Жанр: Эзотерика
Как стать магом 1-3
...удем делать? Если тело оставить
опустошенным, оно погибнет, начнет разлагаться. Мало того что
мы вмешались в инкарнационную судьбу этого типа, так его начнут
разыскивать и здесь же, на физическом плане. Он женат? У него
есть дети?
— Да, двое детей.
— Придется мне отсиживаться в этом теле, на то время,
пока ты будешь устраивать свои астральные дела, так я сама себя
и трахать начну, — чувственно хохотнула Екатерина и
замолчала... — А если серьезно, что будем делать? — снова
заговорила она.
— Мне нужно подумать.
— Прямо сейчас? — озаботилась Екатерина.
— Да, — сказал я и покинул Гришино тело.
— Только ты недолго, — донесся до меня чувственный шлейф
ведьмы, а я уносился в Астрал.
Людочка
Когда я вышел в Астрал, мне вспомнилось: при встрече с
Людочкой на ней была тюремная одежда... В теснине земного тела,
когда я озабоченно и слепо ютился на планете физического плана,
в те мои суровые и сонливые ученические времена на Земле --
очень я боялся тюрьмы. Боялся, даже когда предчувствовал
Астрал, и уже ощущал пластичную силу Космического Сознания. Но
совершая астральные полеты, осваивая мир тонкой энергетики,
стал страшиться тюрьмы еще упорнее... Осваивая просторы
космической свободы, я не хотел, чтобы мое земное тело
очутилось в камере, в каменистой или бетонной ячейке социальной
воли.
Позже я стал понимать: мне восторженно нравилось мое
существование в образах, человеко-ветреное парение мысли, и я
вовсе не хотел закрепощать свое, и без того отягощающее меня
земное тело еще более, нежели то предоставила мне природа моего
происхождения.
Я так редко пребывал на свободе...
Каждый раз, возвращаясь, я становился практически
неподвижным, и мне приходилось перемещаться в пространстве
планеты в объеме своего физического тела, а это и так мне
казалось нестерпимым огорчением заключения. И я не вынес бы еще
большего заточения! Именно поэтому я боялся тюрьмы...
Редкость простора напоминала о себе на узаконенной Земле,
и мне изредка, но удавалось в относительном подвижии тела
испытывать проблески астральной гармонии: бывало, заметив
благоприятный момент, я бежал осатанело по улице, искоса
озираясь по сторонам, не видит ли кто, и впадал в как можно
более разболтанную манеру поведения, если мне надоедало
общество поводырей.
И в одном, и в другом случае, или в каком еще-либо другом,
я отчаянно пытался как бы оттолкнуться, как бы сместить
жестокую неподвижность мира грубых форм относительно моего
сознания, затонувшего в телесной трясине.
Итак, я боялся тюрьмы в те тускнеющие сегодня времена
земной жизни.
... Но теперь я решительно уносил свое астральное тело в
пространстве тонкого мира, я направлял ход своего
энергетического воображения к тому самому месту, мимо которого
когда-то проходил осторожно, словно боялся, что чья-то корявая
злорадная сила подстерегает каждый мой шаг и неумолимо ждет,
может, отступится жертва: опустит не на то место ногу на
тротуаре или вдруг обернется на зов невежества, замешкается. Но
я проносил свое сердце мимо городского здания тюрьмы всегда
мягко и прислушиваясь к нему, проносил его точно спящего
ребенка, способного шевельнуться от пристального взгляда, и
отзывчиво проснуться в любой нестерпимый момент опасности, и
вскричать, выдать меня, обнаружить мой страх и обнажить для
нападения мою осознанно затаившуюся душу.
О, этот мир Земли! Люди Земли! Они даже не представляют
себе, насколько все едино, беспрекословно едино.
