Жанр: Эзотерика
Мистики и маги тибета
...и можно было назвать ученым, но во многих вопросах его
суждения отличались глубиной, и я считаю свою встречу с ним большой удачей для себя.
Разумеется, не следует принимать на веру все страшные россказни налджорпа об
обряде "тшед". Тем не менее, ощущения пожираемого заживо у совершающих обряд
молодых монахов и случаи их гибели далеко не редкость. Помимо только что
рассказанного, мне известно еще два или три таких же случая, когда, совсем как Рабджомс
Гиатсо, духовные наставники несчастных учеников-налджорпа отказывались открыть им
глаза на субъективный характер их ощущений и таким образом избавить их от страданий.
Кроме того, как я уже говорила, многие учителя-ламы сами убеждены, что далеко не все эти
ужасные переживания вполне субъективны.
По преданию, автором драматической инсценировки "тшед" и его ритуальных
текстов был некий лама Падма Ригдзин, глава секты "великое завершение" (Дзогстшен),
живший около двух столетий тому назад.
В 1922 году мне довелось побывать у его преемника, вернее у того самого Падма
Ригдзина, в соответствии с тибетскими верованиями много раз умиравшего и
рождавшегося вновь, всегда занимая престол настоятеля в гомпа Дзогсотшен. Монастырь
помещался на окраине северной пустыни среди дикой унылой местности. Такой ландшафт,
вполне естественно, должен придавать воображению монахов мрачное направление.
Однако мой любезный хозяин Падма Ригдзин не имел ни малейшей склонности к
меланхолии. В его уме своеобразно сочетались интересы коммерсанта с ребяческими
вкусами. Он долго расспрашивал меня об Индокитае и Бирме, осведомляясь о статьях
импорта и экспорта в этих странах. Ему хотелось главным образом узнать, можно ли
выписать оттуда павлинов для пополнения своей небольшой зоологической коллекции.
Но вдали от роскошных покоев великого ламы в маленьких уединенных домиках
ютились монахи, и их сосредоточенные лица и таинственные повадки вполне
гармонировали с окружающим пейзажем. В специально построенных для этой цели
обителях подвизались анахореты, соблюдавшие самые суровые правила затворничества.
Они не имели никакого сношения с внешним миром. Некоторые из них стремились развить
в себе сверхчеловеческие психические способности, другие пребывали в состоянии
мистического созерцания, по символу веры их секты приводившее спасающихся к
духовному озарению. С незапамятных времен монастырь Дзоготшен славится как центр
обучения эзотерическим тайным методам духовного совершенствования.
Те, кто постиг скрытый смысл "тшед", могут обходиться без инсценировки обряда.
Он сводится для них к безмолвной медитации. В процессе ее они должны мысленно
переживать все перипетии трагедии. Вскоре и это упражнение, в свою очередь, становится
бесполезным. И все-таки воспоминания ли о далеком времени ученичества, или другие
только им известные соображения, побуждают некоторых из гомтшенов иногда собираться
и совершать обряд "тшед" коллективно. Тогда священнодействие превращается в
своеобразное мистическое торжество - отправляющие обряд ламы празднуют свое
духовное освобождение.
Мне выпала редкая удача видеть, как некоторые из этих подвижников Кхампа -
высокого роста, в живописных маленьких юбочках из простой ткани, которую носят
"респа",* (*"Респа" - те, кто могут развивать внутреннее тепло, именуемое "тумо". -
Прим.авт.) с заплетенными в косу волосами до пят - плясали под звездами на вершине
нашего мира и затем погружались в состояние глубокой медитации. Так и заставало их
восходящее солнце - сидящими в позе Будды, оцепенело выпрямившись, со скрещенными
ногами, опущенными долу глазами, точно каменные изваяния.
Это было незабываемое зрелище.
Пожиратели "дыхания жизни"
В начале этой главы я упоминала о демонах - охотниках за "дыханием жизни". В
Тибете о них можно услышать очень много.
По тибетским верованиям, некоторые из этих дьявольских созданий ведут кочевой
образ жизни и, постоянно подстерегая добычу, сами похищают "дыхание" живых существ.
Но есть и другие, обитающие постоянно в определенной местности. Эти оседлые демоны
довольствуются последними вздохами умирающих, доставляемыми им по их заказу.
Обязанности посыльных исполняют определенные лица, бессознательно действуя в
состоянии транса.
