Жанр: Эзотерика
Под черной звездою
...к здравому рассуждению. Не от того ли триста
лет подряд управляли Россией татаро-монгольские ханы, и следующие триста лет
после них на троне царском восседали полукровные немцы, а теперь -
большевики - евреи? Я не знаю, предательству есть оправдание иль нет. Пусть
решают о том в небесах коммунистами загубленные детские души. Мое право, мой
долг засвидетельствовать эти злодеяния, потому что я один из тех, случайно
уцелевших детей войны, кому удалось преодолеть и холод, и голод, и победить
непобедимое не только для этого, чтобы просто в жизни жить, но изобличать
всеми доступными способами преступное наше общество, пытаясь тем самым его
исправить, а все неисправное в нем обязан я уничтожить, потому что оно
повинно в гибели лучшей части человечества. Такое не должно больше
повториться...
- Пропади все пропадом, похоронки на обоих своих сынков получил, а вот
эти два извещения на вашего отца и брата Серегу, меня почтальонка попросила,
чтобы вам передал, сама то побоялась про ту беду вам сказывать, - немного
отдышавшись сквозь слезы произнес дед Рубейник, подавая нас с братом два
картонных извещения. - А где ваша мать, дети?
- Мамку нашу хотели надысь в тюрьму посадить за то, что наш Колька ходил
собирать по весне колоски с пашни, что там с прошлого года остались. Так она
теперь в бегах, в другом поселке по найму работает, и брат и сестра с ней
помогают хаты людям мазать.
- А как же вы здесь одни без еды?
- Иногда брат или сестра приходят к нам ночью, чтоб никто не увидел и
приносят то молоко, то овес с отрубями. Да вот чтой-то их уже долги нетути,
может словили где, а мы здесь с голоду помираем: десны у нас опухли и
кровоточат - а зубы сильно болят и шатаются.
- Это цинга, я и сам еле дошкандылял до вашей крестовой лачуги, думал,
что у вас хоть чем то развижусь, а то с голодухи пухнуть зачал, да вижу, что
и тут черт ночевал, ничего нету...
- Вот возьми дедушка сольки поешь, сразу сытым станешь. Мы с братцем еже
съели полбанки, сильно тошнит и рвет, за то есть нисколько не охота...
- Что вы, что вы, ребятки, соль пригоршнями есть нельзя, отравитесь и
помрете, - слегка пожурил он. - Вот погодите, внучки, - засуетился деде, -
сейчас мы с вами настоящий борщец сварганим. Один беги ботву с картофеля
нарви, коли завязей клубней нет еще в огороже колхозном, но так, чтобы никто
не видел, другой вот ту кошку поди поймай и принеси ее мне, а я пока кизяки
пособираю, да огонь в печке разведу и поставлю чугунок на камни с водой,
пусть кипит...
Мы надергали в огороде ботвы с корнями, поймали чью-то кошку и все это
отдали деду.
- Поди-ка, паря, к речке, - обратился он к брату двумя годами старше
меня, - да нарви там где-нибудь крапивы, натрем солью - что тебе салат,
объеденье...
Брат достал серп из-под застрехи крыши, намотал на руку красную тряпку,
чтоб не обжечься крапивою, направился под бугор. Я увязался за ним.
- Не ходи за мной как хвостик, оставайся с дедом, там всюду колючки и
змеи кишат, еще ужалят!
- Не! - вцепившись в него жидкими ручонками, закричал я.
- Ну и шут с тобой, пошли швыдче, - согласился брат, - не трынди только,
да хорошенько гляи себе под ноги...
Когда мы вернулись с большим пучком крапивы, из чугунка парило столбом, и
все содержимое в нем клокоча кипело. Дед Рубейник, собрав вокруг себя еще
нескольких наподобие нас маленьких кощеев, потирая руки, уже готовился к
трапезе. Запах от варева, разносившийся по двору, был до того едок и вонюч,
что нас чуть не стошнило. Наверное потому, как мы знали, что там варится.
- Несите посудину, будем наливать и пробовать, что за блюдо царское такое
у нас получилось, - обратился к нам дед, принимая крапиву.
- На чтой-то не хотца, дедушка, есть, запах уж больно противный. Из ботвы
суп, что отрава, не раз пробовали.
- Понимали б вы что, голодранцы, - обидчиво произнес дед, - курятинки
сейчас отведаем и жизня сразу радостью воссияет, - подмигнул он голопузикам,
скучившимся вокруг него, а вы жуйте свой подножий корм с солькой, - отбросил
он крапиву, - коли таки разборчивы, знать не голодны!