... Мир неощутимых, но всесильных равновесий, и не
где-нибудь там, в космосе, в какой-то малодоступной,
непроглядной стороне, а и у них, на видимой Земле. Ведь и в
самом деле, стоит сделать какое-нибудь, пусть даже крохотное
движение там, на планете, или даже просто слегка вообразить
здесь, в Астрале, взмыслить что-либо, и тут же где-то
обязательно что-то произойдет, изменится, и возможно,
основательно и бесповоротно.
Не зря была нужна точка опоры философу, чтобы перевернуть
Землю.
Где-то есть, дремлет до поры до времени и она, и как
знать, в чем заключается ее исходная, магическая сила
предопределенности! Возможно, кому-то всего лишь достаточно
шевельнуться чуть-чуть, переместить какой-нибудь предмет в
пространстве на неуловимое расстояние или подумать о ком-то,
осмыслить что-либо, и... Земля определенно перевернется! Или
даже растворится вовсе, перестанет существовать! Вот почему я и
в самом деле всякий раз, когда проходил мимо здания тюрьмы,
чувствительно боялся проделать неверный шаг, тот самый
единственный шаг, который способен был в одно жесткое мгновение
прочно бросить меня в еще большие социальные застенки, нежели
те, в которых я и так находился. Бросить, загнать мое земное
тело в обшарпанный тупик бетонной камеры...
Я снова сгустил астральный план до зеркального изображения
земного мира, попутные размышления остановились и отступили...
Сгусток моего воображения сосредоточенно завис неподалеку
от городской тюрьмы. Теперь я отрешенно рассматривал
энергетическую картинку многоэтажной темницы человеческих душ.
Я видел, как одни из них прозревали, задумываясь над жизнью,
другие метались всем своим земным телом, изламываясь по
камерам, и выискивали, ожидали лазейки свободы, а третьи
начинали презирать мир земли и даже кое-кто из последних швырял
свое физическое тело на ледяные, пористые стены одиночной
камеры, с раздробленными в некоторых местах бетонными
окровавленными шипами. Я искал Люду, Людочку, как называл ее
Купсик.
Но в самом деле! Где же она?.. Я же точно знал: Люду, ее
астральное тело воруют именно отсюда!.. Но это же мужская
тюрьма...
В камере номер сорок пять сидело четверо заключенных.
Точно, я не сомневался, Людочка должна находиться здесь.
"Но тогда как же так! — недоумевал я. — Мужская тюрьма,
в камере одни мужчины, но девушку воруют все-таки отсюда!"
— Было и у меня на свободе... Все было... — заунывно
произнес погрустневший Пахан и, невесомо помолчав, заговорил
дальше: — И четырнадцатилетних девочек трахал, и паскудам с
вок-зала сосать давал, и бабки шелестели по ветру...
— У меня ведь моя дочурка тоже сидит в колонии, ей сейчас
пятнадцать, — на тяжелом выдохе бессильно высказал Косой. --
Ох, и набухались, помню, однажды!.. За поселком, на полянке...
Был я, мой братан и она, Маринка!.. Ей тогда еще четырнадцати
не исполнилось. В этот, как его, волейбол играли... — Косой
помолчал, словно прикидывая что-то. — Поиграли, на травке
развалились, классно под солнышком разнежились! Братан зачал
шарить груди у Маринки, шепчет все, ножки, мол, у твоей пискли
хорошенькие. А она, сучка, лежит и балдеет, как же, мужик
ласкает! Потом смотрю, а он ее уже сосет вовсю! Юбку заголил...
Орала, как резаная, искусала братану плечи, стерва! А потом и я
на нее залез о кости погреметь, меня не кусала, соплями
шмыгала, выла, но терпела, как-никак, отец все-таки!
— Да-а... — протянул Полковник. — Житуха сложная штука,
я вот когда служил, долго разбирался, кто же прав, а кто же
нет. И все-таки пришел к тому, что как ты поступаешь, так и
должно быть на этой заподлистой земле дураков!... Бывало, все
бумажки перекладываешь, крысой конторской себя чувствуешь, а
все одно, хочется тебе хорошо жить! Вот и врал, и лебезил,
объе...л кого придется... Да-а... Житуха сложная штука...
