Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ула ему обе чёрные
руки и заговорила по-английски.
Неожиданно увидев черную женщину не в балагане, но разговаривающую
по-английски, с прекрасными манерами, с фигурой подобно статуе, с лицом
красивым, без ужасных толстых губ, и с косами, - я просто испугался. Должно
быть, моё лицо выражало смятение достаточно ярко, так как даже неизменно
выдержанный И. засмеялся, и я поспешил спрятаться за его широкую спину.
Сейчас я даже не знаю, почему так перепугался тогда. Правда, глазами она
вращала здорово, говорила горловым голосом очень быстро, но ничего
отвратительного в ней не было. Она была по-своему нежна и женственна, быть
может даже прекрасна.
Но мне она внушала ужас.
Я всё пятился, пропустив вперёд обоих турок, которые, очевидно, знали её
раньше. Я дрожал от ужаса при мысли, что мне придётся коснуться этой
агатовой руки.
О чём-то договорившись с И., чёрная женщина быстро прошла своей лёгкой и
гибкой походкой в комнату. Я вытирал пот со лба и всё не мог успокоить
своего колотившегося сердца. И. всмотрелся в меня внимательно, перестал
смеяться и очень ласково сказал:
- Я должен был тебя предупредить, что у Флорентийца ты встретишь семью
негров, спасённую им во время путешествия по Африке. А эта женщина была
младенцем привезена в Россию вместе с двумя маленькими братьями и матерью.
Она хорошо образованна, очень предана Флорентийцу и Ананде. Я не сообразил,
что нервы твои слишком потрясены, и зря понадеялся на твои силы. Прости,
возьми эту конфету, сердцебиение сейчас пройдёт.
Я долго ещё не мог успокоиться, сел на стул, и И. подал мне ещё какойто
воды. Я всеми силами стал думать о Флорентийце, чтобы только не упасть снова
в обморок.
Но мне вскоре стало лучше. Я сделал над собой огромное усилие, улыбнулся
и сказал, что движения женщины напомнили мне змею, а змей я боюсь до ужаса.
Молодой турок весело рассмеялся и согласился, что змеи очень противны, но
в этой тонкой и высокой женщине он не видит ничего змеиного.
В эту минусу снова показалась она. И вправду, только от неожиданности
можно было так перепугаться. Ничего противного в ней не было. Это была
чёрная статуя стройностью и совершенством форм. Однако контраст чёрной кожи
и безукоризненной белизны одежды в этой дивной светлой комнате, где моё
воображение уже поселило золотоволосых ангелов, подействовал на меня
удручающе.
Я мысленно всеми силами вцепился в руку Флорентийца; и ещё раз осознал,
что не знаю жизни, неопытен и несдержан.
"Враг не дремлет и всегда будет стараться воспользоваться каждой минутой
твоей растерянности", вспомнил я строки из письма Али.
Не успели все эти мысли мелькнуть в моей голове, как чёрная девушка уже
подошла к И. и сказала, что хозяин просит И. пройти к нему в кабинет, а
остальных прогуляться по саду, куда они сойдут через четверть часа.
И. прошёл в комнату хозяина, очевидно зная дорогу; нас девушка повела в
сад, открыв зеркальную вращающуюся дверь, которую я принял за обыкновенное
трюмо. Через эту дверь мы попали в библиотеку, с несколькими столами и
глубокими креслами, а оттуда вышли через веранду в сад.
Какой чудесный цветник был разбит здесь! Так красиво сочетались в гамме
красок незнакомые мне цветы! Щебетали птицы, деревья бросали на дорожки
фантастические тени. Такой мир и спокойствие царили в этом уголке, что не
верилось в близость моря, шум которого здесь не был слышен, в бури и весь
тот ужас, через который мы только что прошли, чтобы попасть сюда, в это
безмятежное поэтическое царство.
