ни
странно, по-прежнему все так и называли...) со множеством магазинов, бутиков,
лавочек на всех трех этажах, все эти царства не очень дорогих вещей выставляли в
своих залах прилавки и вешалки с вещами, ко времени подешевевшими, доступными, -
вот там Ильин и покупал себе все, что надо. А что ему было надо? Джинсы рублей
за сорок, легкие сапоги (любил он сапоги на зипперах), рубаха-другая (это вообще
рублей за двадцать - тридцать), свитер (это чуть дороже - шестьдесят -
восемьдесят рублей, если не хочешь, чтоб он через месяц протерся на локтях),
носки, трусы - всего этого добра Ильину на год хватало, а стоило в сумме - самую
муру. Теплую зимнюю куртку он носил давно, менять не собирался, и осенняя у него
была. Ну кепка еще. Ну перчатки. Мокасины - на лето. Что еще?.. Ильин с его
нехитрыми запросами даже и не рвался в совсем дешевые торговые районы Москвы - в
Фили, где вросли в землю двухэтажные ангары, доверху набитые лавками с
дерьмовым, но почти дармовым шмотьем, или на Таганку, где торговлю для нищих
туристов из нищих стран вели наглые и вальяжные бизнесмены из чересчур свободных
государств Закавказья, которые прочно осели в Москве и в свои свободные
государства возвращаться не желали. Там просто было дураку туристу наколоться на
фальшивом золотишке, там совсем легко было недорого ширануться или курнуть
марихуанки, а девочки там торчали в глухих и страшноватых подъездах не с
одиннадцати вечера, как в культурном Столешниковом или в фешенебельных верховьях
Кузнецкого, а с шести: малую фигню брали с легкого клиента, поэтому много и
долго пахать им приходилось... Ильин, если честно вспоминать, в Филях вообще
никогда не был, не добирался, а на Таганку попадал всего раза три: не по делу,
но из чистого любопытства. Ну а девочек для утоления снулой плоти, как уже
говорилось, он ловил на демократичной Драчовке, где цены соответствовали его
демократичному заработку.
Семьсот пятьдесят плюс тыща, да плюс триста - не больше! - на вышеперечисленное
шмотье, да плюс двести на кино, книги, газеты, девочек, наконец, - вот вам две
тыщи двести пятьдесят рубликов в месяц. Ну, добавим к ним еще двести пятьдесят -
на всякую непредвиденку. И получится, что скряга совок Ильин ежемесячно из своей
получки откладывал в банк 1000 (прописью: одну тысячу...) рублей. Что в сумме уже
составило пристойную цифру. Заметим, к слову, что такое позволить себе мог и
впрямь лишь одинокий и абсолютно неприхотливый человек.
Тит спрашивал Ильина: на что копишь? Ильин отшучивался: на старость, мол. А иной
раз думал всерьез: ведь и вправду на старость, на что еще? Хотел он, взяв в
банке кредит, купить себе домик в ближнем Подмосковье, обязательно - с участком,
и ни хрена там не разводить, а посеять траву, косить ее машинкой под бобрик, ну
разве что цветы посадить, и не розы-пионы-гвоздики, а нечто простое,
деревенское, из полузабытого счастливого пионерского детства совка Ильина -
сирень, золотые шары, шиповник - все, как вы заметили, неприхотливое, не
требующее ухода. И жить, глядя в небо. Ища там вышеописанную дырку в
пространстве-времени.
До домика с участком было еще далеко. Хороший домик, даже и крохотный: спальня,
кабинет, гостиная с непременным немецким камином, веранда - эта радость стоила
(где-нибудь по Ярославскому автобану, где-нибудь за Сергеевым Посадом) не менее
двухсот тысяч, а кредит на такую сумму давали лишь под постоянный заработок (онто
был, Ильин ни сном ни духом не собирался уходить из котельной: от добра, как
известно, добра не ищут...) и под хотя бы полста тыщонок на личном счете. Так
много пока не набежало, хотя Ильин и имел счет в Российском коммерческом банке,
ходил в его районную контору на Большой Ордынке, даже кредитные карточки завел:
"визу" и "мастер-кард". Что и говорить: даже при копеечных тратах Ильина удобнее
было пользоваться карточками, а не наликом. Налик вообще таскать в карманах не
стоило: нынешняя Москва по уровню уличной преступности мало чем отличалась от
Москвы, оставшейся по ту сторону дыры; А Ильин ни карате, ни кунфу не занимался,
и, хотя и был в прежней жизни не хилым мужиком, мог в драке и полидировать,
здесь заметно ослаб и притих - после аварии. И не драться, как Брюс Ли, мечтал,
а спокойно дышать воздухом с сиреневым настоем на собственной даче. К чему,
повторим, и стремился не торопясь.