— А я хотел бы снова стать ребенком... — обнаружился в
молчаливом проеме четвертый голос. Четверо арестованных,
заключенных в камеру голоса, четверо скованных не только телом,
но и застенками души, присутствовали рядом друг с другом,
поодаль уже долгое время, и могли они всего лишь
переговариваться, обитая в тупичках своих мирских тел,
осмысливая эти тупички. Но нет. Они не осмысливали тупички
своих мирских тел, скорее, они осмысливали тупик своей камеры и
с наслаждением думали и стремились в более заманчивый тупик,
тупик немых, отрешенных друг от друга земных форм...
Они никак не могли понять, не хотели осмыслить свою
истинную тюрьму — тело... Металлический хруст в замке заставил
арестантов повернуть головы в сторону двери.
— Ну что, гаврики, — возникла в проеме двери, будто
зловещий портрет из другого мира, фигура тюремщика, — жрать
будете?... — Тюремщик молчаливо усмехался над своими
питомцами. Четверо ничего не ответили.
— Сдохнете с голодухи! Пидары!... — проорал оскалисто
он. — Ну и х.. с вами, голодуйте, — добавил тюремщик
поспокойнее. Дверь затрещиной вонзилась обратно в свой железный
квадрат, и снова металлический хруст в замке, и металлические
шаги в коридоре... Заключенные долго сидели неподвижно и
опустошенно переглядывались...
— А может, все-таки пожрем, ребята?.. — исподволь словно
попросился Полковник.
— Ты что, гад!.. — вскочил с залеженных нар Пахан на
прочные тяжеловесные ноги и ласковым взглядом оперся на
Полковника, будто король, желающий раздавить самую поганую
сволочь, козявку, вдавить в бетонную стену... — Завтра тебя
утопят в унитазе... Или меня... Ты тоже жрать!... Гнида! --
Полковник притаился... Остальные двое продолжали сидеть
молча...
Пахан зашагал по камере от окна к стене, от стены к окну.
Он шагал, будто раздавливал время, будто хотел уйти как можно
дальше, отойти прочь...
— Пахан! — окликнул шагающего Косой.
— Молчи! — огрызнулся Пахан. — Я знаю, что делаю.
— Я люблю тебя, Пахан.
Пахан остановился, пристально обернулся от окна на
последний голос.
— Знаю и верю, — задумчиво сказал он, подошел к любимому
арестанту, обнял и поцеловал его.
— Да. Эти шакалы все могут, но жрать заставить нас --
никогда!.. — отрывисто заговорил Косой. — Люди мы или не
люди!.. Не дадим себя топить в унитазах!.. Голодовка!! — дико
проорал он в сторону двери. — Да... Но жрать все-таки, х.....
— Молчи! Падла! — зверино прошипел Пахан.
Косой тут же осекся и виновато сморщился.
Какое-то время все четверо сидели в неподвижной тишине. И
вот...
Пахан снова приласкал своего любимого арестанта по камере:
стал целовать его в губы.
— Хорошая... — властно шептал он, — одна ты у меня...
Пахан нежно стянул штаны с любимого арестанта и обнажил
свое мужское достоинство. Этот арестант выглядел утонченно,
женственно: длинные волосы: худое, острое лицо; замысловато и
привлекательно улыбчивый; маленький носик слегка привздернутый;
в смолянистых глазах глубокая печаль и ожидание. Под штанами у
арестанта оказались белые кружевные трусики. Их он стянул и
стал на четвереньки... Косой и Полковник прикрыли глаза, будто
задремали...
— Людочка... — насладительно засопел Пахан, истекая
слюною, а я — отшатнулся от объема тюремного Астрала и унесся
прочь.
