Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
... и листья
говорить с тобой, — сказал м-р Флорес, когда я закончила свой рассказ. Его
голос был мягким и низким. Золотые глаза горели лихорадочным огнем,
когда он продолжил объяснять, что в момент своей смерти, в одной мгновенной
вспышке, воспоминания, чувства и эмоции старого сторожа высвободились и
были поглощены манговым деревом. — Ветер заставил ветви и листья говорить с
тобой, — повторил мистер Флорес. — Ибо ветер — твой по праву. Как
во сне, он бросил взгляд сквозь листву, его глаза внимательно смотрели
за поле, в освещенное солнцем пространство. — То, что ты женщина,
дает тебе возможность повелевать ветром, — продолжал он. — Женщины не знают
этого, но они могут вступить в диалог с ветром в любое время. Я непонимающе
покачала головой. — Я понятия не имею, о чем вы говорите, — сказала я.
Мой тон выдавал, как неловко я чувствую себя в этом положении. — Это как сон.
И если бы он продолжался еще и еще, я бы поклялась, что это один из
моих кошмаров. Его продолжительное молчание вызвало у меня раздражение. Я
почувствовала, как мое лицо покраснело от злости. Что я делаю здесь, сидя на
дереве с безумным стариком? Я погрузилась в размышления. И в то же
время я понимала, что, возможно, оскорбила его, поэтому решила извиниться за
свою грубость. — Я понимаю, что мои слова имеют для тебя мало смысла, --
согласился он. — Это потому, что на тебе слишком толстый твердый слой. Он
мешает тебе слышать, что должен сказать ветер. — Слишком толстый твердый
слой? — спросила я недоуменно и подозрительно. — Вы имеете в ввиду, что я в
грязи? — И это тоже, — ответил он, заставив меня покраснеть. Он
заулыбался и повторил, что я обернута слишком толстым твердым слоем, и что
этот слой не может быть смыт с помощью мыла и воды, независимо от того,
сколько ванн я приму. — Ты наполнена рассудочными суждениями, — пояснил
он. — Они мешают тебе понять то, что я говорю, например, что ты можешь
командовать ветром. Он смотрел на меня сузившимися критическими глазами.
— Ну? — потребовал он нетерпеливо. Прежде чем я поняла, что
случилось, он ухватил меня за руки и одним быстрым, плавным движением
раскачал и мягко приземлил. Мне показалось, что я видела его руки и
ноги вытянувшимися, как резиновые ленты. Это был мимолетный образ, который я
тут же объяснила себе как искажение восприятия, вызванное жарой. Я не стала
задерживаться на нем, ибо именно в тот момент мой взор отвлекла Делия
Флорес и ее друзья, расстилавшие большую полотняную скатерть под соседним
деревом. — Когда вы добрались сюда? — спросила я Делию,
поставленная в тупик тем, что не сумела ни увидеть, ни услышать приближение
группы людей. — Мы собирались устроить пикник в твою честь, — сказала
она. — Потому что ты присоединилась к нам сегодня, — добавила одна из
женщин. — Как это я присоединилась к вам? — спросила я,
чувствуя, что мне не по себе. Не заметив, кто это сказал, я переводила
взгляд с одной женщины на другую, ожидая, что кто-нибудь из них объяснит свои
слова. Безразличные к моему все возрастающему беспокойству, женщины
были заняты тем, что старались ровно расстелить полотняную скатерть.
Чем дольше я наблюдала за ними, тем беспокойней становилось у меня на душе.
