Жанр: Фантастика
Тихий ангел пролетел
...е в синюю клетку занавески на окнах, проникло и странно осветило
ресторанчик и его посетителей, будто аквариум и неподвижных рыбок в нем, а
персонажи комедии дель арте застыли восковыми фигурами - тоже подсвеченные
вороватым солнышком. Ну, им-то оно - в самую жилу, в самый цвет, они будто и
ждали его, а может, и впрямь ждали, поскольку вся эта странноватая картиночка
виделась Ильину довольно-таки инфернальной: вот, значица, тебе сцена, вот тебе
актеры, а вот тебе, как и положено, свет рампы чудно загорелся.
- А может, это не солнце никакое, - сказал прагматичный Ангел, - а может, это
вовсе фонарь на столбе в окно фугачит, когда надо.
- Может, - машинально согласился Ильин. Не до Ангела ему сейчас было, не до его
ловких умозаключений. Смотрел он по сторонам и видел словно загипнотизированных
зрелищем людишек сокольнических. Вот пожилая пара, она - седые взбитые волосы,
золотые очки, пергаментная кожа, чуть тронутая румянами, он - лысина,
кавалергардские усы, стеклянный глаз голубого колера... А вот и молодожены -
влюбленные - счастливые - лупоглазые - восторженные - небогатые - голодные-всередине-дня...
А вот и рокеры - в косой коже, в цветных "банданно" на лбах,
пахнут сталью мотобайков "кавасаки", резиной "мишлен", бензином "супер", пылью
муниципальных автобанов... А вот и две старые девы, вечные девушки, толстая и
тонкая, смелая и тихая, умная и глупая, обе на эскалоп позарились, на сочный
дойче эскалопчик с итальяниш зрелищем вприглядку... А вот и еще парочка, баран да
ярочка, два монстроидальных спортсмена-любителя, крутые качки, не исключено -
гомосеки... А вот двое московских "яппи", двое умников с атташе-кейсами между ног,
будто в кейсах тех - сверхсекретные проекты, каждый по мильену марок, зажимают
кейсы хилыми икрами, сейчас кончат от напряга...
И что же их всех по двое, в некой неге подумал Ильин, что ж за магическая цифра
"2" свела их в прелестной "Лорелее" в ожидании чуда или...
- Или, - сказал по-прежнему прагматичный Ангел. - А не стучат ли они, не
аккомпанируют ли на рояле в известной всему миру конторе, а, Ильин мой
умиленный, потумкай, потумкай, а я погожу.
- Нет, - возразил Ильин, - быть того не может. Это искусство, тебе не понять,
это великая сила искусства.
И тут солнце ушло. Или фонарь погас. И исчезло очарованье кукольного ящичка, но
осталось, осталось очарованье живого воздуха, в котором легко задышали и
задвигались и молодожены, и пожилые супруги, и рокеры, и подружки, и качки, и
"яппи". И прелестные маски комедии дель арте тоже задвигались, и возник из-за
кухонных кулис расторопный официант, пролетел меж столиков, планируя подносом,
как крылом, приземлил его на стол Ильину и выгрузил тарелку с наисочнейшим
эскалопом в полгектара площадью, и плошки с помидорчиками сгрузил. И с
огурчиками малосольными, и с травкой-укропом-кинзой-петрушкой, и бухнул около
захолодевший графинчик не иначе как со "Смирновской", которую Ильин и не
заказывал вовсе, а ведь обрадовался хитрой догадливости официанта. Потому что
"Шато де ля тур" - вино, конечно, интеллигентное, хоть и не из дорогих, но все
же вино, малоградусная жидкость, а ситуация, начавшаяся с утра, требовала
привычных сорока градусов, к тому же Ильин еще на явке у крутых революционеров
весьма позавидовал их партийной близости к скандинавской водке "Абсолют",
напитку хмурых викингов. "Смирновская" была не хуже, хотя и малость послабее.
- Приятного аппетита, - сказал официант и упорхнул обратно.