Не хотелось двигаться, не хотелось не только говорить, но даже слушать
человеческую речь. Я остался у цветника, сел на скамейку под цветущим
гранатовым деревом и стал думать о Флорентийце и его друге, у которого и дом
и сад - всё наполнено миром и красотой. Не для себя одного, размышлял я,
создал этот уголок хозяин. Сколько бурь сердечных должно утихнуть в душах
людей, попадающих в эту тишину и гармонию! Словно каждый предмет здесь,
каждый цветок напоён любовью. Казалось, я понял, чем должно быть земное
жилище тех. кто любит человека, встречая в каждом подобие самого себя,
стараясь дать каждому помощь и утешение.
Я пытался представить себе нашего хозяина, внутреннее существо которого,
казалось, я постиг. И подумал, что он, должно быть, похож красотою на
Флорентийца. Туг я почувствовал новый прилив сил, представив себе своего
друга в белой одежде и чалме, каким он был на пиру у Али. "Увижу ли я вас,
дорогой Флорентиец? О, как я люблю вас!" - говорил я мысленно, вкладывая в
эти слова всё своё сердце, и ясно - совсем рядом - услыхал его голос: "Я с
тобой, мой друг. Храни мир, носи его всюду и встретишь меня".
Слуховая иллюзия была так ярка, что я вскочил, чтобы броситься на любимый
голос. Но каково же было моё разочарование и удивление, когда я увидел И.,
зовущего меня, жалкого "Лёвушку-лови ворон".
И. стоял на веранде рядом с человеком в обычном европейском лёгком
костюме. Контраст между мечтой и действительностью был таким разительным,
что я не мог удержаться от смеха. Все неожиданности - и чёрная змеевидная
женщина вместо ангелов, и обычный человек вместо Флорентийца - всё вместе
вызвало во мне смех над собственной детскостью.
Совершенно не сознавая неприличия своего поведения, я встал и пошёл,
смеясь, на зов И.
- Что тебя веселит, Лёвушка? - спросил И., нахмурясь.
- Только собственная глупость, Лоллион, - ответил я. - Я, должно быть,
никогда не выйду из детства и не сумею воспитать в себе тех достоинств,
живой пример которых вижу перед собой. Смешно, что я попадаюсь на иллюзиях,
которые мне подстраивают мои глаза и уши. Это всё противная, тяжёлая и
жаркая дервишская шапка испортила мой слух.
- Нет, друг, - сказал хозяин дома. - Если твои иллюзии рождают весёлый
добрый смех, - ты можешь быть спокоен, что достигнешь многого. Только злые
люди не знают смеха и стремятся победить упорством воли; и они не побеждают.
Побеждают те, что идут любя.
Я остановился, как вкопанный. Мысли вихрем завертелись в мозгу. Что
общего между нашим хозяином и Флорентийцем? Почему сердце моё сразу
наполнилось блаженством? Я видел человека среднего роста, с
темно-каштановыми, вьющимися волосами, на которых сидела небольшая шапочка
вроде тюбетейки. Его прекрасные синие глаза смотрели мягко, любяще, однако
излучали огромную силу.
Вот это выражение силы, энергии, внутренней мощи и поразило меня, вызвав
в памяти образ Флорентийца и пылающую мощь глаз Али.
Я был глубоко тронут его ласковой речью, вниманием, которого я - первый
встречный - никак не заслужил. И невольно подумал, что уже много дней живу
среди чужих людей, дающих мне защиту, кров и пищу, а я... И я грустно
опустил голову, подумав о своём собственном бессилии, и слезы скатились с
моих ресниц.
Хозяин сошёл с веранды, тихо и нежно обнял меня и повёл в дом. Я не мог
унять слез. Скорбь бессилия, сознание великой доброты людей, защищающих
брата, преклонение перед ними и полная моя невежественность, незнание даже
мотивов их поведения, ужас от мысли лишиться их покровительства и дружбы и
остаться совсем одиноким - всё разрывало мне сердце, и я приник, горько
рыдая, к плечу моего спутника.
