Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ку, повернул его
лицом к стенке и вышел, поманив меня за собой. На пороге я оглянулся, -
гречанка так и осталась на месте.
Мы обошли ещё несколько кают, зашли к Жанне, где было благополучно, и
вернулись к себе.
Здесь И. велел мне вынуть из саквояжа Флорентийца круглую кожаную
коробочку с бинтами. Прихватив какую-то мазь и жидкость, мы спустились к
туркам. Молодой, казалось, сильно страдал.
- Неблагоразумно, Ибрагим. Зачем скрывать боль? Ведь вы рискуете остаться
хромым, поскольку у вас, видимо, перелом кости. Это безумие так бояться
огорчить отца.
Осмотрев ногу с огромным кровоподтёком, И. наложил гипсовую повязку,
приказав Ибрагиму не двигаться. Мне же велел позвать его отца, предупредив
его, что сын лежит со сломанной ногой, но уже вправленной и забинтованной.
Я с трудом нашёл старого турка. Биллиардных комнат оказалось несколько, и
он играл во втором классе, весело смеясь и побивая всех соперников.
Он только что выиграл партию у доктора, считавшегося чемпионом Англии, и
торжеству его не было предела. Глаза его сияли, вся фигура светилась детским
удовольствием. Казалось, весь мир для него сосредоточился в биллиардной.
Он увидел меня, и всё его веселье моментально улетучилось.
- Что-нибудь случилось? - тревожно спросил он.
- Ничего особенного, - сказал я, стараясь придать себе беззаботный вид. -
И. послал меня за вами, поскольку мы сейчас не сможем быть около вашего
сына...
Мне не пришлось договорить фразу до конца. Он бросил кий и стремглав
выбежал из комнаты.
Я едва успел крикнуть сопровождавшему меня верзиле:
"Задержи". Чувство тоски сжало моё сердце: я опять не сумел выполнить
возложенную на меня задачу.
Отправляя меня, И. напомнил, как безумно любит турок сына. А посему мне
следовало его подготовить. Я очень хорошо всё понял; но получилось, что на
деле я оказался бессилен пролить мир в сердце человека.
Я помчался вниз, но как ни спешил, настиг обоих, когда верзила,
услышавший моё "задержи", широко расставил ноги и руки и загородил своим
громадным телом дорогу.
Турок, похожий на разъярённого быка, готовился броситься на верзилу. Он
был страшен. Бледное лицо, выкатившиеся глаза, трясущиеся губы и сжатые
кулаки так преобразили его, что я едва не превратился в "Лёвушкулови ворон".
Я уже было совсем растерялся, но вдруг, точно какая-то сила толкнула меня, я
проскочил мимо турка и взлетел ступенькой выше. И в ту же секунду тяжёлый
как молот кулак упал на мою голову, тогда как нацелен был прямо в солнечное
сплетение верзилы. Удар был сильным, но его всё же ослабила чья-то рука,
помешавшая турку. Я пошатнулся, однако устоял на ногах и тотчас узнал в
своём спасителе капитана.
Он уже готовился вызвать команду, чтобы связать турка, но сильные руки И.
удержали его, и на непонятном мне языке он тихо, но внятно и повелительно
произнёс всего лишь два слова.
Точно сражённый молнией, турок опустил голову. Он смертельно побледнел, и
две огромные слезы скатились по щекам.
Повернувшись к капитану, И. со свойственной ему обаятельной вежливостью
принёс глубокие извинения за поведение своего друга. Он объяснил, что
пароксизм этот был вызван беспокойством за больного сына: отец, потеряв
голову, вообразил, что сын его умер и его не допускают к трупу.
- Я могу понять, что необузданный темперамент может совершенно вывести из
равновесия не закалённого воспитанием человека. Но дойти до драки с
младенцем - это граница, у которой здорового мужчину следует считать
преступником, - отчеканил побледневший капитан спокойным звенящим голосом.