Одержание любви
В тот день, когда я разговаривал с Наташей по телефону,
когда я впервые овладел земным телом председателя кооператива,
я обещал своей любимой посетить ее дом под видом работника
кооператива: укрепить дверной проем. Но по теснине сложившихся
обстоятельств и потому, что я понимал, видел то главное,
которым следовало заниматься в первую очередь, ибо оно могло
привести меня и Наташу к нашей встрече не на короткое время в
тумане предчувствия, а навсегда, я не пришел в назначенный
день.
Но теперь, когда мелодика моих чувств к любимой перестала
быть заглушаемой аккомпанементом событий, застенки ожидания
встречи расступились передо мной.
И ринулся я к телефонному аппарату, и снова договорился о
своем приходе.
Гришина командировка истекала через три дня, и я должен
был спешить уладить все, что только можно.
В течение сегодняшнего дня, когда я готовил свое сердце к
встрече и оно обретало мужскую крепость в просторах памяти,
вспомнилась мне Вика, и то, как я убил ее в себе, но тогда я не
мог поступить иначе, потому что неминуемо остался бы вне
познания Астрала. "Вне меня просторы эти, я не долго в них
летал, — вспомнились мне мои строки, — потому что все на
свете за просторы я отдал", — только бы и осталось тогда мне
сказать, если бы я не решился убить Вику, мою последнюю,
любимейшую привязку на Земле. А Наташу я не хотел убивать, да и
нельзя ее было убить, да и незачем, Наташа была нездешней, она
приходила и уходила как наваждение, и, в конце концов, я сам
превратился в наваждение.
Нам всегда было ближе всего быть местом для предмета, и
потому обладали мы предметами только теми, которые были на
нашем месте, и нам было даже невдомек, что стоит лишь стать
самим предметом, и все места будут предлагаемы для него — для
предмета все места есть, существуют для него, для места же есть
только тот предмет, которым оно обладает. Наташа являлась
предметом, она возникла на месте моем и ушла. И тогда я
перестал быть местом, ибо на что мне нужна была пустота, я тоже
стал предметом. Но обманчивое наваждение ускользнуло и снова
стало местом... Да... тяжелее всего приручить, обладать
наваждением.
Неторопливо, чтобы не захлестнула одышка, я поднялся по
лестничной клетке в своем доме на пятый этаж в Гришином земном
теле и позвонил в свою квартиру, как обычно, три коротких раза.
За дверью послышались шаги, и после короткой паузы кто-то
глянул в глазок на председателя кооператива, — скрежетнул
металлический язычок замка, дверь отшатнулась внутрь моей
квартиры.
Там в прихожей стояла Наташа, она улыбчиво смотрела на
меня в дверную отщелину.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Вы Гриша? — Поинтересовалась Наташа в готовности
отстегнуть дверную цепочку.
— Да, я товарищ Сергея и представитель фирмы, — игриво
отрапортовал я, едва удерживаясь от желания вломиться в
прихожую, схватить Наташу на руки и целовать. Тут же Наташа
сорвала цепочку и распахнула дверь, она возникла перед мной в
нежно-голубом атласном халатике. Наташа слегка прищурилась,
словно от яркого света, будто предчувственно припоминая что-то.
— Проходите, — с торопливой заботливостью предложила
она, — проходите на кухню, туфли снимать не надо. Я сейчас
приготовлю чай. — Наташа захлопнула дверь и провела меня в мою
кухню. — Садитесь сюда, за стол. — И она предложила мне
табуретку. Я сел на нее, я чувствовал себя в сонном восторге,
все вокруг казалось ненастоящим, даже когда я проходил на
кухню, забывши о своей скованности в рамках земного тела, я
едва не шагнул сквозь закрытую дверь, но на удивление Наташи по
этому поводу я извинился в своей неуклюжести.
— Целый ворох серебристых бликов на потолке, — сказал я,
когда мы уже начали пить чай. Наташа посмотрела на меня
внимательно.