Все вокруг было так странно для меня. Я легко могла объяснить, почему
приняла приглашение Делии встретиться с целительницей, но совсем не понимала
своих последующих действий. Все происходило так, как если бы кто-то еще
завладел моим разумом и заставлял меня оставаться здесь, реагировать и
говорить вещи, которые я не хотела бы говорить. А теперь они собираются
устроить празднество в мою честь. Это, мягко говоря, обескураживало. Как бы
упорно я ни размышляла об этом, все равно не могла постичь, что же я здесь
делаю. — Я, конечно же, не заслуживаю ничего такого, --
пробормотала я. Мое немецкое воспитание брало верх. Люди просто забавы
ради не делают что-то для других. Только после того, как послышался
безудержный смех Мариано Аурелиано, я наконец осознала, что все они уставились
на меня. — Нет причин так напряженно обдумывать, что произошло с тобой
сегодня, — произнес он, мягко похлопывая меня по плечу. — Мы устроили пикник,
потому что нам нравится действовать экспромтом. А так как сегодня
Эсперанса исцелила тебя, моим друзьям здесь захотелось сказать, что пикник в
твою честь. — Он произнес это небрежно, почти равнодушно, как если бы речь
шла о каких-то пустячных вещах. Но его глаза говорили кое-что еще. Их взгляд
был жестким и серьезным, и, словно это было жизненно важно, я внимательно
слушала его. — Для моих друзей радость сказать, что пикник в твою
честь, — продолжал он. — Воспринимай это точно так, как они говорят, --
простодушно и безо всякой подоплеки. Его взгляд смягчился, когда он
внимательно посмотрел на женщин. Потом он повернулся ко мне и добавил: --
Я успокою тебя — пикник проводится совсем не в твою честь. И тем не менее, -
- размышлял он, --он и в твою честь. Это противоречие, для понимания
которого тебе потребуется совсем немного времени. — Я никого не просила
что-нибудь делать для меня, — мрачно сказала я. В моем поведении
появилась чрезвычайная тяжеловесность, — это происходило всегда, когда мне чтото
грозило. — Делия привела меня сюда, и я за это благодарна. И я
хотела бы заплатить за каждую оказанную мне услугу, — добавила я. Я была
уверена, что оскорбила их. Я знала, что в любую минуту мне могут предложить
убираться отсюда. Это задело бы мое "я", но это не должно было сильно
волновать меня. Я была напугана и сыта ими по горло. У меня вызвало
удивление и раздражение то, что они не восприняли меня всерьез. Они
смеялись надо мной. Чем злее я становилась, тем больше веселились они. Они
пялились на меня своими сияющими, смеющимися глазами, как будто я была для
них каким-то неизвестным организмом. Гнев заставил меня забыть о страхе. Я
набросилась на них с бранью, обвиняя в том, что меня здесь держат за
дуру. Я изобличала Делию и ее мужа — не знаю, почему я упорно
объединяла их в пару, — что они сыграли со мной злую шутку. — Ты привела
меня сюда, — сказала я, поворачиваясь к Делии, — теперь ты и твои друзья
позволяете себе использовать меня вместо клоуна. Чем более напыщенно я
говорила, тем веселей становились их улыбки. От жалости к себе, злости и
разочарования я была готова разрыдаться, когда Мариано Аурелиано подошел и
встал позади меня. Он начал говорить со мной как с ребенком. Я хотела
заявить ему, что сама могу позаботиться о себе, что не нуждаюсь в его симпатии и
что я собираюсь домой, когда что-то в его тоне, в его глазах успокоило
меня настолько сильно, что я не сомневалась в том, что он загипнотизировал меня.
И тем не менее я знала, что это не так. Непонятным и тревожащим
оказалось и то, с какой внезапностью и насколько полно произошло это
изменение. То, что в обычных условиях заняло бы дни, произошло в мгновение.
Всю мою жизнь я предавалась размышлениям над каждым унижением или оскорблением
— действительным или вымышленным, — которое я испытала. С систематической
методичностью я обдумывала их до тех пор, пока к моему удовлетворению,
не становилась ясной каждая деталь. Когда я посмотрела на Мариано
Аурелиано, я почувствовала в нем подобие насмешки над моей предыдущей вспышкой.
Я с трудом могла вспомнить, что же вызвало гнев, доведший меня до слез.
