Жанр: Эзотерика
Как стать магом 1-3
...Магический совет
— Алло! Иван, ты?
— Да, это я. А кто это звонит?
— Как тебе сказать... ну, в общем-то это я — Сергей...
Истина.
— Сергей? — в трубке установилось молчание.
— Иван, ты меня слышишь?
— Да. Это я озадачился: что-то голос у тебя изменился. Ты
проснулся?
— Нет. И голосом я говорю не своим, но все-таки своим.
— Около тебя кто-то есть и ты не можешь говорить?
— Да нет, все нормально, я стою здесь один, в телефонной
будке.
— Откуда ты звонишь?
— Я недалеко от Центрального рынка, напротив храма.
— Я имею в виду — отсюда или оттуда.
— А, да нет, отсюда.
— Ясно, а что так стараешься не своим голосом говорить?
— Понимаешь, я тут не один, вернее, один, но не
полностью. Этот тип смылся.
— Ты что, влез куда-то?
— Да, в председателя кооператива.
— Понятно. И что собираешься делать?
— Да есть кое-какие соображения.
— А что Эзоповым языком заговорил?
— Страхуюсь на всякий случай, откуда я знаю, как у тебя
дела.
— Да нет, все нормально, можешь говорить напрямую.
— Хорошо, — сказал я и немного задумался: "Стоит ли
все-таки Ивана привлекать, вмешивать в эти обстоятельства? Не
должно бы мне поступать так слабо и подчеркивать в себе
незадачливого ученика. И для меня медвежья услуга, и для Ивана
— слабинка учителя".
— Ты что замолчал?
— Думаю, что сказать.
— Слушай, тебя что, заблокировали или сам играешь?
— Заблокировали.
— Ну это пустяк. Помочь?
— Думаю, что не надо. Это мое недоразумение, мне и
расхлебывать.
— Ну, смотри, тебе виднее.
— Слушай, ты меня, Иван, извини, в случае чего я тебе
позвоню, хорошо?
— Ладно.
— Как у тебя дела, Иван? Как живешь? Работаешь?
— Дела по-старому, правда, диссертацию успел защитить по
медицине. Занятия продолжаю.
— Не женился?
— Женился, не так давно.
— Папкой скоро будешь?
— Да, эта проблема намечается.
— Поздравляю, — с грустноватым оттенком сказал я и тут
же решил закончить разговор:
— Ну, ладно, Иван, я заканчиваю, пойду потихоньку.
— Ну ладно, пока, звони.
— Пока, Иван, — подытожил я и уверенно повесил трубку на
автомат, и душа у меня заныла немного, вспомнились былые
времена, когда я работал директором кинотеатра. Я вышел из
телефонной будки в слегка расстроенных чувствах, но с твердой
уверенностью продолжать борьбу, хотя моя устремленная позиция и
находилась в расплывчатом состоянии, пока я длительно
присутствовал в Астрале, но здесь, на Земле, на физическом
плане, среди вороха страстей телесного преобладания я снова
захотел обладать своим земным телом, и мне даже порою уже
бывало не то чтобы трудно, скорее грустновато в минуты
необходимости покидать земное тело Гриши, ибо немало я уже в
него вживался, и каждый раз, с ним расставаясь, я хотел
возвращения. Я привыкал к нему, словно к одежде, без него я
начинал себя чувствовать голым и даже, в какой-то мере,
несовершенным, лишиться его для меня все больше начинало
означать потерю любимой вещи, старого, удобного костюма, таким
образом, я все больше привязывался к Гришиному физическому
телу, и я еще не имел подобного опыта инородного вживления души
на столь продолжительный срок, и потому не мог предвидеть, во
что это все выльется, ведь не исключена была возможность, что
моя инородная душа, насильственно вживленная в тело
председателя кооператива, примет его, как благодатную почву, и
пустит корни, но чувственные корешки уже появились, как
очертания моей теперешней грусти. "Вот так, — подумал я, --
могу остаться Гришей".