— Откуда, — спросила она, — откуда вы знаете об этом,
Гриша?
День был очень солнечным, у кухонного окна на табуретках
сверкало два ведра, доверху наполненных отстаивающейся водой.
— О чем? — в свою очередь спросил я и глянул на потолок,
на котором серебрились солнечные блики. Наташа тоже бросила
взгляд на потолок.
— Ну да, — рассмеялась она, — извините меня,
пожалуйста, я подумала совсем о другом, и в самом деле целый
ворох серебристых бликов на потолке. Я промолчал и тоже
улыбнулся — как же она была хороша, моя Наташа! Ее длинные
вьющиеся волосы, мои ладони магнитило прикасаться к ним; ее
детские улыбки, ускользающие от меня, таяли мятно у меня на
душе. Как же хотел я любить ее в эти мгновения!
— Расскажите что-нибудь о Сереже, — попросила она.
— О Сереге можно говорить много, — стесняясь
доверчивости Наташи, сказал я и медленно опустил глаза, делая
вид, что рассматриваю кусочек лимона, плавающего в моей чашке
чая.
Я поддевал этот золотистый кусочек чайной ложечкой, и
наконец — нагнулся к чашечке и ловким движением все-таки
поддел лимонную дольку к себе в рот.
Под откровенный хохот Наташи я стал демонстративно,
морщась от горячего и кислого лимона, жевать и корчить
страдальческие рожи.
— Да... — затаившись на мгновение после карикатурного
представления, произнес я и оперся сдержанно нежным взглядом на
Наташу. — Серега мой близкий друг, — заговорил я через
некоторую паузу. — Мы с ним долго сходились, но потом...
понимали друг друга твердо.
— А как вы с ним познакомились? Мне все интересно,
расскажите, — оживившись, попросилась в мои глаза Наташа. И
тут мне в голову пришла вполне оправданная мысль: разговариваю
с Наташей, но это я знаю как ее зовут, но не Гриша.
— Вы извините, — уверенно обратился я к своей
собеседнице, — но вы до сих пор не представились мне, мы с
Серегой последних три года до его болезни мало видились и я не
знал, что он женат!
— Честное слово, Гриша, я вот с вами сижу сейчас,
разговариваю и у меня такое впечатление, что я знаю вас уже
давно, даже некоторые ваши движения удивительно знакомы,
откуда, не пойму. Наташа... меня зовут Наташа, — сказала она,
опомнилась от задумчивого рассуждения вслух. "Меня зовут
Наташа... Наташа — запомни", — молниеносно прозвучало у меня
в душе. От этих воспоминаний я не заметил, как промолчал
некоторое время.
— Эй, да вы что, меня не слышите, Гриша?
"Наташа.. меня зовут Наташа — запомните".
— Да, извините, — вернувшись к настоящему моменту,
отозвался я.
— Что это с вами? — спросила Наташа.
— Да нет, ничего, вспомнилось, как я познакомился с
Сергеем, — соврал я. Когда я работал на теплоходе, у меня был
друг Миша, и я стал рассказывать, как я с ним познакомился, как
Сергей, чтобы хотя бы в перечислении событий не выдумать, не
врать, а походить на подлинного рассказчика:
— Я тогда еще был совсем сопляком, а Серега вообще в
пацанах, практику у нас на "Дунае" проходил, от речного
училища.
— Вы плавали по Дунаю? — поинтересовалась Наташа,
заботливо слушая мой рассказ.
— Нет, это теплоход так назывался — "Дунай".
— А, понятно.
— Так вот... — приготовился я продолжить рассказ.
— Простите, а вы на теплоходе кем работали? — и Наташа
улыбнулась, словно догадалась о чем-то.
— Боцманом, — ответил я.
— Я так и знала, — не выдержав, рассмеялась она, — не
обижайтесь, ради Бога.