На другой день, проснувшись на восходе солнца, я обнаружил исчезновение
своего брата. Сколько я не кричал, не звал его, забравшись на крышу хаты, он
не отзывался. Я догадывался, что он сбежал от меня, когда я спал, для того,
чтобы найти мать и передать ей те похоронки, что вчера на передал дед, идти
со мной ему было накладно, а без меня он успевал засветло туда добраться и
разузнать заодно, почему нам так долго не несли никакой передачи. Голодный,
больной, всеми оставленный и забытый, я целый день простоял на крыше своей
крестовой лачуги, как суслик, вытянув шею, разглядывая оттуда всю
окрестность и все надеясь - не мелькнет ли где в зарослях огненный вихор
брата?
Вечерело. Ночная прохлада с гор вынудила меня спуститься вниз.
Преодолевая страх темноты и дрожа от холода, я вошел в избу, залез на печную
лежанку и там, собравшись в комочек, напряженно стал вслушиваться, затаив
дыхание, в бесчисленные шорохи ночи. Все ждал я, просеивая в своей
беспокойном сознании каждый мимолетный отзвук из тьмы, все надеялся уловить
в ночной тиши долгожданный топот ног исчезнувшего братца. Только песня в
ночи одинокая, заунывная, доносившая с улицы и была всех моих детских
терзаний оплатою. Та песня была и как сиротский протест к суровости жизни и
как горькая жалоба к Богу всех обездоленных, позабытых и позаброшенных.
Легко запоминающиеся ее слова и мелодия с той поры навсегда мне врезались в
память своей душещипательной болью и скорбью: "позабыт, позаброшен с молодых
юных лет, я остался сиротою, счастья в жизни мне нет..."
И на следующее утро я проснулся опять один и голодный, и злой, но с
обновленным сознанием, преодолевшем иллюзии жизни, уверивший в то, что самым
близким и дорогим для себя являюсь я сам. Мне хотелось страшно есть, а в
колхозном поле росло много съестного. И нужно было лишь пойти туда и
незаметно что-нибудь выкрасть.
Сочная тыквенная завязь, что висела на толстых плетях, развешанных за
высоким плетнем, давно соблазнительно притягивала меня к себе, да брат
Васятка все удерживал меня страшной угрозой: - Поймают коммунисты - убьют. -
И тут же, взяв за руку, уводил меня от этого соблазна прочь. Теперь некому
было удерживать меня от воровства, а так сильно хотелось есть, о как мне
тогда хотелось есть... Сила голода победила во мне силу страха. Голод гнал
меня на поиски чего-то съестного. Прямо перед самым носом охранника я шустро
перелез через плетень, и пока тот бранился на какую-то женщину, сорвал и
унес давно примеченную добычу. Лучше б мне было вволю насытиться тем, что я
приобрел своих членах семьи. Я не стал тем успехом довольствоваться и,
заполучив одно, отправился за другим, чтобы на всех запастись. Только стал я
из-за ограды опять выбираться, как тут и накрыл меня с поличным колхозный
охранник. Он схватил меня за ноги и как трепыхающегося куренка потащил за
собой к водозаборной яме. Подтащив к воде, он бросил меня со всего размаху
на самую ее середину, решив утопить. По-звериному упивался он у всех на виде
над тем, что неспособная к плаванью его крошечная жертва беспомощно
бултыхается, захлебываясь в застойной яме, плачем взвывая к помощи. А когда
мне удавалось кое как все же добраться до берега, мощный пинок
великана-изверга, вышибая мне зубы, возвращал меня снова в яму. Известно как
бы это все кончилось, если б не моя неизвестно откуда появившаяся
восьмилетняя сестра, которая самоотверженно бросилась защищать меня. Как
хищная птица беркут храбро налетает на волка, так и она сокрушительно
обрушилась на моего мучителя. Как дикая кошка, кусаясь и царапаясь, она уж
было отбила совсем меня, да подоспевшие его подручные схватили нас обоих и
бросили в глубокий погреб и закрыли тяжелой крышкой на амбарный замок. То
место было воистину преисподней ада. Кругом абсолютная темень, от пола и
стен его исходила промозглая сырость, усиливая еще больше мою лихорадку.
Только через два дня нас выволокли из темницы наружу и бросили полуживых на
всеобщее обозрение для назидания и острастки, чтобы не было повадно никому
другому впредь замахиваться на общественную социалистическую
собственность...