Ограничиваются ли они этой пассивной ролью? Не добывают ли "последнее
дыхание" насильственно, раньше рокового часа? Никто не знает этого, и никто не может с
уверенностью распознать тех, кто занимается этим ремеслом. Сами "разносчики дыхания"
обычно и не подозревают, какие дела совершают они в бессознательном состоянии,
отождествляясь со своим "двойником".
Одно известное содружество пожирателей дыхания - вернее, пожирательниц, так
как речь идет о демонах женского пола поселилось в историческом монастыре Самье на
берегу Брахмапутры, на юге Лхасы.
Я посетила их логово на обратном пути из Лхасы. Путешествие в этот монастырь
само по себе полно впечатлений и прекрасно настраивает ум на восприятие фантастических
рассказов.
Под самой Лхасой на левом берегу Иесру тсангпо (Брахмапутры) раскинулась
Сахара в миниатюре. Белые дюны беспрерывно наступают на страну и отвоевывают все
новые и новые территории. Преодолев преграду, создаваемую на их пути цепью гор, пески
добрались до долины Кий Чу, и их тонкая пыль начинает скапливаться уже вдоль оград
Норбулинга - загородного дворца Далай-ламы. За пределами живописного монастыря
Дорджи Таг путник попадает в настоящую пустыню. Справа еще виднеются вдали
несколько сиротливо прижавшихся к подошве гор одиноких ферм с полями, почти совсем
погребенными под песками. Затем всякие признаки жилья и посевов исчезают. Насколько
хватает глаз, расстилаются волнистые ослепительно белые песчаные просторы. Глубокое,
без единого облачка, синее небо, пылающее солнце, слепящий отраженный свет - все
создавало иллюзию, будто я снова в Джериде. Но если ландшафт напоминал африканскую
пустыню, то "вкус" воздуха был совсем иным: это был все тот же воздух великого Тибета,
такой легкий, какой бывает только на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Об этом
крае ходят по стране бесчисленные легенды, от самых древних до сложенных в наши дни.
Во многих местах демонстрируют следы когда-то совершенных здесь чудес. Одним из
самых замечательных памятников считается гигантский утес, одиноко вознесенный над
руслом речного потока. Рассказывают, будто несколько веков тому назад этот колосс
улетел из Индии и направился по воздуху в Тибет. О цели его оригинального путешествия
история умалчивает. Может быть, каменного великана поразила безмятежная красота
широкой долины, синяя река, безоблачное лазоревое небо, и он остановился, восхищенный,
погрузив в речной поток свое богатырское тело. Как бы там ни было, его странствиям
пришел конец, и с тех пор он стоит одинокий, замерев в экстазе безмерного восторга, и
бурный поток омывает его подножие.
Мы приехали в Самье вечером.
Ландшафт местности был более или менее однообразен скорбный и таинственный,
как лицо умирающего.
В пустыне Гоби тоже на всем лежит печать немного бессильного отчаяния
обреченных на неотвратимую гибель существ, и мне был знаком молящий о помощи взгляд
жалких цветочков с венчиком, наполненным смертоносной пылью. Но в окрестностях
Самье чудится, будто непосредственное действие природы усугубляется влиянием
оккультных сил, и к вызываемому унылым пейзажем тоскливому чувству примешивается
смутная тревога, почти ужас. Самье, наполовину поглощенный пустыней оазис, будто
погружен в старчески-бесстрастные воспоминания о былом величии, или же в состоянии
высшей степени отрешенности от всего мирского, невозмутимо взирает, как вздымаются
вокруг грозящие захлестнуть его волны. Песок, точно саваном окутал окаймляющие
монастырь высокие горы уже почти до самых вершин. К монастырскому порогу
подступают все новые дюны. Унылые верхушки деревьев бывшей здесь когда-то
подъездной аллеи едва пробиваются из затопившего их песчаного моря. Гомпа обнесен
выбеленной известью стеной. Выше по склону лепятся на одинаковом расстоянии друг от
друга многие тысячи миниатюрных шортенов. Еще выше за ними щетинятся шпили других,
белых или зеленых шортенов, и среди них блестят позолоченные кровли нескольких
храмов. На закате солнца все выглядит восхитительным, странным и призрачным.
Затерянный среди этой мертвенной пустыни гомпа красуется словно сказочный город,
созданный чародеем.
Действительно, Самье создан волшебником и, если верить легенде, монастырь был
построен чудесным образом. Это одно из самых знаменитых исторических мест Тибета.
Именно здесь к началу восьмого века был сооружен первый буддистский монастырь
"Страны Снегов".* (*Название Тибета. - Прим.авт.)