Тут пришлось объяснить, что турок и не думал бить меня. И я изложил, как
было дело, признав себя полностью виновным в неумении подготовить отца, чем
и был вызван этот грубый инцидент.
- Это, мой юный друг, не инцидентом называется, а немного иначе, -
ответил мне капитан, нежно коснувшись прекрасной рукой моей бедной головы. -
Я прошу вас, Лёвушка, пройти к больному и побыть с ним, пока мы разберём
случившееся в моём кабинете.
- Умоляю вас, капитан, - прошептал я, схватив его руку, - не придавайте
этому значения. Я ведь очень ясно объяснил, что причиной всему только я сам.
Сейчас мы начнём привлекать внимание публики. Ведь вы выпили со мной "на
брудершафт", а сейчас говорите мне "вы". Неужели ваша любовь ко мне была
похожа на те цветы, что вянут от грубого прикосновения.
Должно быть, я производил жалостливое впечатление; капитан чуть
улыбнулся, велел верзиле проводить меня в каюту к туркам и оставаться там,
пока не возвратится И.
Казалось, капитан задержал и ослабил удар; тем не менее, шёл я с трудом,
привалившись к верзиле, и едва смог опуститься в кресло. Всё плыло перед
глазами, мне было тошно, и я сознавал, что едва удерживаюсь от стонов.
Не знаю наверняка, долго ли я так просидел. Мне чудилось, что снова
разыгралась буря, что меня швыряет в разные стороны, что я вижу чудесное
лицо склонившегося надо мной дивного друга Флорентийца...
Я проснулся, ощущая себя сильным и здоровым, и первое, что я увидел, было
печальное и бледное лицо старшего турка, сидевшего подле меня.
- Что-нибудь случилось? - спросил я, совершенно забыв все
предшествовавшие обстоятельства.
- Слава Аллаху! - воскликнул он. - Наконец-то вы очнулись, и я больше не
чувствую себя убийцей.
- Как убийцей? Что вы говорите? Почему я здесь? - вопрошал я. - Где И.?
Что же всё-таки случилось? - И я сделал попытку привстать.
- Ради Аллаха, лежите спокойно и не разговаривайте, - сказал мне турок. -
От моего несчастного удара у вас поднялся жар, появились бред, рвота, и вас
перенесли сюда. Здесь же лежит и сын мой, у него началась гангрена. Три дня
И. не отходил от вас обоих. Пару часов назад он объявил, что вы оба вне
опасности, и оставил меня караулить вас. Не пытайтесь встать. Вы привязаны
ремнями к койке, чтобы не двигаться. И. приказал, если вы проснётесь в его
отсутствие, ослабить ремни, но не позволять вам двигаться. Левушка, простите
ли вы когда-нибудь моё ужасное поведение? Не в первый раз дохожу я до полной
потери контроля над самим собой. И всякий раз причиной моего бешенства
является любовь. Когда капитан хотел посадить меня в карцер за драку на
пароходе и я пытался ему объяснить, что любовь к сыну свела меня с ума, он
иронически спросил: "Кому нужна такая любовь, которая порождает ревность,
скандалы и тяготы вместо радости и облегчения?" Я всё понимаю. Понимаю
сейчас и ужас того, что сын, мною обожаемый, боится меня, скрывает даже боль
свою, - значит, не видит во мне друга...
- Напрасно, отец, ты так думаешь, - раздался внезапно голос с соседней
койки. - Я по глупости скрывал от всех свою рану, думая, что и так пройдёт.
Зная хорошо, что ты выше всех достоинств в человеке ценишь полное
самообладание, я хотел уберечь тебя от лишнего разочарования во мне; потому
что я хорошо знаю, как сводит тебя с ума любая тревога за любимых. Именно
моя преданная дружба заставила скрывать от тебя рану. Я много раз уже
убеждался, что мои неумелые попытки подойти к тебе ближе раздражают тебя,
отец. Только одна мать умеет говорить с тобой во все моменты жизни...