Делия потянула меня за руку и попросила помочь другим женщинам распаковать
из разнообразных корзинок, которые они принесли с собой, фарфоровые
тарелки, хрустальные бокалы и богато украшенное столовое серебро. Женщины не
говорили ни со мной, ни друг с другом. И только слабые вздохи удовольствия
слетали с их губ, когда Мариано Аурелиано открыл сервировочные блюда. Там
были тамалес, энчиладас, тушеное с перцем горячее мясо и домашние лепешки. Не
пшеничные — которые были обычными в Северной Мексике и которые я не очень
любила, — а маисовые лепешки. Делия передала мне тарелку с маленькими
порциями от каждого блюда. Я ела так жадно, что закончила раньше всех. --
Это самая восхитительная еда, которую я когда-нибудь пробовала, — выплеснула
я свои чувства, подождав в надежде на добавку несколько секунд. Но никто
мне ничего не предложил. Чтобы скрыть свое разочарование, я стала
высказываться о красоте старинной кружевной отделки по краям скатерти,
вокруг которой мы сидели. — Это моя работа, — сказала женщина, сидящая
слева от Мариано Аурелиано. Она выглядела старой, с растрепанными седыми
волосами, которые скрывали ее лицо. Несмотря на жару, на ней были длинное
платье, блузка и свитер. — Это настоящие бельгийские кружева, — объяснила
она мне вежливым, мечтательным голосом. Ее длинные, тонкие руки,
мерцающие от украшенных драгоценными камнями колец, любовно задержались на
широкой отделке. Очень подробно она рассказала мне о своем рукоделии, показывая
виды петель и ниток, которые она использовала для отделки. Иногда я на
мгновение улавливала выражение ее лица сквозь массу волос, но не смогла бы
сказать, как она выглядела. — Это настоящее бельгийское кружево, --
повторила она. — Часть моего приданого. — Она подняла хрустальный
бокал, сделала глоток воды и добавила: — Они тоже часть моего
приданого. Это — хрусталь Баккара. У меня не было сомнений, что
это так. Восхитительные тарелки — каждая из них отличалась от другой --
были из тончайшего фарфора. Я сомневалась, остались ли замеченными мои
взгляды, бросаемые украдкой, когда женщина, сидевшая справа от Мариано
Аурелиано, приободрила меня. — Не пугайся. Возьми посмотреть, — убеждала
она меня. — Ты среди друзей. — Усмехаясь, она подняла свою тарелку. --
Лимож, — произнесла она, потом быстро подняла мою и отметила, что эта была
марки Розенталь. У женщины были детские, тонкие черты лица. Она была
небольшого роста, с круглыми черными глазами, обрамленными густыми
ресницами. У нее были черные волосы, переходящие на макушке в белые. Они были
зачесаны назад и собраны в виде тугого маленького шиньона. В том, как
она осаждала меня прямыми, личными вопросами, ощущалась сила, граничащая у нее
с холодностью. Я ничего не имела против ее инквизиторского тона. Я
привыкла переносить бомбардировку вопросами, которые задавали мне мой отец
и братья, когда я шла на свидание или начинала какое-нибудь дело по своему
усмотрению. Я возмущалась этим, но для нашего дома это были нормальные
взаимоотношения. Таким образом, я никогда не училась, как нужно беседовать.
Беседа для меня заключалась в парировании словесных атак и своей защите любой
ценой. Я была удивлена, что принудительный опрос, которому подвергла
меня эта женщина, не заставил меня почувствовать себя обороняющейся стороной.
— Ты замужем? — спросила женщина. — Нет, — ответила я мягко, но
решительно, желая, чтобы она сменила тему. — У тебя есть мужчина? --
настаивала она. — Нет у меня никого, — возразила я, начиная чувствовать,
как во мне стала просыпаться моя старая обороняющаяся личность. — Есть ли
тип мужчины, к которому ты неравнодушна? — продолжала она. — Есть ли какието
черты личности, которые ты предпочитаешь в мужчине? На мгновение мне
показалось, что она смеется надо мной, но она, как и ее подруги, выглядела
искренне заинтересованной. Их лица, выражавшие любопытство и ожидание, успокоили
меня. Забыв о своем воинственном характере и том, что, возможно, эти
женщины настолько стары, что годятся мне в бабушки, я говорила с ними как с
подругами моего возраста, и мы обсуждали мужчин. — Он должен быть
высоким и красивым, — начала я. — У него должно быть чувство юмора. Он должен
быть чувствительным, но не бессильным. Он должен быть умным, но не