Тибетские летописи рассказывают, как демоны воспротивились постройке,
монастыря и каждую ночь разрушали все, что каменщики успевали построить за день.
Прославленный маг Падмасамбхава не только помешал им разрушать храм, но и превратил
их в покорных слуг, которые за несколько ночей закончили строительство.
Возможно, эта легенда отражает реальный факт, если под "демонами"
рассматривать приверженцев старой религии "Бонпо", против которых боролся
Падмасамбхава во время своего пребывания в Тибете. Скорее всего, он не победил их, а
добился полюбовного соглашения.
Самье очень долго служил резиденцией могущественных лам. Основание секты
"Желтых колпаков" и господствующее положение ее членов как представителей
официального духовенства постепенно снизили значение монастыря. Между тем, другие
ламаистские общины, принадлежащие, как и Самье, к секте "Красных колпаков", оказались
более стойкими в борьбе со своими противниками. Очевидно, полный упадок знаменитого
монастыря Падмасамбхавы был вызван еще и другими причинами. На некоторые из них
проливает свет история, но многие склонны объяснять разорение монастыря Самье и
непреодолимое наступление на него пустыни действием оккультных сил. Во всяком случае
в настоящее время Самье почти совсем заброшен, и всех рассеянных по его территории
монахов едва ли наберется человек тридцать. Многие дома, когда-то служившие жилищами
монахов, теперь заселены мирянами-арендаторами и превратились в фермы. От большого
числа построек остались одни развалины да кучи щебня. И все-таки среди этого запустения
некоторые храмы до сих пор содержатся в полном порядке. Творение чародея, Самье
проникнут духом своего создателя. Монастырь весь до самых закоулков дышит
таинственностью, и когда ложатся вечерние тени, даже невинные идущие с пастбища
домой животные, имеют нездешний коварный вид дьявольских оборотней. И на самом деле,
монастырь служит приютом одному из величайших оккультистов и официальных оракулов
Тибета - ламе Тше-Кионгу, поселившемуся в храме Угс-Кханг (жилище животворного
духа). Так называется помещение, куда доставляются, как уверены тибетцы, последнее
дыхание умирающих. Некоторые утверждают, что вообще все "последние вздохи", всех,
переселяющихся из земной доли в лучший мир, устремляются в Самье. Более скромная
версия ограничивает размеры этой глобальной процедуры "последними вздохами"
расстающихся с жизнью в округе Самье, включая сюда и Лхасу.
Обязанность транспортировки вздохов от места успокоения покинутого ими тела до
Самье возложена на особую категорию людей. Разумеется, человек тут действует
бессознательно, во время сна или в трансе. Его материальное тело в этом не участвует и не
покидает своего жилища. В состоянии бодрствования он ничего о своих странствиях не
помнит. Если нашим читателям верования тибетцев покажутся очень нелепыми, я напомню
им, что и в европейских странах в наше время есть люди, считающие, будто они иногда по
ночам странствуют в чужие края, точно так же, как "носильщики дыхания жизни". По утрам
они ничего конкретно не могут вспомнить о своих путешествиях.
Разве суеверие не единая религия, объединяющая все народы всего земного шара?
Почему дыхание жизни доставляется именно в Самье, объясняют тем, что
демоны-самки, именуемые Сингдонгмо (львиная маска), избрали Самье своей резиденцией.
Они занимают покои в храме - обители ламы-прорицателя и туземного бога Пекара. Покои
эти всегда заперты. В одной совершенно пустой комнате помещены колода мясника и
ритуальный нож с кривым лезвием. При помощи этих двух инструментов Сингдонгмо
крошит "дыхания". "Рубка дыхания", несомненно, чудо, и тибетцы по-своему доказывают
его подлинность. Колода и нож остаются в запертом логове дьяволиц в течение года. Затем
их убирают и заменяют новыми. Говорят, тут-то и можно удостовериться, что лезвие ножа
изношено и зазубрено, а колода иссечена и выщерблена от постоянного употребления.
Угс-Кханг породил множество страшных, способных вызвать кошмары, рассказов.
В них описывают терзания и борьбу пленных дыханий и случаи побега, когда "последние
вздохи", не помня себя от ужаса, мчатся по всей стране, преследуемые голодными
Сингдонгмо. Жители Самье уверяют, что порой по ночам из Угс-Кханга доносятся
стенания, хохот, крики, и постукивание ножа о колоду. Впрочем, такое дьявольское
соседство не мешает славным монахам-тибетцам и мирянам почивать в этом жутком
монастыре безмятежным сном.