И тут произошло вот уж совсем неожиданное: среди туманной
суеты прохожих, среди хаотичного их движения, в густоте
уличного шума промелькнуло поодаль от меня, как некий знакомый
сгусток, напряжение, и оно обозначилось, активизировалось в
моей памяти раньше, чем я это смог проанализировать, мне ничего
не оставалось, как ринуться за своей импульсивностью, что за
маленьким ребенком-шалуном, и стеснительно оправдывать ее
поведение
— Золотов! — не успев подумать, окликнул я человека в
старом подранном костюме, совершенно обвисшем на его довольно
упитанном теле. Он стоял и крикливо рекламировал газету.
— Самая клеветническая газетенка! — подкрякивал он
голосисто, потрясая пачкой газет у себя над головой. — Берите,
покупайте, самая дешевая газетенка в городе!
Некоторые из прохожих неохотно, но останавливались: кто-то
поглазеть на газетчика, а кто-то и вступить в перерекания с
ним, подбросить ему какое-нибудь испачканное слово, другой
останавливался, чтобы купить.
Золотов, продолжая выкрикивать и одновременно на ходу
реализовывать свой товар, впился в меня глазами, лишь на
мгновение отводя их, присматривая за публикой.
— Что-то я вас не припомню, — озадаченно говорнул он в
мою сторону между рекламным слововоротом, — откуда мы знакомы?
— Я пристально слежу за молодой литературой, и с вашими
стихами я тоже немного знаком, — начал оправдываться я, но уже
понимая, что эта встреча мне не помешает, а наоборот, есть еще
одна возможность укоротить астральную волю Магистра — Остапа
Моисеевича, ибо я тут же припомнил обстоятельства, некогда
столкнувшие меня с этим газетчиком.
— Вы читали мои стихи в сборнике? — как-то особенно
сладко произнеся слово "сборник", поинтересовался Золотов,
видимо, до сих пор это был его единственный наиболее весомый
выход в печать.
— Да, — тут же соврал я, потому что знаком я был со
стихами газетчика только по одному тому злополучному
четверостишию, изуродованному на астральном экране опечатками,
хорошо продуманными астральной шайкой, дабы остановить
стихотворца в развитии и направить его образ жизни, наполнить
творческим опустошением, деградацией и печальной запущенностью
в окружении необъяснимых, неведомо откуда сгущающихся невзгод.
В прошлый раз Золотов улизнул от меня, его судьба
отшарахнулась от помощи, а мы бы могли помочь друг другу еще
тогда, но теперь я не собирался упустить возникший случай
поправить это дело.
— А правда, хороший сборник, — подбодрился Золотов,
снова обращаясь ко мне, — целых шесть стихотворений моих! Вам
понравились?
— Еще бы, — заискивающе поддакнул я, — вы настоящий
поэт.
— Вы мои мысли читаете, — обрадовался газетчик, — тут
недавно ко мне подходил мой знакомый, роман, говорит, издал, я
ему так и сказал, как его там звали... фамилия у него дурацкая,
а, Палецкий, так вот я ему так и сказал: "Ну, роман каждый
Палецкий может написать, а вот шесть Стихотворений, --
выразительно подчеркнул слово "стихотворений" Золотов, — не
каждый может опубликовать".
— Да, это точно, вы правы, — быстренько подтвердил я и
принял серьезный вид, боясь, что Золотов усечет мою
неискренность, потому что глаза у него были очень прожорливые
по отношению к своей славе, а значит могли не упустить,
подсмотреть мимолетные штрихи моего лица, означающие мое
истинное отношение к так называемой поэзии этого газетчика.
Хотя астральная шайка вряд ли могла ошибиться в
оправданности выбора своей жертвы, но мне все-таки не думалось,
что этот тип Золотов и в самом деле может составить в
перспективе авангард литературы.