Но тем не менее всех вокруг было именно по двое, да простится автору не слишком
русскоязычный оборот, два на два, да плюс два, да еще два и два, странная
парность, как ни уходи от сего факта в милую дымку искусства. Все вокруг парами
рубали эскалопы аэродромных габаритов, все вокруг пили "Шато де ля тур", все
вокруг, казалось одинокому Ильину, смотрели на одинокого Ильина с осуждением и
подозрением, и одинокому Ильину уже начинало чудиться, что Ангел был прав в
своем мнительном "или". И ведь комедианты-то, комедианты хреновы - те тоже
парами лицедействовали: Коломбина, значит, с Пьеро об руку, Тарталья, как
водится, с Панталошей, а Арлекин был, как ни парадоксально, един в двух лицах,
то есть два Арлекина наличествовало на пятачке у синего со звездами занавеса,
скупо прикрывающего вход в кухню.
И лишь Артемон, который не пудель, а сенбернар, шлялся по "Лорелее" в гордом
одиночестве, то выглядывал из-за занавеса, то скрывался за ним, сверкал очами в
бессолнечной теперь полумгле, как известная собака Баскервилей, жил своей
жизнью. Вот он явно уставился на Ильина, все-таки пропустившего рюмашку, всетаки
закусившего малосольным нежинским огурчиком, все-таки отломившего от
эскалопа нежнейший кусман и отправившего его в рот - голод по-прежнему не тетка.
Хотя вот вам праздный вопрос: чья тетка?.. Велики тайны твои, могучий и
свободный русский язык!..
Но к делу.
- Чего это он? - нервно спросил Ангел. Ангел не любил собак, считал их животными
пустыми и наглыми. Не исключено, боялся. Правда, это уж совсем ненаучная
фантастика!
- Не знаю, - тоже нервно сказал Ильин, так и застыв с непрожеванным куском
эскалопа во рту, поскольку означенное пустое и наглое животное направилось
прямиком к столу Ильина, лавируя между стульями и столами что твой слаломист. И,
лавируя, не сводило взгляда с Ильина, и тот от опаски готов был уже подавиться и
помереть от удушья в страшных муках, ибо взгляд Артемона отнюдь не был пустым и
наглым, а, напротив, светились в нем сочувствие и понимание великих и странных
бед, негаданно свалившихся на голодного клиента.
Сенбернар добрался наконец до стола, положил на скатерть тяжелую волосатую башку
и подмигнул Ильину левым глазом.
- Чего тебе? - невежливо, с полным ртом, спросил Ильин.
Сенбернар мотнул башкой, будто приглашая Ильина куда-то назад, куда-то в тайные
глубины "Лорелеи".
- Я же ем, - растерянно сказал Ильин.
А Ангел, мерзавец, опять молчал!
Сенбернар явно усмехнулся, хотя кому-то из читателей сие может показаться
обычным словесным трюизмом, пошлой метафорой, но ведь усмехнулся, осклабил свой
коровий рот и вновь мотнул головой, настаивая.
- Идти, что ли? - спросил Ангела Ильин. Но тот не ответил: то ли делал вид, что
его нет, то ли и впрямь смотался на минутку в положенные ему горние выси, в
заоблачные эмпиреи, где не было опасных псов.
- Ну пошли, что ли, - скучно решил Ильин, встал, дожевывая, бросил на стол
салфетку, с сожалением оглядев опять недоеденный ужин. Или обед? Бог его знает...
Придется ли доесть, или судьба такая нынче выпала: близок локоток, то есть
эскалоп, а не укусишь. Пардон за скверную шутку.
Ильин шел за сенбернаром под условным названием Артемон и ловил на себе взгляды
парных шелкопрядов, оторвавшихся от уничтожения полезной свинины. Парные
элементы молча смотрели на уходящего в неизвестность сомнительного одиночку и,
возможно, злорадно ждали законной развязки, которая никак не наступала с самого
утра.
А сенбернар нырнул за занавес, и Ильин - за ним, а легко танцующие под тихий
музончик комедианты даже не гукнули: мол, куда это чужака собачка повела, мол,
посторонним, господа, вход на кухню и за кулисы воспрещен.
И мадам, встречавшая давеча у входа, не появлялась.