Молодой турок замолчал, и на лице его отразилось мечтательное выражение,
глаза заблестели от слез. Очевидно, образ матери, перед которой он
благоговел, увёл его далеко отсюда.
Я представил себе эту женщину, прожившую целую жизнь рядом с эдакой
пороховой бочкой. Я невольно сравнил со старшим турком себя и понял, глядя
на себя со стороны, как тяжелы в обыденной жизни невыдержанные, дурно
воспитанные люди.
Я стал "Лёвушкой-лови ворон" и представил себе безвестную женщину,
умевшую - в хаосе жизни и бурях страстей - так хорошо воспитать сына. "Кто
она, его мать?"
- Мать! Ах, если бы ты, сынок, знал, сколько выстрадала твоя мать в своей
молодости от припадков моей ревности! Сколько раз я грозил ей ножом! Но в
ней никогда не было страха; она только защищала тебя, чтобы ты ничего этого
не видел.
Дверь внезапно и резко растворилась. Я увидел капитана и И. Лица обоих
были по обыкновению энергичны, но необычно бледны и суровы. И. склонился ко
мне и тихо спросил;
- Слышишь ли ты меня, Лёвушка?
Я улыбнулся, хотел было поднять руку, чтобы ответить на ласковое
прикосновение, но ремни мешали мне шевелиться. Мне казалось, что я громко
смеялся, когда отвечал ему. На самом деле я едва прошептал: "Слышу", и
почувствовал себя очень утомлённым.
- Видишь ли ты, Лёвушка, кто со мной пришёл? - снова спросил он меня.
- Вижу, мой "брудершафт" капитан, - ответил я. - Только я почемуто очень
устал.
И помимо воли меня стала одолевать зевота, которую я не имел сил
прекратить.
- Я просил вас посидеть с больным в полном молчании. Я объяснил вам, как
опасно для обоих малейшее волнение, - услышал я голос И.; так сурово говорил
он, как я еще ни разу от него не слышал. - А вы, друг, снова оказались не на
высоте, снова думали о себе, а не о них.
Тут я взмолился, чтобы меня повернули на бок и дали заснуть. Нежно,
ласково, чего было трудно ожидать от капитана, он склонился надо мной и стал
уговаривать, как ребёнка, полежать ещё немного на спине, потому что мы
сейчас будем входить в гавань и нас немного покачает. Но вот пристанем к
отличному молу, и меня отвяжут и посадят.
Он протянул руку к И., взял у него рюмку с лекарством и поднёс её к моим
губам, осторожно приподняв мою голову, как будто она могла вотвот
рассыпаться.
Я выпил, хотел ему улыбнуться, но меня одолевала зевота, а потом я вдруг
куда-то провалился, должно быть заснул.
Очнулся я в нашей каюте. Возле меня сидел верзила, а ещё, что меня до
крайности поразило, я увидел женщину, выходившую от нас. Мне показалось, что
то была Жанна. По глупой и добродушной ухмылке моего няньки я понял, что
угадал. Лицо его выражало забавное счастье оттого, что такая красотка по мне
страдает, и я расхохотался. На сей раз действительно громким смехом.
- А, возвращение к жизни моего храбреца тоже знаменуется смехом, -
услышал я звенящий голос капитана. - Здравствуй, дружок. Наконецто ты
выздоровел. Стой, стой! Экий ты, брат, горячка! Лежи, пока И. не придёт, -
продолжал он, не давая мне встать.
Но я, всё смеясь, начал с ним бороться. Капитан принялся умолять меня не
возиться, на лице его появилось выражение беспокойства и тревоги.
- Ты ведь сам понимаешь, что после такой серьёзной болезни надо быть
очень осторожным, мой дорогой. Лежи смирно; я пошлю за И., - и тогда ты,
наверное, сможешь встать.