Действие
Автобус добрался наконец до сокольнического круга, мягко затормозил и пуфкнул
дверьми. Водитель вежливо сказал в микрофон:
- Конечная.
Ильин вышел, вслед за ним вышло еще человек шесть-семь. Разошлись кто куда. Кто
домой, кто в магазины, кто в церковь, в храм Воскресения Господнего. А Ильин
пошел в парк.
Когда шел, почему-то подумал: надо провериться. Чтение детективных романов даром
не минуло. Нагнулся, вроде бы завязывая шнурок, хотя и в сапогах с зипперами
был, бдительно закосил назад. Никто его, конечно, не пас. Площадь перед входом в
парк гляделась пустой, даже на всегда набитой личными карами автостоянке между
сквером, ведущим к древней станции метро, и еще более древним красным зданьицем
театрика "Палиндром" (там в прежней жизни располагался не то райком комсомола,
не то еще что-то сильно молодежное, Ильин уж и не помнил...), даже на этой
бесплатной (редкость для Москвы!) стоянке торчало всего с десяток авто.
- Чтой-то нас сегодня в Сокольники властно влечет неведомая сила, - прорезался
Ангел. Пока Ильин ехал в автобусе от Пресни до Сокольников, пока Ильин размышлял
о том о сем, Ангел тактично не лез с разговорами. А сейчас счел, что размышлять
о том о сем - праздно. И влез. - Где ты здесь собираешься прятаться?
- Во-первых, от кого? - резонно спросил Ильин. - Во-вторых, зачем прятаться? Что
это даст?
- Отвечаю по мере поступления вопросов. От кого? От преследователей и
похитителей, коих в нашей таинственной истории - явный перебор. А вот зачем?..
Сам не знаю. Аналогичный ответ и на третий, тобою не пронумерованный вопрос...
Ильин походя удивился: нечасто Ангел чего-то не знал. А уж признавался в
незнании и того реже.
- Я прятаться не собираюсь, - сказал он, просачиваясь сквозь стальные "людорезы"
у входа (мир иной, строй иной, жизнь иная, а приспособления для рассеивания
широких народных масс - те же примитивные). - От гебе прячься не прячься, а все
одно словят. Хоть в загранке. Так туда еще попасть надо...
- Не ушел бы от своих братьев по идеологии, они б тебя куда надо переправили. В
Ирак, например. Через вольные республики Средней Азии и Афганистан. Там гебе
нет.
- Братья... - недовольно протянул Ильин, руля по центральной аллее парка ко
впавшему в предзимнюю спячку фонтану, руля мимо киосков с хотдогами, мороженым,
сувенирами, газетами и журналами, руля мимо скамеек, на которых скучали младые
мамы и небдительно пасли пока еще сопливый завтрашний день России, руля мимо
означенного завтрашнего дня, который орал, бегал, плакал, дрался лопатками и
ведерками, катался на трехколесных фахрадах, руля куда глаза глядят. - Тоже мне,
братья... Их идеология мне еще там - во!.. - резанул на ходу ладонью по горлу,
машинально глянул на ладонь: не пошла ли кровь. Крови не было. - Кстати,
Ангелок, ответь: на кой ляд братьям по идеологии мой "МИГ"? Если такой же
делается в ЮАР, причем теми же клиентами делается, то что эти братья хотели из
меня вытянуть? Материальную часть? Я ее не помню, как в том старом анекдоте, а в
ЮАР ее и так знают, без меня. Ну, гебе - понятно: самолет, конечно, шпион, я,
конечно, резидент, засланный, конечно, коммуняками... А этим-то местным коммунякам
что надо?..
- Куклы, - Ангел был лаконичен. - Театр теней.
- Что ты имеешь в виду?
- Они были неживыми.
- Что ты имеешь в виду? - уже раздраженно повторил Ильин.