Во время моего пребывания в Угс-Кханге я не преминула как можно лучше
осмотреть все, что только возможно увидеть. Перед входом в покои лежали кожаные
мешки, символизирующие невидимую упаковку доставляемых последних дыханий
умирающих. Дверь была заперта на несколько огромных висячих замков и опечатана
печатью Далай-ламы. По установленным правилам, эту дверь открывают раз в год, чтобы
лама Тше-Кионг сменил ритуальные принадлежности. По словам одного из сановников
храма, это правило теперь соблюдается не так строго, и смена кухонных принадлежностей
Сингдонгмо осуществляется реже.
Когда-то Тше-Кионгу при посещении этого дьявольского логова предоставлялось
право брать себе монаха в провожатые. Он лишился этой возможности в результате одного
странного и трагического происшествия. Говорят, однажды лама Тше-Кионг, заменив
ритуальные предметы, собирался уже покинуть апартаменты Сингдонгмо в сопровождении
своего эконома, когда последний вдруг почувствовал, что кто-то ухватившись сзади за
складки его тоги, тянет его обратно в комнату. "Кушог! Кушог! - закричал он в ужасе,
обращаясь к ламе. - Кто-то держит мой зен!". Оба обернулись: в комнате никого не было.
Лама снова направился к двери. Он уже переступил порог, и эконом собирался последовать
его примеру, как вдруг упал как подкошенный. Он был мертв. С тех пор лама Тше-Кионг
один должен подвергаться в Угс-Кханге опасностям. Полагают, что высокая степень
посвящения в магические заклинания, тайной которых он владеет, должны ограждать его
от опасностей.
"Одержимые отравители"
Тогда как Сингдонгмо удовлетворяются рубленым "дыханием жизни", некоторые из
их злокозненных собратьев добывают свои жертвы с помощью одержимых отравителей,
тоже действующих в бессознательном состоянии. Об этих отравителях по всему Тибету
ходят бесчисленные легенды, приводя в трепет путешественников, пребывающих в
постоянном страхе встречи с кем-нибудь из них. Своеобразная обязанность
"наследственного хранителя яда" выпадает главным образом на долю женщин.
Что это за яд - никто толком не знает. Но во всяком случае, он не естественного
происхождения - ни растительного, ни минерального. Возможно, по составу он напоминает
таинственное приворотное зелье, но больше похоже на правду, что волшебный яд
существует только в воображении тибетцев. Говорят, будто женщины хранят его под
грудью в мешочке. Однако этого мешочка никто никогда не видел, даже если
предполагаемая носительница отравы была совершенно раздета. Впрочем, уверяют, что яд
этот для простых смертных невидим, и подобная таинственность только увеличивает
внушаемый им ужас.
Неминуемо наступает время пустить яд в употребление. Его хранитель или
хранительница не может уклониться от исполнения своей роли и действуют в состоянии
транса. Если при этом под руку не попадается какой-нибудь прохожий, "одержимый"
должен поднести отравленное зелье другу или родственнику. Таинственным шепотом
рассказывают ужасные случаи об отравлении матерью своего единственного сына, о муже,
подающем отравленную чашу чая любимой женщине, ставшей его женой только накануне.
Если в роковой час поблизости никого не будет или же жертва откажется от отравленного
напитка или пищи, то отравитель должен принять яд сам.
Я сама видела человека, бывшего - если верить его рассказу - героем странного
приключения с ядом. Как-то он путешествовал по дороге и зашел на какую-то ферму
попросить напиться. Хозяйка приготовила для него пиво, залив кипятком зерно,
заквашенное в деревянном сосуде,* (*Тибетцы в Гималаях пьют горячее пиво. - Прим. авт.)
и затем поднялась к себе на верхний этаж. Оставшись один, путник с удивлением заметил,
что пиво в деревянной чашке кипит ключом. Для тибетцев такое необычное явление служит
признаком отравы. На огне стоял котелок с кипятком, откуда женщина брала воду,
заваривая зерно. Гость зачерпнул из котла кухонным ковшом и вылил ею содержимое в
подозрительное пиво. Сейчас же наверху раздался стук от падения чего-то тяжелого.
Оказалось, что упала мертвой угощавшая его женщина.
В Тибете яд служит для путешественников постоянным источником тревоги.