Капитан отдал приказание вытянувшемуся в струнку верзиле отыскать доктора
и просить его немедленно прийти в каюту.
Тем временем капитан, отвечая на мои вопросы, сказал, что сегодня уже
пятый день моей болезни и что к вечеру мы будем в Константинополе.
Я был сбит с толку. Мысли не связывались в сплошную цепь событий, я не,
помнил промелькнувших суток; эпизод на лестнице, удар, ещё эпизод в лазарете
- вот всё, что удержала память.
И. всё не шёл, и капитан рассказал, что тот очень тревожился за мои
зрение и слух и даже посылал телеграмму лорду Бенедикту в Лондон и в Б.
каким-то врачам, прося их помощи; и что из Б. он очень быстро получил ответ
и лишь тогда немного успокоился. Из Лондона ответ пришёл вчера; и после этой
телеграммы меня перенесли сюда, и И. волноваться совсем перестал.
Тихо и ясно стало у меня на сердце. Я понял, что И. посылал телеграммы
сэру Уоми и Флорентийцу. И эти, незаслуженные мною, заботы привели меня в
состояние благоговения.
Я хотел спросить, не говорил ли ему И. о каких-нибудь известиях от моего
брата. Но маленькое слово "такт", произносимое Флорентийцем, удержало меня.
Послышались быстрые, лёгкие шаги, которые я тут же узнал, и уже никто не
смог бы меня удержать. Я вскочил, как кошка, и бросился на шею моему
спасителю - И.
- Безумец Лёвушка! Задушишь! - кричал мне И., и вместе с капитаном они
уложили меня в постель.
- Да что вы в самом деле! Я не могу больше лежать! - кричал я.
- А сердце твоё стучит молотом, потому что ты его сейчас переутомил, -
ответил мне И. - Тебе можно будет сидеть в кресле на палубе, но ходить
нельзя ещё дня два-три даже в Константинополе. Если хочешь быть мне
помощником в деле устройства жизни Жанны и её детей, - выдержи характер и
будь послушен. Врачи предписали тебе именно такой режим.
Он значительно посмотрел на меня и сказал, что кроме Жанны, двух синьор
итальянок и семьи греков, которые жаждут меня видеть и которым предстоит ещё
помогать, нужно повидаться с молодым князем и оказать ему особую поддержку.
- Ты сам понимаешь, что одному мне не справиться. А потому забудь о своих
личных желаниях и думай только об этих несчастных людях. Каждый из них
несчастен на свой лад, но все они одинаково страдают.
Капитан хмурился. Наконец он спросил И.:
- Скажите, друг, по каким таким законам божеским и человеческим вы
лишаете личного счастья эту молодую жизнь? Что же, ему так всё и возиться с
чужим горем, вместо того чтобы веселиться и жить нормальной жизнью семьянина
и учёного? Ведь он имеет все достоинства для отличной карьеры. Отдайте его
мне. Он станет мне братом, будет моим наследником. Англия - чудесная страна,
где каждый живёт для себя и, не страдая болезнью собирания чужих горестей в
свои карманы, не мешает жить другим.
- Лёвушка - взрослый и свободный человек. Он имеет полное право выбирать
любой путь. Если он выразит желание следовать за вами, вы можете хоть сию
минуту перевести его к себе, - ответил И.
- Лёвушка, переходи ко мне. Мы поедем в Англию. Я не женат. Ты будешь
богат. Мой дом - один из лучших среди старых аристократических домов
Лондона. Моя мать и сестра - очаровательные женщины; они обожают меня и
примут тебя, как родного. Ты будешь свободен в выборе. Не бойся, я не навяжу
тебе карьеру моряка, как и ту невесту, которую ты любить не будешь. Не
думай, что Англия не сможет стать тебе родиной. Ты полюбишь её, когда
узнаешь, и всё, чего ты будешь хотеть, - всё: науки, искусство, путешествия,
любовь, - всё будет тебе доступно. Ты будешь счастлив и свободен от тех
обязательств, в каких тебя воспитывают сейчас. Живёт человек один раз. И
ценность жизни - в личном опыте, а не в том, чтобы забыть себя и думать о
других, - говорил капитан, медленно вышагивая по каюте.