Кухня была пустой, ничего в ней не варилось и не жарилось, только красные глазки
на электрических плитах напоминали о том, что жизнь в них на всякий пожарный
теплилась. Сенбернар свернул в какой-то узкий коридорчик, остановился у двери с
номером, естественно, тринадцать, поднял лапу и поскребся. Дверь отворилась, и
низкий женский голос произнес:
- Спасибо, Карл. Ты свободен. А вы, господин Ильин, можете войти.
Вот тебе и раз, бездарно подумал Ильин, собачку-то, оказывается, Карлушей
кличут, а вовсе не Артемоном. Подумал он так лишь потому, что ему до зла горя
надоело непрерывно и безрезультатно соображать, почему все вокруг везде и всюду
знают его имя и фамилию. Не кинозвезда ведь, хотя в гебе все - звезды...
Он вошел в комнату и аккуратно закрыл за собой дверь.
В длинной, похожей на вагонное купе комнате без окон сидела давешняя
голубоволосая дама Мальвина, сидела напротив двери у столика, заставленного
баночками, пузырьками, флакончиками, спреями, коробочками, стаканчиками с
кистями, картонками с салфетками "клинекс" и прочей дребеденью для гримирования.
А над столом - там, где по всем строительным законам положено быть окну! -
красовалось зеркало размером во всю стену, в коем отражался визуально
растерянный Ильин.
Факт
Ильин и прежде не очень любил театр. Бывало, пуская пыль в глаза очередной милой
даме, летчик-испытатель храбрый Ильин мог купить пару билетов в Ленком или на
Таганку и отсидеть положенные три-четыре часа без особого раздражения, но и без
всякой радости. Выкрикнутое великим Станиславским "Не верю!" очень мягко
ложилось на душу прагматичному Ильину. Не верил он театральным страстям, а кино,
напротив, сильно любил и его страстям верил. Да и то верно! Театр - аффектация,
крик, форсирование всего на свете, иначе мало что поймешь с последнего ряда. А
кино - камерность (буквально!), интимность, нормальный голос, нормальные
чувства, полутона, доступные крупным планам, иначе - реальность. Так считал
Ильин, и не надо, уважаемые господа критики, упрекать его в наивности и
дилетантизме. Он - профессионал в иной области, он на сверхскоростях
профессионал, я там, уважаемые господа, вы все сразу крупно обгадитесь со
страху. Гутен морген, их либе дих...
Но, перестав быть в описываемом пространстве-времени сверхскоростным пилотом,
Ильин театр так и не полюбил. Гуляя по первопрестольной, он, конечно,
разглядывал театральные афишки, почитывал от скуки рецензии на скандальные
спектакли, да и по "тиви" иной раз проглядывал наскоро какую-никакую постановку.
А значит, наслышан был о театральной жизни. Наслышан и начитан.
Знал, например, что московский люд по-прежнему трется на Малой Дмитровке, бывшей
- Чехова, около театра "Перекресток", ведомого неистовым режиссером Сашей фон
Раабом. Стоит напомнить, что в прежней жизни Ильина улица получила имя докторадраматурга
лишь в сорок четвертом, так что в Этой жизни никто не переименовывал:
как была Малой Дмитровкой спокон веку, так и осталась ею. А театр тоже поселился
в здании бывшего Купеческого клуба, более того - открыто содержался "новым
купечеством": деньги (и немалые!) платила финансовая группа "Рейн - Москва",
крутая межбанковская группировка. Саша фон Рааб, сын немца и русской, имя в
театральном мире имел громкое, хотя и молод был, и привлекал в театр молодежь,
экспериментировал с ней напропалую, хватал призы на всяких международных
фестивалях, в Страсбурге например, но и "старики" у Рааба играли мощные: Леонов,
Борисов, Евстигнеев - совсем здесь, к слову, не покойный, а живой и здоровый, ну
и неизвестные Ильину по прежней жизни, но в этой давно знаменитые Игорь
Форбрихер, Елена Панова, Алиса Коонен-младшая... Ильин их не раз в кино видел и по
"ящику" тоже. Елена Панова сыграла жену Скокова в фильме "Президент", снятом
режиссером Василием Астаховым и получившем в прошлом году в США "Оскара" - по
номинации иностранных фильмов. Ильин его трижды смотрел, мощное кино Астахов
сработал, закрученное, жесткое, и Скокова там сыграл Георгий Жженов, актер,
любимый Ильиным во всех своих жизнях.