Сколько раз меня серьезнейшим образом отчитывали очень почтенные люди,
предупреждая об опасности, какой я себя подвергала, и заклинали быть осторожнее и
внимательно осматривать предлагаемое угощение. Как утверждают, отравители оказывают
особое предпочтение лицам духовного звания, так как их дьявольские хозяева ставят им
смерть какого-нибудь святого ламы в особую заслугу.
Специальные, сделанные из особого дерева чаши, считаются чувствительными к яду,
обнаруживая его присутствие непроизвольным кипением налитой в них жидкости.
Поэтому такие чаши ценятся на вес золота.
Иногда в хранении яда начинают подозревать какую-нибудь почтенную мать
семейства. Никто не знает, где она его прячет, никто не пытается его отыскать и от него
избавиться. Все убеждены: против этой напасти не существует никакого средства, никакой
защиты. Все подстерегают малейшее движение несчастной женщины, сторонятся ее, и
часто она сама начинает верить в существование своего яда.
Со смертью хранителя отравы опасность не устраняется. Этот неиссякаемый яд
передается по наследству, и наследник не имеет никакой возможности от него отказаться.
Волей неволей он вступает во владение ядом и вынужден стать отравителем в свою
очередь.
Повторяю, одержимый применяет яд по назначению, всегда действуя
бессознательно, как орудие чужой воли.
"Заколдованный" кинжал
Тибетцы верят, что не только живые существа восприимчивы к состоянию
одержимости, но и неодушевленные предметы могут служить орудием злой воли. В
дальнейшем читатели познакомятся с методами магов, внушающих, как они думают,
вещам свою волю.
Не рекомендуется держать в домах мирян или не получивших посвящения монахов
предметы, уже использованные для совершения магических обрядов, так как
порабощенные с их помощью злые существа могут выместить свою обиду на беззащитных
хозяевах. Этому народному поверью я обязана приобретением нескольких любопытных
предметов. Не раз лица, получавшие такие вещи по наследству, навязывали их мне под
видом подарков.
Но однажды удача выпала на мою долю при таких странных обстоятельствах, что об
этот стоит рассказать. Во время одного путешествия нам повстречался небольшой караван
лам. Остановившись для беседы с ними, как того требует обычай на этих дальних тропах,
где путники встречаются очень редко, я узнала, что они везут "пурба" (заколдованный
кинжал), бывший уже причиной многих бедствий. Ритуальный предмет принадлежал их
главе, недавно преставившемуся ламе. Кинжал начал свои козни еще в монастыре - из
троих прикоснувшихся к нему монахов, двое умерли, а третий упал с лошади и сломал себе
ногу. Затем один из больших храмовых стягов, предназначенных для благословения
верующих, укрепленный во дворе гомпа, вдруг сломался, что было очень плохим
предзнаменованием. Перепуганные монахи, не осмеливаясь уничтожить "пурба", чтобы не
накликать еще худших бед, заперли его в шкаф, где после этого стал раздаваться страшный
шум. В конце концов, было решено отвезти злокозненный кинжал в маленькую
уединенную пещеру, посвященную одному божеству. Однако кочующие в этой местности
пастухи воспротивились. Они напомнили, что другой такой же "пурба" - никто не знал, где
и когда это было - при подобных же обстоятельствах, перемещаясь без посторонней
помощи по воздуху, убил и поранил множество людей и животных. Несчастные
носильщики зловещего кинжала, тщательно завернутого в бумагу с напечатанными на ней
заклинаниями и запрятанного в специальный ящик, выглядели очень удрученно. При
взгляде на их скорбные лица у меня пропало желание посмеяться над ними. Кроме того, я
хотела посмотреть на заколдованное оружие.
- Покажите мне "пурба", - сказала я, - может быть, я найду средство вам помочь.
Они боялись достать его из футляра. Наконец, после переговоров мне позволили
вынуть его из ящика собственноручно. Это была старинная, очень редкая вещь. Только
самые большие монастыри обладают такими "пурба". Во мне проснулась страсть
коллекционера.
Мне очень хотелось его иметь, но я знала - ламы не продадут его ни за что на свете.
Нужно было что-нибудь придумать.
- Остановимся на ночлег вместе, - предложила я, - и пусть "пурба" останется пока у
меня. Я подумаю, как вам помочь.