- Много бы я дал, ах как много, чтобы быть в Лондоне в эти дни, - сказал
я. - Но быть там, мой дорогой друг, я хотел бы именно затем, чтобы думать о
других. А потому вы сами видите, что невозможно сочетать наши жизни, хотя я
вас очень люблю. Вы мне нравитесь не потому, что я отвечаю вам
благодарностью на чудесное ко мне отношение. Но потому, что в сердце моём
крепко застрял ваш образ, ваше глубокое благородство, храбрость и честь. Но
путь мой, единственный счастливый для меня, это путь жизни с И. Я встретил
великого человека не так давно, его полюбил и ему предан теперь навеки... О,
если бы я мог вас познакомить с ним, как был бы я счастлив! Я знаю, что вы
оценили бы его и жизнь восприняли совсем иначе. Вот тогда мы с вами пошли бы
одной дорогой, братски и неразлучно. Благодарю вас. Я знаю, что вы
предлагаете мне освобождение, как его понимаете сами, потому что считаете,
что я нахожусь в каких-то тенетах. Нет, я совершенно свободен; правду сказал
И. Я счастлив потому, что каждая минута моей бесполезной до этой поры жизни
посвящена спасению моего родного брата-отца, брата-воспитателя,
единственного существа в мире, к которому я кровно и лично привязан. Ему
грозят преследование и смерть; и мы стараемся замести его следы и с помощью
наших друзей направить преследователей в другую сторону. Я пойду до конца,
пусть даже гибель моя будет близка и неизбежна. И пока живу, не смогу
отворачиваться от чужих страданий и не набивать ими, как вы изволили
выразиться, свои карманы.
Капитан молча и печально смотрел на меня. Наконец он протянул мне руку и
сказал:
- Ну, возьми же тогда и мою горечь. Всё, чего бы я в жизни ни пожелал, -
всё рушится. Была невеста - изменила. Был любимый брат - умер. Было счастье
в семье - отец нас оставил. Было честолюбие - дуэль помешала большой
карьере. Встретился ты - не вышло братства. В твоих карманах не должно быть
дна. Люди - существа эгоистичные. И если видят, что кто-то готов переложить
их горести на свои плечи, - садятся им на голову...
Он помолчал и продолжал тихо и медленно, обращаясь к И.:
- Если моя помощь может быть полезна вам или вашему брату, - располагайте
мною. У меня нет таких привязанностей, которые заполняли бы мою жизнь
целиком. Я гонялся за ними постоянно, - но они ускользали, как иллюзии. Я
совершенно свободен. Я люблю море потому, что не жду от него постоянства и
верности. Вы верны своей любви к брату и к какому-то другу. Вы счастливее
меня. У меня нет никого, кто нуждался бы в моей верности. Мои родные легко
обходятся без меня.
- Вы очень ошибаетесь, - вскричал И. каким-то особенным голосом. - Разве
вы не помните маленькую русскую девушку, которая любила вас до самозабвенья?
Скрипачку, даровитую, её звали Лизой?
Капитан остановился, словно поражённый громом.
- Лиза!? Лизе было четырнадцать лет. Наивно думать, что это серьёзно.
Тётка - да, она преследовала меня своей любовью. Мне смешна была эта старая
фея и забавляла маленькая ревнивица. Но я никогда не позволял себе играть
чувствами и замыкался в самую ледяную броню вежливости. Но не спорю: будь
обстоятельства счастливее, - я мог бы увлечься этим существом.
- А это существо не расстаётся с вашим портретом и ищет встречи. Только
семейная трагедия помешала ей плыть на вашем пароходе и именно в этой каюте.