Жженов постоянно играл во МХАТе, МХАТ так и располагался в проезде своего имени,
никто имя не отнимал и не превращал проезд обратно в Камергерский переулок. МХАТ
по-прежнему гордился птицей чайкой на занавесе, в репертуаре всегда имели
законное место пьесы вышеупомянутого доктора, и во МХАТе-то Ильину как раз и
довелось побывать однажды. Вопреки желаниям и принципам.
А дело было так. В доме, где Ильин скромно "кочегарил", жил вальяжный главреж
МХАТа Табаков. Уж куда как известный актер, любимец народа! Такие, блин,
совпадения унд метаморфозы. Но не в них дело, а в том, что однажды любимец
народа призвал дежурного из котельной, чтоб, значит, починить батарейку, которая
подтекала. Случившийся дежурным Ильин батарейку починил и получил в
благодарность червонец плюс контрамарку на два лица в театр. На спектакль "Воры
в доме", где, как сказал любимец, он сам играет эпохальную роль. Может, так оно
и было. Ильин по серости того не понял, и после первого акта они с Титом засели
во мхатовском буфете пить пиво и закусывать раками. То есть они это дело в
антракте начали, но не прекратили и позже, поскольку и пиво и раки оказались
практически эпохальными. Как, вероятно, и роль.
Еще Ильин бывал в "Эрмитаже", где по субботам гудел джазовыми сейшенами
недорогой, но с отменной кухней ресторан, где устраивались уик-эндные народные
гулянья "а ля Яков Щукин", что был некогда создателем прекрасного сада в центре
Москвы. А еще там играла труппа эрос-театра Елены Браславской и драма-буфф
"Деревянные кони". В драме-буфф Ильин не был, в эрос-театр однажды зашел со
скуки и два битых часа смотрел композицию "Сольвейг" под музыку, естественно,
Грига. В композиции красиво бегали и страдали полуголые и совсем голые дамы и
молодые люди, но, поскольку все было довольно бесполо и высокопарно,
нравственные московские власти не считали театр мадам Браславской порнушным и
дозволяли ему играть "в местах большого скопления публики". Позже Ильин читал в
"Вечерке" статью некоего критика, который сравнивал голое ногодрыжество в эростеатре
с неумирающими па незабвенной Айседоры Дункан.
Конечно, еще был Большой, где ставили поочередно Бежар и Нуриев, а в опере
царили Образцова и Хворостовский - это из известных Ильину, а неизвестных там -
вагон и тележка. Еще были Малый и Камерный, Мейерхольдовский и Таировский -
названные по именам отцов-основателей, еще были десятки театров и театриков, вон
даже театр "Яблоко" имел место под руководством Славы Спесивцева, который и в
Этой жизни оказался режиссером, а в прежней Ильин был с ним знаком и даже пивал
водку. Как-то подумалось: а не зайти ли к нему по новой? Умный Ангел скептически
заметил:
- Он тебя и в Той жизни слабо помнил, а в Этой ты для него кто? Работяга, козел,
шестерка рваная...
Грубым Ангел был, но справедливым. Ни в какое "Яблоко" Ильин, конечно, не пошел.
А пошел он в очередной раз в киношку, в соседний "Монитор", что заменил бывший
"Ударник" в бывшем Доме правительства, а ныне дорогом рентхаусе, и посмотрел в
тысячный раз "Великолепную семерку", которая в Этой жизни оказалась до мелочей
похожей на оригинал. Хотя кто подсказал бы: в какой жизни снимался оригинал?..