- Вот видишь, друг, какие контрасты играют жизнью человека. В страшную
бурю, когда пароходу грозила гибель, - ты весело смеялся и тем поразил и
ободрил храбрых людей. Сейчас тебя заставила смеяться великая любовь и
преданность другу, - а в результате ты плачешь, думаешь об одиночестве и
впадаешь в уныние от ещё несуществующего будущего. Как можно потерять то,
чего нет? Разве ты знал минуту назад, что будешь сейчас плакать? Ты лишился
мира и радости только потому, что перестал верить своему другу Флорентийцу,
которому хочешь сопутствовать всю жизнь. Ободрись. Не поддавайся сомнениям.
Чем энергичнее ты будешь гнать от себя уныние, тем скорее и лучше себя
воспитаешь, и внутренняя самодисциплина станет твоей привычкой, лёгкой и
простой. Не считай нас, твоих новых друзей, людьми сверхъестественными,
счастливыми обладателями каких-либо тайн. Мы такие же люди, как и все. А
люди делятся только на знающих, освобождённых от предрассудков и страстей, а
потому добрых и радостных, - и на незнающих, закованных в цепи предрассудков
и страстей, а потому унылых и злых. Учись, сын мой. В жизни есть только один
путь: знание. Знание раскрепощает человека. И чем свободнее он становится,
тем больше значит в созидающей Вселенной, тем весомее его труд на общее
благо и шире область той атмосферы мира, которую он несёт с собою. Возьми
этот медальон; в нём портрет твоего друга Флорентийца. Прекрасно, что ты так
предан ему. Теперь ты сам видишь, что и родного, и неродного брата, совсем
недавно обретённого, ты любишь одинаково сильно. Чем больше будешь ты
освобождаться от любви условной, тем вернее любовь истинно человеческая
будет просыпаться в тебе.
С этими словами он подал мне довольно большой овальный медальон на тонкой
золотой цепочке, в крышку которого был вделан тёмно-синий выпуклый сапфир.
- Надень его; и в минуты сомнений, опасности, уныния или горького
раздумья возьми его в руку, думая о Флорентийце и обо мне, твоём новом,
навсегда тебе преданном друге. И ты найдёшь в себе силы удержать слезы.
Помни: каждая пролитая слеза отнимает, а каждая побеждённая возводит
человека на новую ступень внутренней силы. Здесь надпись на одном из
древнейших языков человечества: "Любя побеждай".
С этими словами он открыл медальон, и я увидел дивный портрет
Флорентийца.
Я хотел поблагодарить его; я был полон благоговения и счастья. Но в дверь
постучали, и я едва успел надеть медальон. Но, должно быть, он прочитал мои
мысли; он улыбнулся мне, подошёл к двери и открыл её.
Я увидел белое платье, чёрную голову, шею и полуоткрытые руки, но этот
силуэт больше не пугал меня. Странное чувство - уже не раз испытанное мною
за эти дни - ощущение какой-то силы, обновления всего организма снова
наполнило меня. Я точно снова вдруг стал старше, увереннее и спокойнее.
- Могут ли войти ваши друзья, сэр Уоми? - спросила девушка.
- Да, Хава, могут. Познакомься ещё с одним моим другом. И пока я буду
говорить о совершенно неинтересных для него вещах, проведи его в библиотеку
и покажи полку, где стоят книги философов всего мира, трактующих
самовоспитание. Пусть он выберет всё, что только захочет. А ты сложишь книги
в портфель на память о себе, - сказал, улыбаясь, хозяин, и глаза его
заблестели юмором, точь-в-точь как у Флорентийца.
- Я с радостью проведу молодого гостя в библиотеку и покажу книги. Но
вряд ли ему будет приятна память обо мне. Европейцы редко переносят чёрную
кожу, - ответила Хава, открывая в улыбке ослепительно белые зубы.
Я был вконец сконфужен. А сэр Уоми обратился ко мне со смехом:
- Вот и первый урок тебе, друг. Побеждай свои предрассудки и помни, что у
всех у нас одна и та же, красная кровь.