- Я, конечно, не Кассандра, - осторожно начал Ангел, что тоже на него не очень
походило, - но не увидел я в них, в революционерах этих липовых, положенной
революционерам всех времен и народов истовости, духа, что ли, революционного не
увидел я вовсе. Не буревестники они, нет. Горький плюнул бы и ни фига не
написал. Едят и "Абсолют" глушат - это да, это в охотку, а все остальное...
Константин Сергеич немедля сказал бы свое классическое: "Не верю!"
- А зачем они меня вырубили?
- Тоже странно. Сунули тебе в пасть чего-то химического, невкусного, отключили
напрочь, к стулу привязали и ушли "Абсолют" допивать.
- Потом и из дому ушли... - дорисовал картинку Ильин.
- Во-во, - подтвердил Ангел.
- А о чем-нибудь важном они говорили, пока я отключенный сидел?
- Ты как придурок какой! - обиделся Ангел. - Сколько мы уже вместе склеены, а ты
все равно чушь лепишь! Невнимательный, нечуткий, мужлан... Ну как, скажи, я могу
что-нибудь толком слышать, когда твои беды и муки с тобой делю. Всегда. Как в
песне: тебе половина и мне половина.
- Ты откуда эту песню знаешь? - не совсем ко времени заинтересовался Ильин. - Ее
же здесь не поют...
- Как будто ее там поют, - усмехнулся Ангел несколько свысока. Может, даже из
горних высей. - Там, Ильин мой драгоценный, поют сейчас песни протеста. Или про
тесто. Которого нет. Как и всего остального тоже... - Скаламбурил, успокоился,
смилостивился, спустился с высей, объяснил в миллионный раз тупому Ильину: - Ты
же знаешь, что я знаю все, что знаешь ты, пардон за невольную тавтологию. А вот
чего я не знаю, того и ты не знаешь. А я, увы, не знаю, о чем они без тебя и
меня говорили. Может, о своей зарплате в гебе?..
- Ты все-таки думаешь... - всполошился Ильин.
Он немедленно еще больше всполошился, поскольку навстречу по аллее чинно
выступали два башнеобразных полицая, каждый - под два метра с кепкой, только
таких и набирали в столичную полицию. Резиновые дубинки, притороченные к бедрам,
качались в такт командорским шагам, в расстегнутых по патрульному уставу кобурах
чернели рукояти смертельных "вальтеров", а осеннее холодное солнце тускло горело
в серебряных нагрудных бляхах.
Впрочем, про солнце - это Ильину с перепугу почудилось. Никакого солнца не было.
Тучи были.
Ильин не хотел, чтобы третье предсказание Ангела сбылось. Ильин сделал умное
лицо, расслабился, прикинулся шлангом и прошел мимо полицаев чин чинарем, они
его даже не заметили.
- Смотри не обоссысь, - понасмехался Ангел, - штаны мокрые станут, холодно... А
вот что я все-таки думаю, - он вернулся к оброненной Ильиным мысли, - так это
то, что все сегодня происходящее ни в какие логические ворота не лезет. Уж на
что я существо возвышенное, надэфирное, а и то в тупике. Мистика. Тут, блин, не
ангел требуется, а... - Не объяснил, кто требуется, потому что Ильин внезапно
узрел ресторацию.
Такая уж ему фишка выпала в сей необъяснимый день, что средь всех необъяснимых
событий одно повторялось с необъяснимой постоянностью: Ильин трижды приступал к
принятию пищи, извините за казенный оборот речи, и трижды его от этого святого
процесса безжалостно отрывали. А жрать между тем хотелось зверски. В таких
обстоятельствах даже ангелы умолкают.
Ильин, еще разок повторим, любил Сокольники, парк любил, знал его по прежней
жизни преотлично, хотя в новой жизни бывал здесь не слишком часто. И, пожалуй,
именно старое знание, а вернее - подсознание привело его на эту аллейку позади
умолкшего по осени луна-парка, где в мокрых, почти уже голых деревьях спрятался
маленький деревянный ресторанчик о двух этажах, одновременно похожий на
придорожную типично европейскую гостиничку. А может, так оно и было: на втором
этаже хозяева держали, не исключено, пять-шесть аккуратных комнат для случайных
и недолгих постояльцев. Для Ильина, например... Ресторан назывался романтично -
"Лорелея". А что до старого знания Ильина, вернее до подсознания, так вот вам
занятное совпадение: в прежней жизни на месте "Лорелеи" стоял тоже деревянный,
зеленой масляной краской крашенный кабак-кабачок с не менее романтичным
названием "Фиалка". Подсознание Ильина сюда привело, и, как видите, не ошиблось.