— Да я и не обижаюсь, но боцман действительно должен быть
увесистым на корабле.
— Ну да, это потому, что вы матросов гоняете, они потому
и худенькие все, а вы себе в это время животик отращиваете. Вы
признайтесь — так? Только чур не обижаться!
— Если честно, то немного правды здесь есть, — с
огромным трудом заставляя улыбаться Гришино лицо, сказал я для
поддержания шутки.
— Вы и Сережу гоняли тоже? Только не врать! — хохотала
Наташа.
— Конечно гонял, а что? Он у меня как гвоздик по палубе
навытяжку ходил, особенно после нашего знакомства: я его
промуштровал.
— Ну и как же это было? — успокаиваясь от смеха,
спросила Наташа. — Вы хотели рассказать, как вы познакомились.
— Как было... — И Гришино лицо приняло задумчивый вид.
— Ха, — ухмыльнулся я, — дело было так: пригнали их,
молоденьких гавриков, три экземпляра — один из них был Сергей.
— Так-так, — подзадорила меня Наташа.
— Я почему-то тогда остановился на нем, выглядел он
довольно робко и настороженно, и я решил его в первый же вечер
поставить дежурить на вахту и дал ему задание выдраить корму
первой палубы. Решил я в конце вахты проверить, как там идут у
него дела, спускаюсь на первую палубу, прохожу мимо ресторана
(у нас теплоход туристский был) и только выворачиваю из-за угла
на корму, а мне в лицо вода как ударит, с ног до головы мокрый,
я думал, пробоина случилась, как заору: "Стоп, машина!" — но
тут же и осекся: это Серега мне в лицо ведро воды выплеснул,
ну, думаю, пацан, сейчас я тебя на канате за борт спущу.
— И спустили? — снова расхохоталась Наташа.
— Да нет, жаль мне стало его — "Простите, простите, я не
хотел, я не думал" — передумал я его наказывать, за бортом уже
ночь стояла, пришлось раздеваться до плавок и стирать свою
одежду, прямо в реке через борт, вода-то была грязная в ведре,
не мог же я в таком виде по кораблю мимо моряков пройти к себе
в каюту. Постирался и, пока моя одежда сохла, разговорились мы
с ним по душам, с моим подопечным. Так и познакомились, так и
сошлись. И с того самого вечера крепко, по-мужски понимали друг
друга.
Да и Серега перестал робеть, как-то обветрился на реке,
солнышком налился, посмуглел, матросский характер в нем
прорезался. Ему вообще все очень легко давалось.
Наташа перестала смеяться, будто опомнилась, что
сегодняшний день у нее не весел, и она облокотилась на стол и
закрыла лицо ладонями.
— Я понимаю, — сказал я, — вам тяжело теперь... А мне
можно взглянуть на Сергея?
— На спящего Сергея, — добавила Наташа и встала из-за
стола. — Пойдемте, — решительно сказала она и, выйдя из
кухни, зашагала через прихожую в зал. И Гришино тело шло за
ней.
Мы вошли в зал, Наташа аккуратно отодвинула ширму,
огибающую диван, и я увидел себя.
На диване лежало человеческое тело, исхудалое и желтеющее
лицо без какого-либо выражения напоминало мумию.
Я лежал в темно-зеленом спортивном костюме, у меня его
раньше не было, видимо, его преобрела Наташа.
— Вы что? — осторожно спросила Наташа, взглянув в мое
лицо и почувствовав мое внутренее смятение. — Испугались?..
— Нет, но мне очень тяжело видеть Серегу такого. Господи,
пусть он скорее проснется, — одержимо произнес я.