Я вышел вслед за Хавой и в соседней комнате столкнулся с И. и турками,
направлявшимися в кабинет сэра Уоми. Должно быть, вид мой был необычен;
турки удивлённо на меня посмотрели, а И. улыбнулся и ласково провёл рукой по
моим волосам.
Хава пропустила их в кабинет и пригласила меня следовать за нею. Мы
миновали несколько комнат, затенённых ставнями от солнца, и через знакомую
уже зеркальную дверь вошли в библиотеку.
Теперь я лучше рассмотрел эту комнату. Какая художественная атмосфера
царила здесь! Тёмные шкафы красного дерева с большими стеклянными дверцами
красиво выделялись на синем ковре. Синий потолок с росписью: хоровод белых
павлинов и играющий на дудочке юноша.
- Вот, это здесь, - услышал я голос Хавы. - Вам придётся встать на
лесенку. На верхних полках этих двух шкафов стоят книги, которые
рекомендовал вам сэр Ут-Уоми.
Я поблагодарил, запомнив, что друга моего зовут Ут-Уоми, и стал читать
названия книг. Я полагал, что читал очень много под руководством брата и
непременно найду хотя бы несколько знакомых мне изданий. Но ни одной из
этих, на разных языках, книг я не знал.
- Ненадолго оставлю вас одного и поднимусь к себе за портфелем, - сказала
Хава.
И я остался один. Окна и дверь веранды были распахнуты, и из сада в
комнату лился чудесный аромат. А тишина дарила особенное наслаждение, я
отдыхал после неумолчного шума моря. Тянуло выйти в сад, походить по мягкой
земле, но я боялся рассеяться и стал прилежно перебирать книги.
Я хотел было уже перебраться к другому шкафу, как вдруг на пол, неловко
задетые мною, выпали две книги. Я сошёл с лесенки, поднял книги и открыл
толстую кожаную обложку одной из них. "Самодисциплина, её значение в жизни
личной и космической", произведение Николая Т. Издание Фирс, Лондон, -
прочёл я заголовок.
Я протёр глаза; ещё раз прочёл заголовок. Схватил вторую книгу в таком же
переплёте. "Путь человека, как путь освобождения. Человек, как единица
Вечного Движения". Издание Фирс, Лондон. Произведение Николая Т.
Сомнений быть не могло, эти книги принадлежат перу моего брата. Но что
всколыхнулось во мне при этом открытии! Какие разноречивые чувства наполняли
меня, - описать невозможно! Вопросы: Кто же мой брат? Кто был моим
воспитателем? Почему я разлучён с ним? - опять превратили меня в
"Лёвушку-лови ворон". Я не стал искать дальше, а присел на лесенку и
принялся читать.
Не помню сейчас, много ли успел прочесть, но очнулся я от громкого смеха.
Вздрогнув от неожиданности, я так растерялся, что даже не сообразил сразу,
почему возле меня стоят полукругом И., турки, Хава и сэр Уоми, где я и что
со мной.
Сэр Уоми подошёл ко мне, ласково обнял и шепнул:
- Радуйся находке, но внешне войди в роль светского воспитанного
человека.
Тут И. взглянул на книги и на меня и весело рассмеялся.
- Теперь, Лёвушка, ты видишь, что не только ты скрывал от брата свой
литературный талант, но и он утаил от тебя свои книги. Ты нашёл их. Теперь
нужно становиться скорее писателем, чтобы и твои книги попали ему в руки.
Тогда вы будете квиты.
- Вот как! Капитан Т. - ваш брат? - сказала Хава. - Тогда вам будет очень
интересно прочесть и его последнюю книгу; в ней есть даже портрет капитана
Т.
С этими словами она быстро открыла шкаф у правой стены, подкатила туда
лесенку и достала книгу в синем переплёте, подав её развёрнутою на странице
с портретом брата. Он был очень похож; только лицо очень строгое, серьёзное,
и печать какого-то отречения лежала на нём.