Пусто было в этот час в парке.
- Иди, не бойся, - сказал Ангел. - Никто за тобой не следит. Хоть поешь полюдски...
Ильин поднялся по ступенькам, толкнул дверь. Она тихонько тренькнула
колокольцем, оповещая кого надо о приходе всегда жданного клиента. В тесноватом,
жарко натопленном холле Ильина встретила пожилая благообразная дама с сероголубыми
волосами. Мальвина из "Золотого ключика". А и то верно: рядом с ней
встал, выплыв невидимо из-за шторы, белый-белый сенбернар, разверз пещерных
размеров пасть, свесив наружу красный язык: милости, значит, просим.
- Добрый день, - сказала дама, чуть склонив "мальвинную" голову. - Рады видеть
вас в "Лорелее". Сегодня прекрасный эскалоп по-венски с каштанами, вам
понравится. Вы один?
Она взяла у Ильина куртку, будто и не куртка это вовсе, а бобровая, например,
шуба, повесила ее на плечики в стенной шкаф, повела рукой:
- Прошу вас.
Сенбернар снялся с якоря и поплыл впереди, лавируя между пустыми столиками,
чинно ждущими гостей: вот вам крахмальные брюссельские скатерти, вот вам
столовое серебро, тарелки мейсенского фарфора, вот вам белые розы в белых
китайских вазах... Ильин шел за сенбернаром и не хотел стряхивать сладкое
наваждение. Не хотел знать, что фарфор не мейсенский и вообще не фарфор никакой,
а недорогой фаянс Дулевской фабрики, а столовым серебром удачно прикинулись
мельхиоровые ножи и вилки, что рылом парковый ресторан не тянет на серебро и
фарфор, тем более - на брюссельское полотно. Не хотел, потому что тепло ему,
Ильину, гонимому, было здесь, тепло и уютно, и Ангел притих, разнеженный, а
сенбернар уже сидел возле крохотного стола у окна, светил горячим языком,
приглашал, куртуазный, к эскалопу с каштанами.
- Вам здесь будет удобно, - утвердила дама, вынула из воздуха меню в огромной
кожаной (уж кожа-то настоящей была, точно!) папке, напомнила: - Эскалоп,
эскалоп, рекомендую... - и исчезла в предвечерней полутьме зала.
- Чудеса у вас тут, собакин, - сообщил Ильин сенбернару, но тот отвечать не
захотел, гордый, убрал язык и ушел прочь, в кухню, в прихожую, в кабинеты, побалетному
ставя лапы сорок второго размера.
- Нашел с кем разговаривать, - обиженно сказал Ангел. - Тварь бессловесная,
неумная... Советую на закуску гансепаштет с фисташками, а из вин - бордо, конечно,
шато де ля тур, это тебе по деньгам.
- Что-то странное здесь... - боязливо заметил Ильин.
- Не спорю, - согласился Ангел, - весьма. Но лобовой опасности не чувствую, а
напротив. Да и чего побаиваться? Привыкай. У тебя ж с утра одно странное за
другим.
И тут же престранно материализовался юный официант, молча выслушал заказ и
престранно же растворился в пространстве-времени, а из кухни из-за стойки бара
кратко выглянул сенбернар и престранно зевнул, словно хотел что-то сказать, но
передумал - назло Ангелу. А мог бы и сказать, то есть предупредить. Потому что
на крошечную площадку перед стойкой неожиданно и тоже престранно выпорхнули из
кухни (или все же из-за кулис?..) пестрые маски известной Ильину комедии дель
арте. Выпорхнула Коломбина, выпорхнул грустный Пьеро, выпорхнул ромбовидный
Арлекин, выпорхнули Тарталья и Панталоне, а сенбернар, прикинувшись пуделем
Артемоном (совковый граф не все у Коллоди упер, кое-что из комедии дель арте
позаимствовал...), тенью просочился сквозь них и опять исчез. Он был лишним на
этом странном празднике жизни.
И только теперь Ильин заметил, что кое-какой народ в ресторане имел место, то
есть обедал.