Я ничего не обещала, но перспектива хорошего ужина и возможность отвлечься от
тревог в беседе с моими слугами их соблазнила. Когда стемнело, я удалилась в сторону от
палаток, демонстративно захватив с собой кинжал, так как оставить его в лагере во время
моего отсутствия, да еще без футляра, значило бы еще больше напугать доверчивых
тибетцев. Решив, что отошла от лагеря уже достаточно далеко, я воткнула в землю оружие,
явившееся причиной стольких волнений, и уселась на одеяло, раздумывая, как бы
уговорить лам уступить его мне. Я просидела так несколько часов. Вдруг поблизости от
магического кинжала мне почудился силуэт какого-то ламы. Я видела, как он приблизился,
осторожно наклонился; из-под складок тоги, окутывающей нечеткий в темноте стан
человека, медленно высвободилась рука и потянулась к кинжалу. С быстротой молнии
вскочила я и, опередив вора, выхватила из земли оружие.
Значит не одна я хочу завладеть кинжалом! Среди мечтающих от него отделаться
кто-то менее наивный, знает ему цену и желает продать его украдкой. Он думал, что я
заснула и был уверен, что я ничего не замечу. А завтра утром исчезновение кинжала
объяснили бы вмешательством оккультных сил, и родилась бы еще одна легенда. Даже
жаль, что такой прекрасный план провалился. Но кинжал был у меня. Я так крепко его
зажала, что мои возбужденные приключением нервы среагировали на ощущение
впившихся в ладонь выпуклых узоров кожаной рукоятки, и мне почудилось, будто она
слегка зашевелилась в моей руке!... Но где же вор? Покрытая ночной мглой равнина была
пустынна. Бродяга, должно быть, убежал, когда я наклонилась, чтобы вытащить кинжал из
земли. Я поспешила в лагерь. Тот, кто в лагере отсутствует, или вернется после меня и есть
вор. Я застала всех бодрствующими за чтением священных текстов, ограждающих от
нечистой силы, и вызвала Ионгдена к себе в палатку.
- Кто из них отлучался? - спросила я.
- Никто, - ответил он, - они едва живые от страха. Я сердился на них - они ходят по
своим надобностям возле самых палаток.
Ну, значит, мне померещилось. Впрочем, может быть, мне это будет на руку.
- Слушайте, - обратилась я к людям: Вот что сейчас произошло... И я откровенно
рассказала ламам, что мне привиделось, и какие у меня возникли подозрения.
- Это наш великий лама, нет никакого сомнения, это был он, закричали они. -
Он приходил за своим кинжалом, и, убил бы вас, если бы успел его схватить. О, Хетсюнма,
ты на самом деле настоящая гомтшенма, хотя некоторые и называют тебя "пхилинг"
(иностранка). Наш тсавай-лама (отец и духовный владыка) был могущественным магом,
и все-таки ему не удалось отнять у тебя свой "пурба". Теперь оставь его себе. Он больше
никому не причинит зла.
Они говорили возбужденно, все вместе, ужасаясь при мысли, что их колдун-лама,
еще более страшный после своего переселения в мир теней, прошел так близко от них, и в
то же время радуясь избавлению от заклятого кинжала.
Я разделяла их радость, но по другому поводу - теперь "пурба" принадлежал мне. Но
порядочность не позволяла мне воспользоваться их растерянностью.
- Подумайте, - обратилась я к ламам, - может быть, я приняла за ламу какую-нибудь
тень ... может быть, я заснула, и мне все это приснилось...
Они ничего не хотели слышать. Лама приходил, и я его видела, ему не удалось
схватить "пурба", и по праву более сильного я стала законной обладательницей кинжала...
Сознаюсь, меня нетрудно было убедить.
"Чудотворный труп"
Определенный и довольно многочисленный класс тибетских мистиков предается
заклинаниям и зловещим обрядам, отводя в них значительную роль трупам. Рядовой
колдун видит в обрядах только средство добиться оккультного могущества. Но другие,
более просвещенные, усматривают в них либо страшное наставление, преподанное в виде
символов и притч, либо своеобразный метод духовного совершенствования. Нельзя
сомневаться, к тому же, что во всех рассказах о колдунах вымысел занимает гораздо
больше места, чем действительные события. Желающие найти скрытую в легендах мысль
должны толковать их в свете учения индуистского тантризма или доктрин Бонпо. Подобное
исследование предмет сугубо специальный и обширный, и заниматься им в пределах
данной книги не представляется возможным. Все-таки я хочу здесь отметить некоторые
известные мне факты, отличающиеся особенным своеобразием.
Это имело место не так давно, мне рассказал о нем в Черку через несколько лет
после смерти одного действующего лица человек, знавший его личн
...Закладка в соц.сетях