Я прочёл заголовок: "Не жизнь делает человека, а человек несёт в себе
жизнь и творит свою судьбу". Я ничего не понял, к стыду своему, ни в одном
из заголовков. Тяжело вздохнув, я взял все три книги и вышел в сад, где
теперь находились сэр Уоми и остальные гости.
Подойдя к ним, я сказал печально, что книги брата мне очень дороги, но
они кажутся мне таинственной китайской грамотой. Я просил у доброго хозяина
разрешения взять с собой эти книги, чтобы потом вернуть их почтой.
- Возьми, друг мой, и оставь книги себе, - ответил он. - Я всегда смогу
пополнить свою библиотеку. Тебе же пока несколько труднее. У тебя сейчас
такой чудесный учитель и воспитатель в лице И., что он растолкует всё, чего
ты не поймёшь. И о нас расскажет, - прибавил он, понижая голос так, чтобы
нас не могли слышать турки, которых Хава увела в глубь сада.
- И не огорчайся так часто своей невежественностью и невыдержанностью, -
продолжал сэр Уоми, усаживая меня на скамью между собой и И. - Просто в
каждый обычный день живи так, словно бы это был твой последний день. Не
оставляй ничего на завтра, про запас, живи всей полнотой мыслей и чувств
сегодня, сейчас. Не старайся специально развивать силу воли, а просто будь
добрым и чистым в каждую пробегающую минуту.
К нам подошли турки с Хавой, державшей в руках прекрасный портфель из
зелёной кожи. Передавая его мне, она лукаво улыбнулась, спросив, не
напоминает ли мне этот цвет чьих-то зелёных глаз.
- А внутри, - прибавила она, - вы найдёте портрет сэра Уоми.
Я был тронут вниманием девушки и сказал ей, что, очевидно, всем вокруг
неё тепло, что я всегда буду помнить её любезность и опечален тем, что я
плохой кавалер и у меня нет ничего, что я мог бы оставить ей на память.
- Ну, а если я найду что-нибудь, что принадлежит вам? Оставите ли мне
свой автограф на память?
Моя вещь в этом доме? Я потёр лоб, проверяя, не заснул ли уж я мёртвым
сном Флорентийца? Хава звонко рассмеялась и своим гортанным голосом
произнесла:
- Я жду ответа, кавалер Лёвушка.
Я окончательно смутился, и за меня ответил сэр Уоми.
- Неси своё сокровище, Хава, если оно и в самом деле у тебя есть. Не
конфузь человека, который ещё и сам не знает, что дал миру жемчужину и тем
украсил жизнь.
Я перевёл глаза на сэра Уоми, думая обнаружить на его лице уже знакомый
мне юмор. Но оно было серьёзно, и смотрел он ласково. Я ощутил уже привычное
раздражение от всех этих тайн и загадок и готов был раскричаться, как в
дверях увидел Хаву с толстой книжкой в руках. Это был журнал "Новости
литературы". Развернув книжку, она поднесла мне страницу с началом рассказа:
"Первая утрата, - и свет погас". Того рассказа, что пленил аудиторию и
какого-то литератора на студенческой вечеринке в Петербурге и теперь вышел в
свет. Хава перелистала страницы и показала мне подпись: "Студент Т."
- Пиши автограф, - сказал И. - И надо собираться. Я взял из рук Хавы
карандаш, взглянул на неё, рассмеялся и написал:
"Новая встреча, - и свет засиял". Мой автограф вызвал не меньшее
удивление всего общества.
- Ты и сам ещё не понимаешь, что в твоём рассказе и что значат слова
этого автографа, мой юный мудрец, - сказал, прощаясь, сэр Уоми. - Но в нашу
следующую встречу ты будешь во всеоружии знания. Иди сейчас так, как поведёт
тебя И., и дождись в его обществе возвращения Флорентийца.
Он обнял меня и ласково провёл рукой по моим волосам. Хава протянула мне
обе руки. Я склонился и поцеловал эти прекрасные чёрные руки, прося прощения
за свой испуг и отвращение, которые они мне внушали прежде.