"Но он же сейчас остановлен, уничтожен", — отвечал я
себе, чтобы не столь уж поддаваться своим столь чувствительным
взглядам на этого человека в предоставленной мне данности. Но
жизнь, она гораздо неожиданнее, чем предполагаем мы, и если
смахнуть со стола "крошки", то обнаружится, на первый взгляд,
замысловатая, но если присмотреться, логичная ее структура,
клеенчатый рисунок.
— Послушайте, вы мне нравитесь! Я здесь недалеко живу,
пойдемте ко мне, выпьем по чашечке кофе, — предложил Золотов
мне.
— А что, я не против, — сразу же согласился я, логика
жизни начинала оправдывать себя, подтверждать свое незримое
существование.
— Все, — сказал Золотов, — ну их на хер, эти газеты. --
И он нагнулся к своим ногам, подхватил черный обтрепанный
портфель и ловко метнул в его нутро остаток нереализованного
товара, затем он защелкнул портфель, подхватил его под мышку,
ибо ручек не было, и добавил: — Ну что, идем? — Я готов, --
оживился и я, и мы задорно зашагали в гости к Золотову. Дорога
была мне знакома, тогда, в Астрале, следуя за Золотовым по
пятам в надежде быть понятым, я хорошо запомнил ее.
Газетчик жил в нескольких минутах хотьбы от Центрального
рынка, не доходя до Братского переулка, и мы с ним
действительно шагали в ногу, как братья.
Дома Золотов предложил мне присесть на все тот же диван,
ведомый мне по Астралу, с кулачищами выпрыгивающих пружин под
шелушащейся обивкой, и предложил чаю, ибо кофе не оказалось:
Золотов много перетряс банок и, наконец, из одной из них, хотя
они все были из-под кофе, просыпались чайные крошки, и по всей
комнате теперь валялись пустые разноцветные банки.
— А я недавно женился, — осведомил меня стихотворец, --
замечательная баба, правда, немножко горбатая, но я не смотрю
на это, у нее душа прямая, — расхохотался Золотов. — Мы не
расписывались, но все равно живем, не убегаем друг от друга,
скоро она явится, и вы познакомитесь, только, пожалуйста, --
перешел на шепот Золотов, — вы с ней поаккуратнее.
— А что? — тоже прошептал я, недоумевая.
— Ведьма, — сказал Золотов и добавил, — страшная.
— В каком смысле ведьма?
— В самом прямом.
— Да ну?
— Я вам говорю!.. С мертвецами, — негромко сказал
стихотворец и огляделся по сторонам, — общается.
— Да уж, у вас не только стихи необычные, но и окружение
тоже, — хвалебно сказал я, и Золотову это понравилось.
— А вы как думали, иначе я бы никогда не написал эти
шесть стихотворений, правда,в последнее время мне что-то не
пишется, — погрустневши, определился он и протянул мне чай в
замусоленной чашке без блюдца. — Сахара нет, — добавил
газетчик, — вчера кончился. Может, сейчас Ветистова притащит.
— А Ветистова это кто? — переспросил я, гадливо
пригубливая чай, но делая это незаметно, чтобы не насторожить
хозяина, не оттолкнуть его расположенность ко мне. Роль
откровенного почитателя всегда сложнее роли критика.
— Как, вы не знаете, кто такая Ветистова?
— Нет, — отрицательно покачал я головой.
— Да это же она самая.
— Кто?
— Моя жена, а я разве вам не сказал об этом?
— Нет. То, что у вас есть жена, вы упомянули, но что
именно она Ветистова, об этом ни слова.
— Странно, ну да ладно, хотите, я вам свои первые стихи
почитаю, они, правда, не вошли в сборник "Счастливый сон", --
Золотов рылся в шкафу. — Но, сами понимаете, редактура у нас
"без слуха", так сказать, да и потом, разве можно вместить всю
мою открытую душу... печатные площади ограничены, — надменно
произнес стихотворец, и развел руками, и важно оттопырил нижнюю
губу, в одной руке у него уже находилась тетрадка, такая же
замусоленная, как и предложенная мне кружка с чаем. Теперь
Золотов присел со мной рядышком, разлистнул эту тетрадь и
сказал: — Вот, оно открылось — его и прочту, напоминаю, это
из первых моих стихов.