- Не может этого быть, фамилия Лизы звучала иначе. Каюта была снята
графиней Е. из Гурзуфа, - возразил капитан.
- Да, но вы встретились с Лизой на курорте под фамилией её тётки. Но
можете мне верить, что никто иной, как Лиза, и есть графиня Р. Если вам на
самом деле кажется, что вы могли бы любить эту девушку, - поезжайте в Гурзуф
и повидайтесь с Лизой. Вот ценная жизнь, которую надо спасти, и вам
предоставляется случай, не забывая о себе, помочь человеку счастливо пройти
свой жизненный путь. Есть среди нас однолюбы. Лиза из них. И ничто, ни
богатство, ни талант, - не смогут дать ей счастья, если любовь её останется
без ответа. Не будьте, капитан, жестоки либо легкомысленны. Вы ведь играли
девушкой, думая, что её увлечение мимолётно. А на деле оказалось иначе. И
если вы не поспешите, её здоровье может пошатнуться.
Моему изумлению не было границ. А я-то всё размышлял о том, люблю ли я
Лизу и как относится она ко мне. Теперь мне припомнились некоторые мелкие
подробности в поведении Лизы, её прощальный пристальный взгляд, которым она
проводила И. Как видно, она доверила ему тайну своего сердца.
Капитан долго молчал. И никто из нас не нарушал этого молчания.
- Странно, как всё странно, - вздохнув, наконец сказал он. - Как чудно,
что в нашей жизни всё происходит внезапно, вдруг! Ещё час тому назад мне
казалось, что без Лёвушки моя жизнь будет пуста. Несколько минут назад,
когда он отказался от моего предложения, - я пережил разочарование и горечь.
А вот сейчас, - я точно начинаю прозревать. Я верил вам с самого начала,
как-то особенно выделил для себя встречу с вами, доктор И. Но сию минуту
ваши слова точно завесу какую-то сняли, и я начинаю надеяться, что и моя
жизнь станет полной. Но какой я эгоист! Я развернул ковёр-самолёт своих
мечтаний и позабыл о том, что сказал мне Лёвушка. Нет, пока я не помогу вам
в вашем деле, я не начну строить себе новую жизнь.
- У всякого свой путь; и пройти хотя бы малую толику чужого невозможно, -
сказал И. - Если послушаетесь истинного зова сердца, мы встретимся с вами и
вашей будущей женой ещё не раз. И тогда вы сможете оказывать нам
дружественные услуги. Сейчас же, временно, наши пути разойдутся.
Предоставьте жизни вести нас так, как она того хочет. Но если разрешите, я
обращусь к вам с очень большой просьбой. Помогите нам устроить в
Константинополе несчастного князя с его женой в какомнибудь хорошем
особняке. Вы ведь знаете, как любопытна толпа, и как будет тяжело и без того
несчастному мужу переносить насмешки над своей руиноподобной женой.
- Устроить это легче лёгкого, - ответил капитан. - В одной из кают едет
греческая семья; да вы их знаете, вы их лечили. Им принадлежит уединённый
дом с садом, который они сдают внаём. Сейчас дом свободен, говорил мне
мальчик. Если это так, я дам людей и ночью перенесут туда старуху на
носилках. Всё это я выясню и пришлю вам сказать. А сейчас я должен
откланяться.
И, пожав нам руки, капитан ушёл.
Мне не хотелось разговаривать. И. подошёл к моей постели, присел на стул
и стал считать мой пульс.
Давно уж он убедился, что сердце моё перестало биться ураганно, а всё
сидел, держа меня за руку.
- Мой мальчик! - тихо сказал он. - Мы только вступаем на путь испытаний,
а тебе кажется, что ты страдаешь целый век. Неужели всё, что свалилось на
тебя так неожиданно, принесло и приносит тебе лишь горе, заботы и страданья?