интеллектуалом. Я понизила голос и доверительным тоном добавила: --
Мой отец обычно говорил, что интеллектуальные мужчины насквозь слабы и к тому
же предатели, все до одного. Мне кажется, я согласна с моим отцом. --
Это все, чего бы ты хотела от мужчины? — спросила женщина. — Нет, -
- поторопилась я сказать. — Прежде всего, мужчина моей мечты должен быть
атлетом. — Как твой отец, — подсказала одна из женщин. --
Естественно, — сказала я, обороняясь. — Мой отец был великим атлетом,
легендарным лыжником и пловцом. — Ты ладила с ним? — спросила она. --
Прекрасно, — восторженно ответила я. — Я обожаю его. Даже обыкновенные мысли
о нем вызывают у меня слезы. — Почему же ты не с ним? — Я слишком
похожа на него, — объяснила я. — Во мне есть что-то такое, что я совсем
не могу объяснить или контролировать и что гонит меня прочь. — А что
ты скажешь о своей матери? — Моя мать. — Я вздохнула и сделала на
мгновение паузу, чтобы подобрать наилучшие слова для ее описания. — Она очень
сильная. Она сформировала рассудительную сторону моей души. Ту часть, которая
молчалива и не нуждается в усилении. — Ты была очень близка со своими
родителями? — В душе, — да, — ответила я тихо. — На деле же я
одинока. У меня мало привязанностей. Затем, как если бы что-то внутри
меня прорвалось и вышло наружу, я раскрыла пороки своей личности, чего я не
допускала даже для себя самой в наиболее интроспективные моменты. — Я
скорее использую людей, чем накормлю или обласкаю их, — сказала я, но сразу
же добавила. — Но я вполне способна чувствовать любовь. Со смесью
облегчения и разочарования я переводила взгляд с одного на другого. Казалось,
никто из них не придал какого-либо значения моей исповеди. Женщины
продолжали наше общение, спросив, как бы я охарактеризовала себя — как
храброе существо или трусливое. — Подтверждено, что я труслива, --
заявила я. — Но, к несчастью, моя трусость никогда не останавливает меня.
— Не останавливает от чего? — допытывалась женщина, задававшая вопросы.
Ее черные глаза были серьезны, а широкий разлет ее бровей, подобных линии,
нарисованной кусочком угля, выражал хмурое внимание. — От того, чтобы
делать опасные вещи, — ответила я. С удовольствием отметив, что они, как
оказалось, ждут каждого моего слова, я объяснила, что еще одним из моих
серьезных недостатков является моя замечательная способность попадать в
неприятности. — О какой неприятности, в которую ты попала, ты можешь
нам рассказать? — спросила она. Ее лицо, которое все это время оставалось
мрачным, внезапно осветилось сверкающей, почти злобной улыбкой. — А
как насчет неприятности, в которую я попала сейчас? Я сказала это
полушутя, но все же опасаясь, что они могут неправильно понять мое замечание.
К моему удивлению и облегчению, все они засмеялись и стали выкрикивать
возгласы на манер сельских жителей, которые делают так, когда что-то
дерзкое или смешное поражает их. — Как же ты оказалась в Соединенных
Штатах? — задала вопрос одна из женщин, когда они все затихли. Я пожала
плечами, действительно не зная, что сказать. — Я хотела ходить здесь в
школу, — наконец пробормотала я. — В Англии я была первой, но мне там не
очень нравилось, за исключением возможности хорошо проводить время. Я
действительно не знаю, что я хочу узнать. Думаю, что я сейчас в поиске
чего-то, хотя и не знаю точно, чего. — Это возвращает нас к моему первому
вопросу, — сказала женщина. Ее тонкое, дерзкое лицо и ее темные глаза
оживились и выглядели по-звериному. — Ты ищешь мужчину? — Думаю, что да,
— согласилась я, раздраженно затем добавив: — А какая женщина не делает
этого? И почему вы меня спрашиваете так настойчиво об этом? Вы что-то имеете в
виду? Это что, какой-то тест? — Конечно, кое-кого мы имеем в виду, --
вставила Делия Флорес. — Но это не мужчина. — Она и остальные заулыбались и
стали взвизгивать от смеха с таким весельем, что я не смогла сдержаться и
тоже захихикала. — В каком-то смысле это тест, — заверила меня
допытывающаяся женщина, как только все успокоились. Она помолчала
мгновение, ее глаза выражали бдительность и раздумья. — Из того, что ты
рассказала мне, я могу сделать вывод, что ты вполне принадлежишь к среднему
классу, — продолжила она и быстрым движением широко расставила руки в
жесте вынужденного принятия. — Но чем же еще может быть немецкая