— Да-да, — подтвердил я и принял внимательный вид, --
читайте.
И Золотов нараспев задекламировал:
Найти бы
пятновыводитель,
Что с неба выведет
Луну!
Померк бы
мой руководитель,
И я ко тьме бы лишь
прильнул!
Хранитель мой — не обижайся!
Мне жаль усердие твое...
Ты мне вещаешь:
"Возвращайся!"
К тебе тянусь,
но на своем!
Я в телесах, я в низшем ранге,
под светом
извергаю
лай...
Меня ты мучаешь,
мой ангел:
оставь меня, --
не оставляй!
— Да! — сказал я, когда Золотов прочел стихотворение.
— Я прочту еще одно, — заторопился он и бегло отмусолил
пару страниц в тетрадке, приплевывая на пальцы. — "Дождь", --
таинственно произнес он название следующего стихотворения.
Вокруг: стоят
дома многоэтажные.
Вокруг:
деревья
взмокшие
сутулятся
враскач,
как дирижеры очень
важные.
И дождь лишь
аплодирует
распутице!
Вокруг дома жилые,
ну и что же!
А в них почти пусты
балконов ложи!..
Роятся на асфальте в лужах
капли,
да телевышка мокнет словно
цапля,
да дождь живой шумит...
Как за кулисами:
Зонты
и шелестят плащи расхожие.
На цыпочках торопятся
прохожие
скорей увидеть дождь
по телевизору...
— И вот, еще совсем крохотное, — не делая никакой паузы
после отзвучавшего стихотворения, засуетился, заерзав на месте,
стихотворец.
Блудник
К новой бабе мчит на "ладе", -
Затемненные очки...
Красны, как в губной помаде,
Поворотов колпачки!
Наступило молчание. Я выдержал паузу, в которую постарался
вложить свое многозначительно одобрение, а Золотов тем временем
настороженно смотрел куда-то на пол, словно прислушиваясь к
нарастанию моего восторга, а мне, признаться, и в самом деле
показались его последние стихи довольно симпатичными,
неплохими, но, конечно же, вызвать страстное восхваление,
которого ожидал Золотов, они не могли. Мне ничего не оставалось
делать, как прибегнуть к почитательской гиперболе: размашисто
воскликнуть: — Вы — гений, Золотов! Да, это не каждому дано.
"А он действительно молодец", — добавил я про себя.
Золотов торжествовал.
— В наше время нелегко, — театрально проговорил он, --
встретить ценителя поэзии — истинного, — добавил он.
— Вы меня явно переоцениваете, — отозвался я на
встречную похвалу, — А вы знаете, у меня к вам дело, и
непростое, оно касается непосредственно вас, — определился я.
— Дело? Вы мне еще больше начинаете нравиться, — Золотов
развалилися на стуле напротив меня. — Говорите, я весь
внимание, — уважительно потребовал он.
— Пожалуй, начну с того, что представлюсь вам: я должен
перед вами извиниться, даже, скорее, немного огорчить, но не
одна ваша супруга Ветистова — ведьма, в данном случае.
— Что? Вы тоже?
— Нет, я не колдун, как вы решили подумать. Я --
сенсетив, энергетический интуит, так сказать.
— Обалдеть! А что это такое? — воскликнул Золотов и
хлопнул ладонями себя по коленям.
— Понимаете, — слегка призадумался я, — э-э, м-да,
сейчас объясню: природа меня одарила способностью воспринимать
в какой-то мере некоторые структурные связи между прошлым и
будущим, другими словами, определять причинно-следственную
связь.
— Как это? — озадачился стихотворец, продолжая не
понимать меня.