Забавно, но этот неприхотливый фильм был тоже одной из "машин времени", которые
придумал себе Ильин для борьбы с ностальгией. Или для растравления оной. И не то
чтобы таких "машин времени" или, если уж автор погнался за легковесными
метафорами, таких опорных столбов, поддерживающих память Той и Этой жизней
Ильина, было мало. Навалом! Уже говорилось: одинаковые имена, судьбы людские,
одинаковые до неразличимости события, факты, и прочая, и прочая. Высокопарные
фантасты наверняка написали бы что-нибудь этакое: пространство-время, единое для
всей Вселенной, создает свою неисчислимую множественность миров, оставляя в
каждом свои триангуляционные знаки. Каково, а? Знай наших!.. А говоря попросту,
помянутое пространство-время в своем миротворчестве лениво и неразнообразно в
мелочах. И выбирать себе "машину времени" Ильин мог где угодно. Просто он любил
"Великолепную семерку" с тех давних пор, как насмотрелся ее до вызубривания
реплик - в начале 60-х в своей небогатой впечатлениями подростковой Москве,
когда вредный американский фильм, невесть почему купленный идеологически скупым
кинопрокатом, попал на экраны страны, как наподражался несравненному Юлу
Бриннеру - с его арматурно-ходульной походкой на негнущихся ковбойских ногах.
Смешно, но Ильин пересмотрел "Семерку" на домашнем видюшнике за день или два до
той катастрофы, что перенесла его в другую Москву. Стоит ли говорить, что первый
поход в кино здесь был именно на этот фильм...
Хотя, как мы уже отметили, Ильин вообще был фанатом изобретения братьев Люмьер,
если на что и тратил в слабом поту заработанные рубли, то именно на
синематограф, где царил всесильный Голливуд, то и дело, кстати, даря Ильину
очередные "машины времени" или "опорные столбы" - выбирайте, что нравится.
Действие
- Войдите и сядьте, - строго сказала Мальвина, указав на хлипкий стульчик рядом
с ней и, соответственно, с гримерным столом.
Ильин вошел и сел. Ильин сегодня, как, впрочем, и всегда в нынешней жизни, был
послушным начальству и обстоятельствам. Мальвина начальством ему не была, но
обстоятельства так и толпились вкруг нее, налезая друг на друга, рыча, плюясь и
грозя Ильину костлявыми кулаками.
- Вас преследуют, - констатировала Мальвина, пронизывая Ильина синим лазерным
взглядом.
И тут, как всегда вдруг, объявился пропавший Ангел, который не боялся красивых
женщин - в отличие от собак. Не исключено, что ему передалась былая куртуазность
Ильина, его крепко подзабытое влечение к прекрасной половине. Но в смысле духа.
Так ведь он и был духом. Ангел...
- Бди, - коротко сказал он, - она что-то знает.
Ильин это и без Ангела понимал, посему не стал реагировать на реплику Мальвины,
надеясь - надроченный общением с опытными следователями гебе, мастерами допроса
и сыска, - что она наведет его своими вопросами на суть дела. То есть, задавая
вопрос за вопросом, выдаст свое знание ситуации и, естественно, свой интерес.
Так считали вышеупомянутые мастера и не всегда ошибались.
- Вас преследуют с утра, - настойчиво повторила Мальвина, усиливая мощность
лазерных лучей, нагло пролезая в мозг Ильину и копошась там, пиная нейроны,
аксоны и прочие синапсы. - Что вы собираетесь предпринять? Ведь бежать вечно, -
выделила голосом, - бессмысленно. И куда бежать?
- Не знаю, - коротко сказал Ильин, сочтя дальнейшее молчание невежливым.
- А кто знает?
- Не знаю, - повторил Ильин. - Может, Ангел?
Ангел хихикнул: мол, круто, круто...
- Не говорите глупости, - сердито сказала Мальвина. - Вы что, сумасшедший,
убогий? Ведь нет же?..
- Не знаю, - заладил Ильин. - Скорее всего сумасшедший. А уж убогий - наверняка.
Вы же мою историю знаете... - не вопрос, а полуутверждение, этакий скромный ход
пешкой от коня.
Но Мальвина не хулилась.
- Откуда мне знать вашу историю? Я вас впервые в жизни увидела. Просто ваше
биополе наполнено тревожными сигналами, просто-таки паническими сигналами. Мне
больно их принимать...
- А ты не принимай, дура крашеная, - заявил Ангел.
- А вы не принимайте, - вежливо сказал Ильин. - Зачем же принимать, если больно.
- Я не могу, - серьезно заявила Мальвина. - Я не умею экранироваться от чужой
боли, - в этом моя особенность и моя беда, я один из наиболее сильных
экстрасенсов в Международной лиге, но и один из наиболее уязвимых. Ах, ах, моя
голова... - Она, совсем как книжная Мальвина, коснулась прозрачными пальчиками
висков, зажмурилась, и лазеры погасли.