Я почувствовал, что руки её задрожали; а когда поднял голову, увидел
изменившееся лицо Хавы и услышал шёпот:
- Я всегда буду вам верной слугою, и ваш свет мне будет сиять тоже.
Нас разъединил И., подошедший проститься с Хавой. Мы вышли все вместе и
тут же расстались с турками, которые собирались навестить родственников. Я
удивился, как промелькнуло время. Казалось, только час и пробыли мы у сэра
Уоми, а на самом деле было уже около семи вечера.
Я был рад, что турки ушли; говорить мне совсем не хотелось. И. взял меня
под руку, мы свернули в какую-то улицу и зашли в книжную лавку. И. спросил,
нет ли последнего номера журнала "Новости литературы".
- Нет, - ответил приказчик. - На этот раз всё раскупили. Но можно снять с
витрины последний экземпляр, если вы наверняка купите.
И. заверил, что книгу мы купим непременно, расплатился, и мы вышли.
- Как не хочется идти на пароход, Лоллион, - сказал я. - Век бы жил тут,
в саду сэра Уоми.
- Ну, вот и верь тебе! Хотел век жить подле Флорентийца, всю жизнь
разделять его труды. А теперь хочешь жить в саду сэра Уоми? - улыбнулся И.
- Да, - ответил я. - Слова мои могут показаться изменой. И я не смог бы
рассказать, что творится в моём сердце. Оно, точно мешок, всё больше
расширяется, и живут в нём не только мой брат и Флорентиец. Я ещё не могу
уяснить себе, что общего нашёл я между вашими тремя друзьями: Али,
Флорентийцем и сэром Уоми. Но что-то общее есть, какое-то высшее
благородство, какая-то неведомая мне сила... Я даже думаю, что у вас и
Ананды много общего с ними. Не могу ещё взять в толк, почему вы все так
беспредельно со мной милосердны! Защищая брата, который, конечно, достоин
этого, - вы делаете и для меня так много, чего я вовсе не заслужил. И вы,
вот вы, Лоллион, - чем смогу я когда-нибудь отплатить вам?
- Не наград или похвал должен ждать человек, Лёвушка, - ответил И. -
Жизнь наша - лишь ряд причин и следствий; и этому закону подчинена
Вселенная, а не только жизнь человеческая. Но у нас ещё будет много времени,
чтобы говорить об этом. Не хочешь ли сейчас соблюсти долг вежливости и
купить цветов нашим дамам за то, что они так славно потрудились и помогли
нам одеть Жанну и детей?
- Нет, вознаградить их - каковы только что сказали - за доброе дело мне
вовсе не хочется; а вежливость? - возможно, я плохой кавалер. Но мне очень
хочется, всем сердцем хочется - отнести розы Жанне, - это я сделал бы так
радостно, что даже возвращение на пароход мне было бы менее тяжко.
- Прекрасно, вон там я вижу цветочный магазин. Я выполню долг вежливости
по отношению к итальянкам, ты - подари цветы Жанне. Но будь осторожен,
Лёвушка. Ни в одной из тех, кто встречается нам сейчас на пути, ты не должен
видеть женщину как предмет любви; а только друзей, которым мы должны помочь,
если можем. Мы должны хранить в сердце и мыслях такую глубокую чистоту и
целомудрие, как будто бы идём в священный поход. Все наши силы, духовные и
физические, должны быть целиком устремлены только на то дело, которое нам
поручили. Мужайся и на меня не сердись. Бедное, разорённое сердце Жанны
готово привязаться всеми силами к тому, кто выкажет ей сострадание и
внимание. Тебе же предстоит не утешение одной только женщины, а верное
служение задаче, взятой на себя добровольно. Двоиться, желать и брата
спасти, и женщину найти, - тебе сейчас нельзя.
- Мне и в голову не приходило перейти границы самой простой дружбы в моём
поведении с Жанной. Я очень сострадаю ей, готов во всём помочь, - ответил я.