Коммуна! - кому на, кому нет; кому кулаком, кому выступком, кому
прикладом зубы выставляли, а кому так и золотые зубы вставляли...
Я обвиняю всех тех, кто, боясь ближнего для себя наказания, шел послушно,
как скот, воевать на войну, защищать диктатора и всю его камарилью. Виноваты
и те, кто сумел откупиться или дезертировать, увильнув от фронта, он
усердствовал в службе им в далеком тылу, кто жестоко бесчинствовал,
изгалялся над собственной нацией и пресмыкался перед властью, кто из
смертного страха, чтоб не шлепнули сзади свои же энкэвэдэшники, шел в бой на
авось с закрытыми глазами, горделиво представляя уже себя орденоносцем,
героем... не думая о том, что где-то там, на малой Родине, умирают с голоду
его малолетние дети и старики родители, а его беззащитная жена насилуется
жирующими сталинскими холуями...
От лица всех заморенных и замученных детей войны, я обвиняю все взрослое
население страны в том, что нещадно голодовал и никто не дал мне есть,
умирал от жажды - никто не напоил меня, скитался где попало - никто не
приютил, был болен - никто не лечил, был брошен в темницу и никто не пришел
меня освободить...
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
КАЗЕННЫЙ ДОМ
Чтоб этот мир земной не омрачила тьма,
Будь путеводною звездой, сожги себя дотла!
Джами
Хлопоты, дорога и казенный дом... Как мало и как много смысла в каждом из
этих слов. Впервые эти слова я услышал от ворожеи-цыганки, которая
произносила их, глядя на пасьянс гадальных карт, разложенных перед собой,
сидя в избе у нас за столом. Для меня они тогда мало что значили, а для моей
матери, загадавшей на своего сына, моего старшего брата, говорили о
многом...
- Брось, товарка, еще разок-другой, может быть карты твои брешут
проклятые, - просила она цыганку наивно простодушно...
- Карты не брешут, голубушка, смотри сюда сама! - тыкала она обиженно
пальцем на три коварные карты, выпадавшие раз за разом из колоды. - Крепись,
голубушка, - утешала она как могла мою мать, - пустые хлопоты, дальняя
дорога, казенный дом выпадают все время сыночку твоему - в мире царит
неумолимая необходимость и человек не может никаким образом изменить ход
событий и свою судьбу...
И точно, как в воду глядела, шельма, через некоторое время брата осудили
и отправили за тысячу километров в лагерную зону Усолья. С тех пор у меня ко
всякому роду гадалкам появилась какая-то суеверная неприязнь и даже крайнее
опасение при встрече с ними. Как-то раз на базаре ко мне пристала одна
цыганка с настойчивым желанием погадать мне на картах. Открещиваясь от ее
услуг я подал ей деньги, только за то, чтобы она от меня поскорей
отвязалась. Но она не брала их, говоря, что она берет гроши только за
ворожбу.
- Зачем мне ворожить? Что было - знаю, а что будет - тоже. Пустые
хлопоты, дорога дальняя, казенный дом!..
- Только карты про все могут сказать, а человеку того не дано, красавчик,
- все липла она ко мне.
- Ну хорошо, хорошо, - сдался я ее уговору.
- Хлопоты, дорога, казенный дом... - несколько раз повторила она,
уставясь в карты. - Откуда ты знаешь об этом, касатик? Тебе что уже кто-то и
без меня про то нагадал? - подняв на меня глаза чернее ночи, спросила она
удивленно.
- Нет, никто, мы живем с тобой, сестра, сама знаешь в какой стране!.. От
того-то всюду и пустые хлопоты, и дальняя дорога, и казенный дом... Плохо,
что твои карты не говорят как избавиться нам от язв коммунистической заразы.
- Этого никто не знает, миленький, ни дьявол и ни Бог!
- Неправда твоя, женщина, - возразил я ей. - Ничто дурное в мире не
совершается без козней сатаны: именно антихристы и есть сподручные и
ставленники его... И одолеть нам из поможет наша вера в святое дело и Бог! -
заверил я ее, давно продумывая грандиознейший план по ликвидации
антинародного режима в стране.