женщина, рожденная в Новом Свете? — Она гневно смотрела на меня и с едва
скрываемой ухмылкой на губах добавила: — У людей среднего класса и мечты
среднего класса. Видя, что я на грани взрыва, Мариано Аурелиано объяснил,
что она задала все эти вопросы потому, что присутствующие просто
интересовались мной. Лишь очень редко у них бывают гости и едва ли когда-нибудь
были среди них молодые. — Это не означает, что я должна выносить
оскорбления, — пожаловалась я. Не обращая внимания на мои слова,
Мариано Аурелиано продолжал оправдывать женщин. Его вежливый тон и
успокаивающие похлопывания по спине расплавили мой гнев точно так, как было до
этого. Его улыбка была такой ангельски трогательной, что у меня ни на
мгновение не возникло сомнений в его искренности, когда он начал льстить мне. Он
сказал, что я являюсь одной из самых экстраординарных, самых замечательных
личностей, которую они когда-либо встречали. Я была так растрогана, что
предложила ему спросить о чем угодно, что он хотел бы знать обо мне. — Ты
чувствуешь себя значительной? — был его вопрос. Я кивнула. — Каждый
из нас является очень значительным для самого себя, — заявила я. — Да,
я думаю, что я значительна, не в общем смысле, а по-особенному, для себя. И
я подробно высказалась о позитивном самопонимании, самоуважении и о том,
как жизненно важно укреплять наше ощущение значительности для того,
чтобы быть физически здоровыми личностями. — А что ты думаешь о
женщинах? — спросил он. — Как ты думаешь, они более, или менее значительны,
чем мужчины? — Совершенно очевидно, что мужчины более значительны, --
сказала я. — У женщин нет выбора. Они должны быть менее значительными
для того, чтобы семейная жизнь катилась, так сказать, по гладкой дороге.
— Но правильно ли это? — настаивал Мариано Аурелиано. — Ну, конечно, это
правильно, — заявила я. — Мужчины по своей природе являются высшими
существами. Именно поэтому они движут миром. Я была выращена авторитарным
отцом, который, несмотря на то, что воспитывал меня так же свободно, как и моих
братьев, дал мне понять, что определенные вещи не являются особенно важными
для женщины. Вот почему я не знаю, чем я занимаюсь в школе или чего я
хочу от жизни. — Я посмотрела на Мариано Аурелиано и беспомощным расстроенным
тоном добавила: — Я думаю, что я ищу мужчину, который был бы так же
уверен в себе, как мой отец. — Она — простушка! — вставила реплику одна
из женщин. — Нет, нет, это не так, — успокоил всех Мариано
Аурелиано. — Она просто смущена и так же упряма, как ее отец. — Ее
немецкий отец, — подчеркнуто дополнил его м-р Флорес, выделяя слово
немецкий. Он спустился с дерева, как листок, мягко и бесшумно, и положил себе
совершенно немыслимое количество пищи. — Как ты прав, — согласился
и усмехнулся Мариано Аурелиано. — Будучи такой же упрямой, как ее немецкий
отец, она просто повторяет то, что слышала всю свою жизнь. Гнев,
нарастающий во мне и ощущаемый как некая таинственная лихорадка, был
вызван не только тем, что они говорили обо мне, но и тем, что они
обсуждали меня так, как будто я отсутствовала. — Она безнадежна, --
сказала другая женщина. — Она превосходна для своей роли, — убежденно
защищал меня Мариано Аурелиано. М-р Флорес поддержал Мариано Аурелиано.
И лишь одна из женщин, молчавшая до сих пор, глубоким охрипшим голосом
сказала, что я прекрасно подхожу для своей роли. Она была высокой и
стройной. Ее бледное лицо, изможденное и суровое, обрамлялось заплетенными в
косы белыми волосами и освещалось большими светлыми глазами. Несмотря
на ее поношенную, серого цвета одежду, в ней была какая-то врожденная
элегантность. — Как вы все обращаетесь со мной? — закричала я, не в
силах дальше сдерживать себя. — Вы что, не понимаете, как это оскорбительно --
слушать разговоры о себе, как будто меня здесь нет? Мариано Аурелиано
остановил на мне свой разъяренный взгляд. — Тебя здесь нет, — сказал
он тоном, лишенным каких-либо эмоций. — По крайней мере, еще нет. И самое
важное, что ты не идешь в счет. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Я чуть не
упала в обморок от гнева. Никто никогда не говорил со мной так грубо
и с таким безразличием к моим чувствам. — Да плевать я на вас всех
хотела, проклятые старые пердуны! — завопила я. — Подумать только!