Представь, что ты был бы вполне благополучен и счастлив возле брата, что всё
бы шло нормально. Разве ты встретил бы Али, и Флорентийца, и сэра Уоми?
Разве ты узнал бы, что существуют не только обыватели, ищущие для себя одних
лишь земных благ? Что есть и люди, воплотившие в себе дух, как огонь
творчества сердца, как вечную деятельность любви и мира на общее благо?
Взгляни в своё сердце сейчас и осознай, как расширились его границы по
сравнению с прошлым! А если бы ты мог заглянуть в сердце Флорентийца, -
какую мощь красоты ты увидел бы! Каким светом и очарованием показался бы
тебе твой летящий день в его присутствии! Счастье человека зависит от силы
его души; от той высоты, которой он способен достичь. Если в тебе звучит
чувственный голос крови и плоти, - твои мечты не поднимаются выше слоя
физических тел, прекрасных и желанных. Но если мысль увлекает тебя в пределы
любви духовной, ты слышишь, как звучит сердце другого человека; и созвучие
ваше складывается по силе тех вибраций, что шлёт мощь твоего творящего
сердца. Мчись мыслью к Флорентийцу. И если ты сможешь постичь величие его
мысли и духа, то его любовь будет в силах ответить и твоей любви, и запросам
твоей мысли, и творчеству твоего сердца. И чем естественнее ты будешь лететь
к нему своими мыслями, чтобы слиться с его высоким уменьем жить в простой
доброте каждый день, чем спокойнее будешь при всех обстоятельствах жизни,
при всех опасностях её, - тем легче ему будет соединиться с тобой.
Я не всё понимал из того, о чём говорил мне И. Многое казалось неясным,
иное невозможным; но спрашивать я ни о чём не хотел.
Распоряжению И. - лежать на палубе - я охотно подчинился, потому что мне
не хотелось никого видеть, а книги брата звали к себе. Верзила устроил меня
великолепно. И. сел подле писать письма; я обложился книгами и .. заснул.
Дальше мы шли безо всяких приключений. Прощанье с капитаном было
трогательным и расстроило меня до слез. Он подарил мне свой портрет в чудной
рамке, оставил свой лондонский адрес и сказал, что утром зайдёт к нам в
отель и побудет со мною, пока И. займётся делами. Мы горячо обнялись, и с
помощью верзилы я стал спускаться по трапу одним из последних.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Об авторе
Глава I. У моего брата
К. Антарова. Две жизни. 1. (Часть 1, том 2)
Продолжение оккультного романа, весьма популярного в кругу людей,
интересующихся идеями Теософии и Учения Живой Этики. Герои романа - великие
души, завершившие свою духовную эволюцию на Земле, но оставшиеся здесь,
чтобы помогать людям в их духовном восхождении. По свидетельству автора -
известной оперной певицы, ученицы К.С.Станиславского, солистки Большого
театра К.Е.Антаровой (1886-1959) - книга писалась ею под диктовку и была
начата во время второй мировой войны.
ЧАСТЬ I
В КОНСТАНТИНОПОЛЕ
Поздний вечер в Константинополе просто ошеломил меня. Необычный говор,
суета, мелькание фесок и гортанные выкрики, пристающие со всех сторон
посыльные из отелей, мелькание невиданных мною чудных фиакров - и я
совершенно одурел и, наверное, потерялся бы, если бы не увидел Жанну с
детьми в сопровождении доктора и двух итальянок, которых встречали их
сановитые родственники, - все они ждали на берегу.
Жанна поспешила мне навстречу, ласково прося И. разрешить ей ухаживать за
мной, пока я болен, и хотя бы этой ничтожной услугой отплатить нам за всё.
Я рассмеялся, ответив, что совершенно здоров и только из любви и уважения
к И. подчиняюсь его распоряжениям, разыгрывая из себя мнимого больного.
...Поділитися у соцмережах