Гражданское общество к началу шестидесятых годов в СССР представляло из
себя горючую смесь, готовую взорваться в любом регионе его в любое время,
кабы не вооруженные силы страны, выступавшие всегда в роли жандарма и
пожарного. Огромнейшая армия, могущественная, мобильная, оснащенная новейшим
типом вооружения с отличной выучкой своих солдат и офицеров, сплоченная
железной дисциплиной, только и могла еще на долгие годы продлить агонию
прогнившей государственной системы, полностью изжившей саму себя, которая
могла в случае чего даже начать и третью мировую войну, войну на
самоуничтожение человечества, где бы не стало ни победителей, ни
побежденных...
Предпосылкой успеха разложения Советской Армии изнутри было то
обстоятельство, что а начале шестидесятых годов ее ряды стали пополняться
призывниками предвоенного и военного года рождения, которые резко отличались
от своих предшественников и трезвостью своей мысли и раскрепощенностью
своего духа, притом нисколько не уступая им физической выносливостью. Все
они были дети войны, ненавидевшие войну, для которых и Сталинская победа в
сорок пятом не обернулась манной небесной, а была продолжением войны - с
жуткой голодухой и повальным мором, выживали из них лишь самые, самые,
самые... И это было обнадеживающим фактором в реализации моей программы по
части развала армии.
В В ночь на тринадцатое ноября под сумрачные завывания метели в
призывного пункта Кустаная я уже маршировал в большой колонне новобранцев по
улицам ночного города. Придя на станцию, вся эта дикая дивизия погрузилась в
вагоны и вскоре эшелон тот двинулся на запад. На всем пути следования
отношение к нам было как к уголовникам, а не защитникам отечества. На всем
пути следования, где военный эшелон делал свои остановки, призывников в нем
встречали по обе стороны путей вооруженные отряды солдат с собаками,
перекрывая все подходы и выходы. Вымуштрованные, бесстрастные истуканы в
военной форме, держа автоматы на изготовку, не вступали с нами ни в какой
контакт и были наготове, как и служебные их собаки, выполнить любой приказ
своих командиров...
По прибытию в Москву нас всех растасовали, как колоду карт, посадили в
военные крытые грузовики и развезли для прохождения дальнейшей службы по
частым военного округа. В части, куда я попал служить всю нашу группу
отправили не месяц в карантин для прохождения курса молодого бойца. Будущие
наши командиры были в общении с нами бездушно холодными роботами, изрекавшие
собачьим лаем лишь одни команды. Однословные команды, выкрикиваемые время от
время, заменяли им живую человеческую речь. И движения их были какие-то
прямолинейно-дерганные, как у оловянных солдатиков в детских мультфильмах.
Да и сама служба напоминала мне чем-то детскую игру типа "всесоюзной
зарницы", где каждый мнил себя, если не героем, то уж классным разведчиком
точно. Во всеобщей подозрительности, шпиономании, царивших в армии, открыто
прививался романтизм к войне и всякому насилию. Групповое топанье ногами по
два часа уряду до обеда и после называлось строевой подготовкой. Более
скучного и бесполезного занятия нельзя было себе и придумать. Свое
недовольствие такому распорядку обучения я в первый же день выразил тем, что
отказался от подобной муштровки, сославшись на неудобство армейской
амуниции, тем самым подавая пример всем другим к непослушанию и симуляции.
- Портянки сбились, и сапоги жмут, командир. Пойду-ка переобуюсь, - выйдя
из строя, доложил я опешившему сержанту. И не дожидаясь разрешения присел на
буствер кювета и начал переобуваться.
- Рядовой Терновцев, немедленно встать! В строй! - заорал злобно на меня
сержант.
- По уставу не положено повышать голос на подчиненных, - напомнил я ему.
Взбешенный моей неподатливостью, он круто повернулся к роте и отдал
приказ:
- По кругу плаца бегом, марш!
Рассчитывая расправиться со мной таким не уставным приемом, воздействуя
через недовольство моих сослуживцев, он долго гонял их, стоя в центре круга,
описываемого оштрафованной ротой, пока люди в строю не стали, задыхаясь,
роптать на него, только тогда раздалась его команда:
- Разойдись! Вините барина своего, который отказался выполнять мой
приказ. Отдувайтесь теперь за него сами, - прорабатывая, подбивал он против
меня запыхавшихся бедолаг.
И серость людская двинулась стеной на меня, возглавляемая бывшим
комсоргом Соколово-Сарбайского рудника, прозванного за свой рост ходячей
стропилиной. Подойдя ко мне, облакоченно лежащему на земле, он пнул по
каблуку моего сапога, трусливо задираясь:
- Ты чего тут разлегся, скажи? - вдруг осмелясь, повысил он голос. -
Долго ли нам еще за тебя отдуваться перед сержантом, козел безрогий? -
обрушился он на меня.