Версия
Главным в России был президент. Он выбирался всенародно раз в пять лет. Как в
Америке. Президент представлял свою партию, в данный текущий момент - националсоциалистическую.
Но Россия всегда тяготела к монопартийности, и, хотя в стране
существовала официально зарегистрированная куча всяких партий, самой мощной и
многочленной была национал-социалистическая. И президент в России которое
пятилетие выбирался именно от нее. Се ля ви. Он же по традиции, идущей еще с
просто социалистических (без "национал") довоенных времен, был на полставки
председателем этой партии. Демократия сие позволяла. Хотя, если быть честным,
каждое пятилетие выборы президента происходили на альтернативной основе,
кандидаты выдвигались и от иных партий, набирали не менее ста тысяч голосов
выборщиков, чтобы зарегистрироваться, и вольно конкурировали с кандидатом от
НСПР на финишной прямой. К финишу обычно приходили два-три конкурента и
благополучно дохли, не выдержав конкуренции.
Официально запрещена в России была лишь одна партия - коммунистическая.
Также раз в пять лет избиралась Государственная Дума, в которой тоже
доминировали наци. Хотя наряду с ними в Думе имели заметную квоту кадеты,
представители Крестьянского союза, Промпартия и чуть-чуть - анархо-синдикалисты...
Премьер-министр и министры назначались президентом и утверждались Думой.
Утверждение обычно проходило долго и шумно, телевидение отводило думским
заседаниям целый канал, и дней не менее десяти крикуны изо всех сил боролись с
президентом, чтоб не утвердить его кандидатов, но он, как правило, уступив им
одного-двух, мощно побеждал. А и то верно: ему страной руководить.
По Конституции, принятой в 1955 году, все министры подчинялись премьеру, а гебе,
Министерство внутренних дел и армия - непосредственно президенту. Формально они,
конечно, входили в Кабинет министров, но только их там и видели. Президент не
хотел ни с кем делить ни информацию, ни силу, которая той информацией питалась.
Так повелось изначально, с первых президентских лет, когда на российский
престол... - то есть, тьфу, на президентское кресло!.. - сел умнейший и хитрющий
мужик Петр Скоков. Случилось это в давнем пятьдесят четвертом, в декабре, то
есть первые президентские выборы в тот год прошли, а сам Петр Скоков до того уже
года три бессменно и мощно лидировал в Российской национал-социалистической
партии, резко и убедительно выступал за предоставление России экономической и
политической самостоятельности. Немцев, правда, чересчур не громил, но все же и
доставалось им от него за чрезмерные имперские устремления - особенно после
пятьдесят второго, после смерти Гитлера.
Тому, как здесь уже говорилось, надо было только откинуть лыжи, чтоб все кругом
завертелось в сторону демократии и плюрализма, пополам с гласностью.
Перестройка, блин! Ильин читал многочисленные воспоминания о тех годах и разные
политологические копания и удивлялся: Россия до уныния предсказуема. Ликующий
свободолюбивый народ ликует однообразно одинаково во все периоды истории. И в
феврале семнадцатого, и в ноябре того же проклятого, и в августе девяносто
первого - в прежней жизни Ильина, и летом пятьдесят четвертого - в Этой жизни,
когда Германия (а вовсе не сами немцы!) практически сдала свои имперские позиции
в России, объявив выборы.
Хлебом его не корми - дай поликовать, помитинговать, подемонстрировать.
Хотя с хлебом в пятьдесят четвертом в этой России было все в полном порядке,
хватало хлеба с лихвой. Что-что, а Россия к моменту самоопределения оказалась
весьма сытой страной...
Ильин представлял, как это было в пятьдесят четвертом, и сравнивал с началом
перестройки в своей России, с мятежным августом девяносто первого, с
полуголодным и безнадежно злобным разгулом объявленных свыше демократии и
плюрализма. Похожим казалось. Не по голоду, но по злобе. Все очевидцы отмечали
злобу плохо управляемых толп и вспоминали бессмертное пушкинское - про
российский бунт. Хотя бунта не было. Германия, придавленная общественным
общемировым мнением, отступила не ропща; уже хорошо известный России Скоков
прошел в президенты безальтернативно и без эксцессов. Что занятно, именно его
поддерживали и политики Запада - в США, в гордой Британии, французы тоже.