— Ну вот, собственно говоря, мы и подошли к делу, на
примере которого вам станет определенно ясно, что же такое
причинно-следственная связь, но как я ее вижу, вам предстоит
убедиться чуть позже, когда вы проследуете по результатам моего
совета.
— Все, я готов слушать, — сказал Золотов, но глянул на
часы. — А-а, — отмахнулся он, — хрен с ними, не пойду
сегодня больше горланить, говорите... как вас?..
— Меня зовут Гриша, — подсказал я.
— Ага, — кивнул стихотворец, — говорите, Гриша.
— Так вот, постольку поскольку я неравнодушен к вашему
творчеству, — заговорил я и подумал: "Не слишком ли деловито и
поучительски я изъясняюсь, может, стоит и попроще, а то
заподозрит что-нибудь Золотов, не поверит, мало ли что ему на
ум взбредет". — Так вот, — повторился я после
непродолжительного раздумья, — я ведь, Игорь, знаю, отчего у
вас жизнь теперь наперекосяк пошла.
— Так-так, — оживился он и наклонился поближе ко мне, --
умный вы человек, я чувствую.
— Что Бог дал, то и мое, я всегда говорю — лишнего у
Бога не возьмешь, лишнее не потеряешь.
— Классно сказано! — изумился мой собеседник.
— Ведь я не зря сегодня подошел к вам на улице, когда я
прочел вашу подборку стихов в коллективном поэтическом
сборнике...
— "Счастливый сон", шесть стихотворений, — вставил
Золотов, — ну-ну, и что?
— Я прочел эту подборку и сразу же все понял — вам
специально сделано, чтобы вы были несчастны.
— Вот гады! Это точно, — засуетился Золотов, — Вы
знаете, это точно! Сто процентов правды, а я думаю, что же
такое, не пишется мне и невезуха с ножом к горлу каждый день. А
как же они, сволочи, сделали?
— Очень просто, вы помните свое стихотворение о памяти
друга?
— Третье, — подсказал стихотворец, — третье по счету в
подборке.
— Именно в этом стихотворении вам все и сделано.
— Стоп, — остановил меня Золотов, — сейчас я достану
сборник. — Стихотворец кинулся к ближайшей книжной полке и
вертуозно извлек оттуда небольшой целлофановый пакет, в котором
аккуратно был завернут в газетку его поэтический сборник. Он
снова уселся напротив меня на стул и заперелистывал эту
книжицу. — Вот, — остановил он страницу, — мой титульный
лист, все шесть стихотворений здесь.
— Но нам нужно третье, — ненавязчиво подсказал я.
— Да, третье, — словно получивши установку, подытожил
Золотов и аккуратно стал отлистывать первую страницу, — раз,
два, три, — вот оно, — отсчитал он и драгоценно подал сборник
мне в руки, — только я вас прошу, страницу не загибайте, --
озаботился он.
— Да нет, что вы, я отношусь к поэзии с прилежанием,
особенно к хорошей поэзии, — и Золотов приготовился растаять в
удовольствии, когда я вздохнул полной грудью, чтобы прочесть
стихи:
Передам дыхание по кругу
Но жалко, что не все, и в том беда... — продекламировал я
с выражением, Золотов блаженствовал.
— В этих строках и зарыта собака, — уверенно сказал я.
Золотов скривился, словно ему прищемили палец.
— Опечатка, — оправдался он, — редактор гад, верстки не
дал вычитать, там по-другому:
Передаем дыхание по кругу,
Но жалко, что не все, и в том беда...
Это так я выразился о смерти своего друга, — осведомил
меня стихотворец, — а они все испоганили, через опечатку эти
строки от моего лица прозвучали, ну и где же тут сделано, как?
— Я не буду вдаваться в подробности энергетического мира,
но скажу вам одно... Но тут, огрызнулась замочная задвижка в
прихожей, и в следующее же мгновение послышался торопливый
голос: "Игоре-ок, Игорь Владимирови-ич!"