- Долго, если вы будете все ослами безмозглыми, - отпарировал я.
- А кто же за нас отечеству и родине служить будет, если все как ты
отлынивать станут.
- Служить бы рад - прислуживаться тошно, - а разозлясь, пригрозил ему, -
отойди от меня, Сатана, ибо сказано годе-то в Писании: Господу Богу твоему
покланяйся и одному ему служи!.. Не надоедай мне, паскудный хлюст, пока я не
обратил тебя в земляного червяка... Канай, канай, отсюдова по добру, по
здорову шестерить к своему сержанту, скоколовско-сарбайский червяк, видно ты
и вправду один такой закомплексованный их гнилой идеологией, нашелся среди
нас - поддержал меня бывший целинник из Ростова, Васька Пожидаев.
- В семье не без урода, - вставил я.
- Получишь пару нарядов в неочередь по другому запоешь, - припугнул он,
желая выслужиться. - Ты мне тоску не пророчь, комсомол, презерватив
комунистический!
- Ты че обзываешься, гнида? По шее получить хочешь! Так за мной не
заржавеет... Посмотри, какой ты и какой я. Ты и ростом не вышел и в плечах
не широк: глядеть не на что - малявка, а такой заносчивый! На помощь друзей
надеешься?..
- Безмозглый чурбан, жирафа долговязая, не нужна мне ничья помощь. До
бороды достану, мне и самому делать нечего, чтобы с тобой разобраться.
Десять лет постоянных тренировок на выживание, понимаешь ли ты, десять лет
то острожничал я, то бродяжил. И быка сшибить одним ударом - обучен, если
буду вынужден защищаться. Хочешь на себе это испробовать, герой, - тогда
нападай, - встал я напротив на изготовку...
- Я привержен мирной коммунистической идее первым не нападать, - бросил
он вызубренную еще в школе фразу, трусовато озираясь...
- Всякий человек того, что он приобрел заложник. Ты заложник собственной
глупости, - ты веришь в идеологическую химеру. Под службой Родине, Отечеству
ты понимаешь беспрекословное выполнение команды мафиозной кучки чиновников,
бюрократов. А надо служить своему народу, надо чтобы им, простым людям,
жилось бы от твоей службы получше, полегче, порадостней... А не каким-то там
горлохватам-пузанам.
- О чем, о чем это вы? - развел он руками, не понимая.
- Пику схлопочешь в бок, шестерка, сразу поймешь что к чему, - угрожающе
выдвинулся к нему крутой кустонаец Доля.
- Парни! Оставьте его в покое, - смешался я, чтобы не переборщить чего
доброго и преждевременно не угодить за решетку. Хочет раболепствовать -
пусть раболепствует! Еще Аристотель утверждал, что люди по натуре своей
делятся на свободных и рабов от рождения, что свободный человек он и в
неволе стремится к свободе, а раб он и на воле - раб!.. Все мы здесь
подневольные и тем не менее не должны позволять кому бы то ни было унижать
наше человеческое достоинство. Чтобы заставить уважать себя, мы должны уметь
постоять за себя. Так вот, только сплотившись воедино, мы сможем
противостоять всеподавляющей военной машине, где попираются наши права
человека узаконенным всевластием командиров, с одной стороны, с другой -
старослужащими в их неуставных взаимоотношениях с молодыми.
- Дурной пример заразителен! - Отчитывал нас ротный старшина на вечернем
построении, - без году неделю служите, товарищ Терновцев, а что себе
позволяете? Да знаете ли Вы, что за дезорганизацию в армии полагается?! -
устремился он ко мне.
- Какая так дезорганизация? У каждого своя голова на плечах, сами так
скушно и неинтересно обучаете, а потом ищете виноватых, - прострочил я, как
из автомата.
- Рядовой Терновцев, выйдь из строя!
Я вышел.
- На первый раз - два наряда вне очереди, - объявил он.
- Есть, - сказал я и встал в строй.
Чрезвычайное происшествие в карантинной роте всю воинскую часть, можно
сказать, поставило на "уши".