Ильину стало уютнее и спокойнее. Если кто и был сумасшедший в этой гримерной,
так не он, не он. Он-то как раз нормальным себя числил, а посему хотел смыться
от голубоволоски и как минимум доесть остывающий эскалоп. Если его сволочь
сенбернар уже не схавал...
Но спокойствие оказалось недолгим.
- Я должна вам помочь! - Мальвина выпрямилась, и ее лазеры заработали по
новой. - Я не успокоюсь, пока не помогу. Вы хотите, чтоб я успокоилась?
- Пусть успокоится, едри ее так и так, - засклочничал Ангел. - Она же от тебя не
отвяжется.
- Успокоить тоже можно по-разному, - философски заметил Ильин Ангелу. -
Перевозку, например, вызвать и отправить на Лубянку.
- Да не дрейфь, - затянул Ангел. - Дура баба, при чем здесь гебе, я ничего не
ощущаю. Одно сплошное биополе, а на нем ромашки с лютиками. Идиллия.
- Тебе виднее, - кротко согласился Ильин и кротко же сказал Мальвине: -
Успокаивайте, коли невмоготу. Только вы ошибаетесь. Никто меня не преследует, ни
от кого я не убегаю. А что до тревоги, так со здоровьем у меня скверно. Есть
повод для волнений, здоровье, знаете, никуда... Да вот и поесть я никак не могу,
не дают никак поесть, а я с утра крошки во рту не держал...
- Ах, ах! - всполошилась Мальвина.
Схватила колокольчик, стоящий на гримерном столе, позвонила - тут же дверь
распахнулась, и на пороге возник сен-блин-бернар, всеведущий и всеслышаший Карл.
Преданно посмотрел на хозяйку красными зенками: весь я, мол, внимание, дорогая
мадам, весь я - одно большое ухо.
А уши, к слову, у него - ну лопухи прямо...
- Пусть Агафон-третий принесет сюда заказ герра Ильина. И шнелль, шнелль,
поторопи его, милый Карл, а то он наверняка любезничает с Мартой, несносный... - И
к Ильину: - Сейчас вам принесут ваш миттагессен, извините, я совсем не подумала,
ах, старость - не радость...
- Ну что вы, - на всякий случай возразил Ильин. - Вы прекрасно выглядите,
госпожа... э-э... не имел чести...
- И не надо, - быстро сказала Мальвина. - Пусть я останусь в вашей памяти
пожилой и доброй незнакомкой. Хотя мы, похоже, ровесники с вами, не так ли?
- Не знаю, - повторил свое любимое Ильин. - А вот откуда вы мою фамилию знаете?
- Пустой вопрос, - сказал Ангел. - Она же экстрасенс из какой-то там лиги-фиги.
Она все на это и свалит. И прав оказался.
- Я же экстрасенс, - мягко, как ребенку, втолковала. - Для меня нет тайн в вашем
подсознании. Тут опытный Ильин ее и подловил.
- Раз нет тайн, значит, я прав: вы мою историю знаете досконально.
Ответить помешал Агафон-третий, который принес оставленный Ильиным эскалоп, и
графинчик со "Смирновской", и прочее, расставил все это, аккуратно сдвигая
гримерные пузырьки-коробочки-баночки, положил на салфетку приборы и удалился,
храня обиженное молчание. Только у двери не выдержал, сказал походя:
- И не любезничал я с вашей Мартой вовсе...
То ли все в "Лорелее" было микрофонизировано и радиофицировано, то ли Карлбернар
и впрямь умел разговаривать. Или, не исключено, обладал могучим
телепатическим даром. Иначе откуда Агафон-третий (а где, кстати, первый со
вторым? Или это кличка? Или порядковый номер в гебистской ведомости на получение
зарплаты?..) узнал про упрек в свой адрес, про подозрение в совращении некоей
Марты, не говоря уж о том, что ему срочно следует принести в комнату мадам не
доеденный клиентом эскалоп? Мистика, опять мистика!..