— Ветистова, это она, — шушукнул мне на ухо Золотов, --
точно почуяла, что вы здесь.
— О-о, у нас гости? — все еще из прохожей раздавался
голос среди какой-то неопределенной возни. — Игорек, у нас
гости? — вопросил голос еще раз.
— Да, Ветистова, у нас сенсетив, — отозвался
стихотворец. — Потом договорим, — снова шепнул он мне, — она
скоро уйдет, у нее в это время вечно дела.
— Ой, вы меня извините, — бегло заговорила Ветистова,
вошедши к нам в комнату, — я так избегалась, столько дел, и
везде я нужна. Вам Игорек не рассказывал, чем я занимаюсь,
извините, как вас зовут, а я занимаюсь мертвецами, это вы и
представить себе не можете, насколько это опасно и сложно, мы
разыскиваем мертвецов по фотографии, но, правда, не всегда и
мертвецов: бывает, и просто пропавших без вести.
— Меня зовут... — попытался я вставить фразу.
— А вы знаете, какой гениальный мой Игоречек, это
восходящая звезда. Недавно целых шесть стихотворений
опубликовали у него. Вы не читали?
— Читал, Гриша меня зовут, — тут же вдогонку добавил я,
боясь, что мне так и не дадут представиться.
— Стоп... Гриша, — на мгновение Ветистова задумалась и
приложила правую руку ладонью ко лбу, левую слегка отвела в
сторону. — Так, — сказала она. — Гриша, Гриша, Гриша, ой,
как же там, сейчас, одну минуточку, дайте сосредоточиться, все,
мне все ясно, — снова оживилась она, — вы сенсетив.
— Ну да, я об этом уже говорил Игорю, а Игорь...
Но Ветистова снова перебила меня:
— Вы сенсетив, и очень хороший, хотите я вам скажу, в
какой области вы работаете? Так... — Ветистова стала
перемещаться передо мною, держа свои руки вытянутыми вперед, и
ее ладони смотрели мне в лицо. — ... Так-так... та-ак, --
приговаривала она, закатывая глаза под потолок, и это чем-то
напоминало туземный танец. — Все! — воскликнула Ветистова. --
Мне все ясно, вы очень хорошо чувствуете время, так?
— Ну, похоже, что вы приблизительно ответили, --
подтвердил я.
— Чем вы занимаетесь? Я угадала, да?
— Я умею видеть причинно-следственную связь.
— Ну вот же, я и сказала, чувствуете время.
Мне это начинало надоедать.
— Ветистова, ты — ведьма, — восторженно и одухотворенно
похвалил свою супругу Золотов.
— Ой, какая же я ведьма, просто я действительно
талантливый экстрасенс... Стоп, я прошу тысячу извинений, я
совсем забыла, мне же позвонить надо сейчас, Львовна меня ждет,
у нее клиентура по гороскопам наметилась, ей нужна моя
консультация, я сейчас, мальчики, одну минутку, только три
слова, и все.
— Ну это действительно все, — шепнул мне Золотов, но я
сидел непоколебимо, делая вид, что довольно серьезно отношусь к
происходящему вокруг.
— Алло... Алло!.. — снова выкрикнула в трубку Ветистова,
после того как поспешно несколько раз передернула телефонный
диск слева направо. — Светочка, это ты?... Ага, и я тоже
только что пришла, ты адреса их записала?... Ой, ну а что же
ты... Да... Понятно... Ну ты же пойми, Светочка... Светлана
Львовна, не перебивай меня, я сейчас, мальчики, еще два слова,
да нет, это я не тебе, это у нас гости... — Ветистова
разговаривала по телефону с полчаса, не меньше, время от
времени выкрикивая в мою с Игорем сторону: "Я сейчас, мальчики,
еще два слова, три минутки, и все, очень важное дело!" И я
все-таки почувствовал себя весьма счастливым, когда Ветистова в
одно, действительно, прекрасное, мгновение наспех бросила
телефонную трубку на аппарат и, окутанная ворохом совершенно
непонятных объяснений в мою сторону, извиняясь через слово,
медленно отступила в прихожую, и вскоре ее хохочущий голос
будто захлопнула входная дверь в какой-то банке, и он перестал
быть слышен, это Ветистова все-таки ушла из дома.