Считали достойным. Хотя кто-то, наверно, и еще, кроме Скокова, выдвигался, ктото
бежал за паровозом, но отстал настолько, что даже в воспоминаниях, читанных
Ильиным, не поминался - ни добрым словом, ни лихом. За Скокова проголосовали
99,8 процента избирателей всей страны - что там красноликий любимец прежних
соотечественников Ильина, победивший на выборах в социалистической столице
какого-то никому не ведомого директора завода!
Биографию Скокова Ильин знал. Она печаталась всюду. Первый российский президент,
круто повернувший побежденную в молниеносной войне страну к самостоятельности, к
политической независимости, к креслу в ООН, сумевший не вмешиваться в рыночную
экономику, которая хотя и управлялась исподволь и в открытую из-за "бугра", но
все же числилась российской, - такой президент везде и всюду проходит по разряду
любимцев народа. Народ должен знать своих героев, как заявил другой любимец,
ныне вычеркнутый из народной памяти. Ильин мог цитировать жизнеописание первого
президента наизусть, хотя и не проходил его в гимназии или лицее. Родился в
1908-м. В 1937-м загремел на Колыму по пятьдесят восьмой статье тогдашнего УК -
за антисоветскую пропаганду и шпионаж в пользу фашистской Германии. Естественно,
считал Ильин, никакого шпионажа не было, да его не подтверждали и современные
биографы; дед Ильина тоже, кстати, в тридцать седьмом за шпионаж сел - только в
пользу Америки. Модно было. А антисоветская пропаганда - это да, это имело
место. Двадцатидевятилетний инженер-метростроевец открыто выступил на
профсоюзном собрании в защиту частной собственности. Дурак был. Ангел тогда,
помнится, так и прокомментировал прочитанное Ильиным... Но дурак или нет, а все
это потом сильно прибавило Скокову в популярности, позволило числиться безвинной
жертвой сталинского режима и безудержным апологетом рыночной экономики.
Но смех смехом, а Скоков и впрямь много сделал на посту президента. Конституция
России - его детище. Гонения на коммунистов, конституционно закрепленные
запретом на партию, - тоже дитя ненависти человека, бездарно потерявшего пять
лет жизни на лесоповале. Развитие экономики - политика невмешательства в
хозяйственные дела, всяческое поощрение отечественных и иностранных инвестиций,
Закон о земле, Закон о собственности, скучно перечислять. Не научный трактат
пишем. Россия была сыта, обута, одета, компьютеризирована, автомобилизирована,
рубль числился конвертируемым, хотя и не очень-то котировался в тех же Штатах
или в Англии. Существовала разумная квота на вывоз наличности. Да ведь так - не
только рубль. И франк вон тоже, не говоря уж о какой-нибудь песете!..
Петр Андреевич Скоков пропрезидентствовал с 1954 по конец 1964 года, ровно два
срока, отпущенных ему его же Конституцией, в пятьдесят шесть лет вышел из
политических игр и ненавязчиво оказался президентом иного рода - президентом
концерна "Сайбириа ойл". К шестьдесят четвертому тюменская нефть пошла на
мировой и внутренний рынок рекой, в Западной Сибири толклись большие и малые
нефтяные компании, но постепенно все подгреб под себя означенный концерн, в
который вошли российские "Тюмень-нефть", сибирский банк "Гермес", Сибирская
нефтяная биржа и французский "Эльф Акитен". Случайно или нет, но пост президента
был свободен как раз к уходу Скокова с политической арены и ему предложен. А он
не отказался. Злые языки, правда, говаривали, что Скоков, еще будучи президентом
России, круто лоббировал в пользу концерна. Но что нам злые языки! В России было
и будет: не пойман - не вор.
Скоков был сильным главой страны. Ильин так считал. Скоков правил жестко - в
политике, но вольно - в экономике. Скоков знал все, поспевал ко всему, при нем
Россия закончила митинговать и принялась работать. Скоков не случайно подчинил
именно себе гебистов, полицию и армию. Он-то понимал могущество информации,
помноженной на силу. И при нем все эти ведомства - особенно гебистское, оно его
любимым было, - расцвели пышным цветом и обрели тайную и всеохватную власть.
Что Ильин на собственной шкуре испытал.
Действие
Невесть откуда взявшееся солнце вкрадчиво проникло сквозь оконные стекла, сквозь
желты
...Закладка в соц.сетях