— Пойдемте на кухню, — предложила Наташа, осторожно
устанавливая ширму на место. И мы возвратились на кухню и
молчаливо уселись за стол. Через некоторое время я обратился к
Наташе:
— Вы знаете, я вам принес... — И я полез в карман
Гришиного пиджака,Наташа оторвала взгляд от стола и обратилась
в пристальное ожидание. — Как-то Серега подарил мне сказку о
любви, — достав из кармана несколько сложенных листков,
исписанных от руки, сказал я, развернул эти листки и подал их
Наташе, — может, вы пока почитаете, а я тем временем буду
укреплять дверь?
— Нет, прочтите лучше вы, вслух, а дверь мы можем
укрепить и в следующий раз, ведь правда? — И она возвратила
мне листки. — Я теперь поняла: у вас удивительно много
Сережиных жестов, почитайте лучше вы, пожалуйста.
— Ну, дверь-то мы действительно можем укрепить в
следующий раз — я, честно говоря, шел в гости и даже не
прихватил с собой инструментов.
— Вот и хорошо, — сказала Наташа, и ее задумчивые глаза
разглядывали меня. Еще мгновение, и мне казалось, она увидит
меня, Сережу, что Гришино тело сейчас растает и обнажит мою
душу, и я незамедлительно стал читать.
Сказка о любви
Выпуклое синеющее небо зависало над морем. Солнечный диск
будто на цыпочках еще пытался выглядывать из-за водного
горизонта.
Изредка доносились сонливые крики чаек. Молодой человек, в
джинсах и кроссовках, в распахнутой рубашке, настойчиво
поднимался на вершину крутого скалистого берега, усеянного
невысокой растительностью.
Тропа, по которой он шагал и делал прыжки с камня на
камень, извиваясь, шарахалась от кустов, но все-таки тянулась
вверх.
Когда молодой человек закончил свое восхождение, небесная
синева потемнела, прохладная свежая темень опускалась повсюду.
Человек у самого краешка плато, у обрыва, падающего в море, он
стоял, широко расставив ноги, во весь рост и долго обдумывал
что-то.
Слева, поодаль от него, неподалеку от места, где
начиналась его тропа, там, внизу, разноцветились огни людских
жилищ и развлекательных заведений.
Когда совсем стемнело и серебристая звездная пыль зависла
над его головой, силуэт его фигуры ожил, начал, громко
подкрикивая в море, декламировать стихи:
Ну не современен я от роду!
Может, мне призвать на помощь моду?..
Должное отдавши супервеку,
В джинсах я спешу на дискотеку...
Рубль вход — уверенная такса!
В темноте прожекторные кляксы.
Обступили, замелькали лица.
Захотелось в девушку влюбиться!
Я об этом танцевал весь вечер
Пляшущий оживший человечек...
Шел домой и вечер я итожил.
Ветер обходил меня прохожим.
На себя обижен я, насуплен:
Джинсы у меня сегодня "супер"!..
Так хотелось в девушку влюбиться!
Тусклые, мелькающие лица...
— Молодой человек, — возник позади, словно разбуженный
эхом его стихов, некий старческий голос. Молодой человек
остался стоять недвижим, наверно, он подумал, что голос ему
показался, но причудливо дряхлый голос повторил опять:
— Молодой человек, вы меня слышите?
— Ты кто? — продолжая стоять, не оборачиваясь, вопросил
еще наполненный энергией стиха человек.
— Пилигрим.
— А что ты тут делаешь?
— Живу... ты, парень, знаешь, иди-ка сюда, разведем
костер.
Молодой человек развернулся назад, осмотрелся по сторонам,
но никого не смог разглядеть в ночном пространстве.
— Ты где? — робко позвал он хозяина голоса.
— Я здесь, недалеко, присмотрись хорошенько.
— Это ты сидишь на камне? — вглядываясь во мрак, сказал
парень, наконец уловив очертания белой, сгорбленной фигуры
напротив него, всего в нескольких шагах. В ответ никто ничего
не ответил: молодой человек сделал несколько этих шагов в
сторону промолчавшей фигуры в белом одеянии, и через несколько
мгновений он оказался рядом со стар
...Поділитися у соцмережах