— Дела, — сказал Игорь.
— Суета, — добавил я.
— Что? — не расслышавши моего слова, спросил Золотов.
— Я говорю, замечательная у вас жена, Игорь.
— Да, с женой мне повезло, у нее такой нюх на поэзию, она
мои стихи сразу вычислила, ко лбу книжку приложила и тут же
определила: "Самые лучшие стихи в сборнике твои, Игорь". А я
верю ей, как себе, — похвалился Золотов, — ну, ладно, на чем
мы там остановились?
Я снова открыл сборник, отложенный на время в сторону, и
сказал:
— К сожалению, у меня очень мало времени, поэтому в
подробности вдаваться не буду, но чтобы все ваши невзгоды
рассеялись, Игорь, вам надлежит в первой строке третьего
стихотворения в слове "передам" вписать перед последней буквой
"м", только обязательно ручкой, от руки, букву "е", во второй
строке букву "е" в слове "все" заменить на букву "е".
— И все?... — удивился Золотов, — но это я всего лишь
исправлю опечатки, и потом... книжку портить... — Но все-таки
Золотов решился поверить мне, и вскоре мы распрощались.
* Часть шестая ПАРАЛЛЕЛИ ВРЕМЕНИ *
Почему?
Когда Наташа, так неожиданно для Божива, ушла от здания
роддома, наспех, но заботливо попрощавшись и с Викой, и
Оксанкой, ушла, как она объяснила, по неотложным делам, она
безотлагательно направилась в Лесной поселок. За все это время,
пока она проживала у Сережи, ни разу Наташа не выбиралась в
свой родной уголок, она абсолютно не помнила, откуда она пришла
в квартиру к Истине, и на все расспросы об ее отношениях с ним,
будь то Сережина мама или же узкий круг знакомых теперь ей лиц,
она всегда отвечала однозначно: "Я не могу вам об этом
говорить, мне трудно объяснить".
И вскоре окружающие ее люди перестали докучать
расспросами: Сережина мама, как воспитанный, порядочный
человек, не могла не верить Наташе, и всего лишь однажды она
произнесла: "Когда-нибудь, если сможешь, расскажешь сама,
доченька..." Она приняла ее такой, как она есть.
Вскоре все упоминания о таинственном приходе Наташи
улеглись.
Наташа не чувствовала себя подкидышем, и одно лишь только
помнила она, как детское сновидение: она когда-то умерла, но
пробел между смертью и сегодняшей жизнью Наташа никак не могла
восстановить в своем сознании, и это ее беспокоило, и часто ее
насиженная грусть у окна в Сережиной квартире уводила ее
воображение в прошлую жизнь, в которой последние времена
означались всего лишь пунктирами памяти.
Много раз пыталась Наташа вдуматься в расстояние между
пунктирами, и сердцем она чувствовала, что эти расстояния не
опустошенные, она все больше понимала, что они не поддаются
воспоминанию, что они словно сами по себе живы и скорее могут
вспомнить Наташу, нежели она их.
И теперь Наташа уверенно направлялась в свою родовую
обитель в той замысловато-необъяснимой жизни.
Нет. Объяснить себе она никак не могла: почему столько
времени не решалась, а скорее даже не возникла у нее
потребность определиться в этой неприкосновенности — она
просто думала, словно рассматривая все издалека, и лишь только
теперь ей захотелось принять в этом участие, участие в своих
воспоминаниях.
И что ее заставляло, сейчас Наташа не объясняла себе, как
не может никто объяснить на
...Поділитися у соцмережах