- Но верьте, Лоллион, ни она, ни Хава никогда не могли бы стать героинями
моего романа... И если чем-нибудь я дал вам повод подумать иначе, я согласен
отнести цветы синьорам Гальдони, а вы - за нас обоих - передайте мои Жанне.
Когда мы стали выбирать букеты дамам, я всё же отобрал белые и красные
розы для Жанны, а И. - два букета итальянкам, один из розовых, другой - из
жёлтых роз. Я положил свой букет на пальмовый лист и перевязал его белой и
красной лентами.
На вопрос, почему я выбрал эти цвета, я ответил, что мне неизвестно
значение цветов. Но Али когда-то прислал мне подарок белого цвета - цвета
силы; и красного - цвета любви.
- Теперь я, в свою очередь, хочу послать Жанне привет любви и силы; и
надеюсь, что она не увидит в этом чего-либо предосудительного.
Взяв цветы, мы снова вышли на набережную и отправились прямо на пароход.
И. прошёл к Жанне, а я направился в каюту итальянок и передал розовый
букет дочери и жёлтый - матери. Девушка радостно приняла цветы, и нежный
румянец разлился по её лицу и шее.
Мать ласково улыбнулась и спросила, видел ли я мадам Жанну в новом
туалете. Я ответил, что к ней пошёл мой кузен, так как малютки нуждаются в
его присмотре, а я повидаю всех завтра и уж тогда полюбуюсь туалетами.
Я был так полон новыми впечатлениями, портфель с книгами тянул меня
скорей в каюту, чтобы хоть портрет брата рассмотреть наедине, - а тут
приходилось стоять в толпе разряженных дам и мужчин и принимать участие в
лёгком салопном разговоре. Я воспользовался первым попавшимся предлогом,
быть может, показавшись не слишком учтивым, и поднялся на свою палубу.
Хотелось принять душ, полежать и подумать. Но, очевидно, моим намерениям
сегодня не суждено было сбываться.
Не успел я снять пиджак, как явилась моя нянька - матрос-верзила, подав
мне посылочку и письмо в элегантном длинном конверте. Он интересовался нашим
путешествием на берег, жаловался, что его не пустили со мной в город. Только
я от него отделался, как пришли турки. Я едва успел спрятать посылку и
письмо. Турки рассказывали, что очень весело провели время у родственников,
где узнали, сколько бед принесла буря, из которой счастливо и благополучно
выскочил один только наш пароход. Вышедшие следом за нами два парохода, один
- старый греческий и другой французский, - оба погибли. А в Севастополе буря
свирепствует и поныне, хотя уже с меньшей силой.
Всеми силами я старался быть вежливым; но внутри у меня клокотало
раздражение от невозможности жить так, как хочется, а постоянно зависеть от
светских приличий.
"Неужели, - думал я, - так поразившие меня люди огромной выдержки,
которых я увидел, и едущий со мною И. приобрели своё хорошее воспитание и
выдержку таким же трудным путём?"
Я готов был закричать туркам, чтобы они уходили и дали мне возможность
побыть одному. И тут я услышал голоса И. и капитана с трапа нашей палубы.
Меня поразило лицо И. Я ещё ни разу не видел его таким сияющим. Точно
внутри у него горел какой-то свет, так он лучился радостью.
В моей голове снова промчался вихрь. Тут были и мысли низкие,
недостойные; я подумал, что И. так задержался у Жанны, потому что любит её.
А мне-то говорил! Проскользнули здесь и ревность, и грубая мысль о полной
зависимости от почти незнакомого мне человека. Я почувствовал протест, и
меня охватило раздражение.
Я почти не слышал, о чём говорили вокруг. Ещё раз посмотрел на И., - и
устыдился своего недоброжелательства. Лицо И. всё так же светилось
внутренним огнём, глаза его сверкали, напоминая глаза-звёзды Ананды.
Нет, сказал я себе, он не может
...Поділитися у соцмережах