- Вот вам на лицо хрущевский волюнтаризм в воспитании молодежи. Даже
представить себе подобного раньше никто не мог... Где это было видано, чтоб
целая рота отказалась от строевой подготовки сама по себе, - не унимался
командир карантинной роты Пасечник, малорослый и щуплый, но очень шустрый
человек капитанского звания. - Что ли кто гипнозом на них влияет, их словно
магией какой всех околдовали, - жаловался он майору из политотдела в
присутствии своих командиров взводов, младших офицеров. - А ну-ка, вызовите
ко мне главного зачинщика происшествия, хочу на него поближе взглянуть, ишь
неуживчивый какой гусь отыскался у нас подразделении, - все более
раздражался он.
Войдя в кабинет, я представился бодры голосом:
- Рядовой Терновцев по вашему приказанию прибыл.
- Что же ты, стервец, приказ командира выполнять отказываешься? Без ножа
нас режешь, сукин сын! - вспылил он.
- Всякий человек, здравомыслящий, отвергает то, в чем нет никакой пользы,
не вижу проку я от нудной вашей маршировки: ни физического развития для
человека, ни умственного, ни духовного... Растрачивать себя напрасно и
грешно, и не рационально, товарищ капитан.
- Рационально было б отправить тебя на гауптвахту, да нельзя по уставу,
ты еще не принял присягу, - прервал он строго, указывая мне на дверь. Я
круто развернулся, щелкнув каблуками, вышел.
- Строптив, а поглядите какой молодец! Какая выправка и строен, и крепок
физически, дерзок умом! Толпа стекается к мудрецам, как вода, сказано в
притчах соломоновых, - заговорил и майор, - попробуйте-ка возразить его
доводам, что нет пользы, в бесполезном, - обратился он к присутствующим
офицерам. Те в нерешительности молчали, поглядывая друг на друга, соблюдая
строго субординацию.
- Понимаю вашу заминку, - пришел к ним на выручку самокритичный
политработник.
- Однозначно принять или отвергнуть его тезисы конечно нельзя. Прав он в
том, что не в почетный же караул мы их готовим, а к суровой солдатской
службе. Научился боец вскидывать руку к козырьку для приветствия, да ходить
в строю в ногу и довольно с того, а главное физические данные в них надо бы
развивать. Чего греха таить, сегодня многие и кадровые военные, что с
тяжелыми задами расселись в кабинетах, подтянуться-то на турнике как следует
не умеют, что уж говорить о солдатах срочной службы, все нормы по физической
подготовке у нас в армии ужасно занижены, пригодны разве что для поваров.
Лучше б конечно было бы уделять больше внимания духовному и физическому
развитию для повышения боеспособности личного состава. Да штабистам этого
никогда не понять, строчат себе что на ум придет в своих инструкциях, а нам
их глупость всякую приходится безоговорочно выполнять. Не могут в верхах там
понять психологию современного солдата, человека образованного,
инициативного, бесстрашного, готового проявить себя во благо лишь
конкретного дела, не расходящееся с его принципами и убеждениями. Это не то,
что их предшественники, которые молча горы ворочали и под пули лезли по
всякому поводу и без повода, не ради пользы дела, а вопреки здравого смысла,
ради выполнения самого глупого приказа. Железная муштра, насаждаемая через
страх репрессий за неповиновение приносили когда-то действительно ощутимые
результаты. Теперь же, как видим, наши новобранцы совсем другой контингент,
и к ним подход круто должен изменяться. Непререкаемый авторитет командира в
первую голову теперь будет влиять на уровень их духовного воспитания и на
качество воинской подготовки...
Через месяц службы в карантине всех бойцов нашей роты распределили по
подразделениям чести. Я попал в специальную инженерно-саперную тору, где
приняли нас с распростертыми объятиями. Кому-то ж нужно было пополнить ряды
уволенных в запас.
- Дудаев тебе фамилия? - обступили меня со всех сторон старослужащие
воины.
- Как ты сильно похож на одного нашего сослуживца-чеченца, который совсем
недавно демобилизовался из нашей роты. Мы подумали не брат ли ты его?.. А ты
оказывается русский! Он мой ученик!
- Все люди по идее должны быть братьями, не взирая на нацию. Очень плохо,
что в бесконечном человечестве большая редкость человек, - бегло
процитировал я Игоря Северянина...
- Дак ты и есть тот самый Терновцев, который бунт в карантине устроил? -
интересовались "старички".
- Какой там к черту бунт, просто преподал кое-какой урок одному сержанту
службисту, да разок старшине нос утер...
- Расскажи, расскажи, как это ты умудрился...
- Да никакой в том мудрости: просто старшина объявил мне наряд вне
очереди
...Поділитися у соцмережах