Немецкая провинциалка! — воскликнул Мариано Аурелиано, и они все засмеялись.
Я собиралась вскочить и убежать, но Мариано Аурелиано несколько раз
легонько похлопал меня по спине. — Ну, ну, — мурлыкал он, как если бы
баюкал малютку И так же как в прошлый раз, вместо того, чтобы
оскорбиться, что со мной обращаются как с ребенком, я почувствовала,
как мой гнев исчез. Я ощущала счастливую легкость. Непонимающе покачивая
головой, я смотрела на чих и хихикала. — Я училась говорить поиспански
на улицах Каракаса, — сказала я, — общаясь с подонками. Я умею
отвратительно ругаться. — Кажется, тебе только что понравились сладкие
тамалес? — спросила Делия, закрывая глаза в знак вежливого понимания. Ее
вопрос стал как бы паролем. Допрос прекратился. — Конечно, ей понравились!
— ответил за меня м-р Флорес. — Только она хочет, чтобы ей положили
побольше. У нее просто ненасытный аппетит. — Он подошел, чтобы сесть рядом со
мной. — Мариано Аурелиано превзошел сам себя и приготовил настоящее чудо.
— Вы имеете в виду, что еду готовил он? — недоверчиво спросила я. — У него
есть все эти женщины — и он готовит? Огорчившись, что мои слова могут
быть не так расценены, я поспешила оправдаться и объяснила, что меня бесконечно
удивляет то, что мексиканец должен готовить, когда в доме есть женщины. В их
смехе звучало понимание и того, о чем я не собиралась говорить. --
Особенно, если эти женщины его. Не это ли ты имела в виду? — спросил м-р
Флорес. Его слова сопровождались общим смехом. — Ты совершенно права, они
женщины Мариано. Или, чтобы быть точнее, Мариано принадлежит им. Он
весело хлопнул себя по колену, затем повернулся к самой высокой из женщин --
той, которая высказалась лишь однажды, — и спросил: — Почему бы тебе не
рассказать ей о нас? — Само собой разумеется, у м-ра Аурелиано не может
быть так много жен, — начала оправдываться я, все еще огорченная своей
оплошностью. — Почему бы и нет? — парировала женщина, и все
засмеялись опять. Это был радостный молодой смех, однако он не принес мне
облегчения. — Все мы здесь связаны вместе нашей борьбой, нашей глубокой
привязанностью друг к другу и осознанием того, что друг без друга ничего
не возможно, — сказала она. — Не являетесь ли вы частью
религиозной группы? — спросила я голосом, выдававшим возрастающие во мне
тревожные предчувствия. — Или не принадлежите ли к одному из видов
коммуны? — Мы принадлежим силе, — ответила женщина. — Мои
компаньоны и я являемся наследниками древней традиции. Мы — часть мифа.
Не понимая, что она говорит, я быстро взглянула на других: их взгляды были
направлены на меня. Они наблюдали за мной со смешанным чувством ожидания и
веселья. Я переключила свое внимание на высокую женщину. Она тоже
наблюдала за мной с тем же смущающим меня выражением. Ее глаза сияли и
искрились. Она наклонила свой хрустальный бокал и изящно отпила воды. -
- Мы все по существу являемся сновидящими, — объясняла она тихим голосом. -
- Мы все сейчас сновидим, и тот факт, что ты была приведена к нам, означает,
что ты тоже сновидишь с нами. Она сказала это настолько спокойно, что я
не осознала, что именно было сказано. — Вы имеете в виду, что я сплю и
вижу сон вместе с вами? — спросила я с насмешливой недоверчивостью и сжала
губы, чтобы сдержать смех, душивший меня. — Это не совсем то, что ты
делаешь, но довольно близко, — подтвердила она. Не обращая внимания
на мое нервное хихиканье, она продолжала объяснять, что случившееся со мной
больше походит на экстраординарный сон, в котором все они помогают
мне сновидением моего сна. — Но это же идио... — начала говорить, но
она взмахом руки заставила меня замолчать. — Мы все сновидим один и тот
же сон, — убеждала она меня. Она, казалось, не помнила себя от
радости из-за того, что я с трудом что-либо понимаю. — А как насчет той
восхитительной пищи, которую я только что съела? — спро
...Поділитися у соцмережах