- Ты будешь смеяться, - заявил неожиданно Ангел, - но что-то мне все это
начинает не нравиться. Может, ты прав?
- В чем?
- В отношении гебе? Может, все эти поцы, включая блошивого пса, агенты гебе?..
Я, конечно, мог бы допустить такое невероятие, но что делать со здравым смыслом,
а, Ильин?
- Он у меня, как ты знаешь, и так не очень здравый, - усмехнулся Ильин
невесело, - а вся сегодняшняя катавасия меня и вовсе из колеи выбила.
- Так что ты делать собираешься?
Заметьте: это не Ильин у Ангела, а Ангел у Ильина спрашивал. Хранитель,
называется!..
- Может, поесть удастся? - предположил Ильин. - А то что на голодный желудок
рассуждать - одно расстройство.
Но поесть ему опять не удалось.
Снова распахнулась дверь, и на пороге возник Пьеро. Худой, длинный, с плачущими
глазами и вздернутыми бровями, уголки губ опущены, рукава белого балахона
подметают пол.
- Извините меня, - плаксиво сказал он, взметнув горе рукава, - но время
поджимает. Собаки уже вошли за флажки.
Благодушие Ангела всерьез удивляло Ильина. То, что сегодня началось с раннего
утра, с сумасшедшей "мерседесины" на Большом Каменном мосту, что беспрерывно
продолжалось до сего часа, пугая Ильина не столько своей причастностью милым
шуткам гебе - к ним он привык, притерпелся, скучал, когда они надолго
прекращались, - сколько бессмысленностью этих шуток, идиотской их
карнавальностью, граничащей с откровенной бестолковостью. Ну хорошо, нашли они
"МИГ" в болоте, нашли, подняли, отмыли, ужаснулись, бросились искать ближайшего
подозреваемого. Что дальше? А дальше, преотлично знал Ильин, полагалось тихотихо
изъять подозреваемого, то есть как раз Ильина, из родной котельной,
привести на саму Лубянку или в один из многочисленных ее филиалов и начать
допрос третьей, пятой, шестьдесят седьмой степени с зубовным пристрастием. И
выбить правду: Ильин не железный. Другое дело, что правда не очень-то на правду
похожа и, не исключено, пришлось бы Ильину, плюясь зубами с кровью, сочинять на
бегу нечто правдоподобное, устраивающее гебистов и его самого: помирать-то в
подвалах - или где там еще? - не слишком хотелось.
Так по жизни.
А по фантасмагории, разыгрываемой с утра, выходило, что Ильин оказался в роли
мышки, с которой играют разные веселые кошки. Перепасовывают ее друг другу и
смотрят: что мышка делать станет? Когда о пощаде взмолится, ибо непонимание есть
пытка, а Ильин так ни хрена и не понимал. И Ангел его распрекрасный, всезнайка и
наглец, тоже ни хрена не понимал, только хорохорился и делал вид, что здесь и
понимать нечего. Едем и едем, а что дальше - дорога покажет.
Ильину надоела дорога. Ильин хотел забыться, как писал классик, и заснуть, но,
естественно, не тем холодным сном могилы. Ильин хотел ясности - пусть даже она
грозила бедой. Лучше понятная беда, считал Ильин, вынеся сию философему из
прошлой летной жизни, чем абсолютно неясная перспектива. С понятной бедой можно
было справиться либо смириться и ждать конца. Ильин не терпел неведения, это у
него опять-таки в прежней жизни имело место. И вот лихо: и здесь, забытое, в
урочный час всплыло. Что там ФЭД про чекистов толковал: холодная голова, чистые
руки и горячее сердце? Про чекистов - не получилось, зато про летунов - в самый
цвет.
Пришла пора действовать.
- Какие собаки за какие флажки? - жестко спросил Ильин.
Так жестко, что даже Ангел удивленно пискнул, а Мальвина лазеры притушила и
ответила удивленно:
- Это так, метафора. Просто Пьеро чует опасность.
Пьеро исчез, как не появлялся. Только несколько секунд в теплом воздухе
гримерной жил его запах - запах пудры пополам с одеколоном "Табак".
Ангел молчал, Ильин чувствовал: слушает, ждет.
- Я ее т
...Поділитися у соцмережах
