Жанр: Эзотерика
Две жизни
...улся я у себя в каюте свежим и бодрым, забыв полностью обо всем и не
соображая, где я. Так лежал я около получаса, пока не начал припоминать, что
же было, и воспринимать окружающее.
Память вернулась ко мне вместе с пережитым ночью. Теперь же сняло солнце.
Я встал, оделся в белый костюм, приготовленный, очевидно, заботливой рукой
И., и собрался отыскать его и поблагодарить за внимание и заботу. Я никак не
мог связать всех событий в одну нить и понять, каким же образом оказался в
каюте.
Мне было стыдно, что я так долго спал, в то время как И.. вероятно, уже
кому-нибудь помогает.
В эту минуту открылась дверь, и мой друг, сияя безукоризненным костюмом и
свежестью, вошел в каюту. Я так обрадовался, словно не видел его целый век,
и бросился ему на шею.
- Слава Богу, наконец-то ты встал, Левушка, - сказал он, улыбаясь. - Я
уже решил было применить пожарную кишку, зная твою любовь к воде.
Оказалось, я спал более суток. Я никак не мог поверить в это, и всё
переспрашивал, который же был час, когда я заснул. И. рассказал, как ему
пришлось перенести меня на руках в каюту и уложить спать голодным.
Есть я сейчас хотел ужасно; но ждать мне не пришлось, так как в дверях
появился сияющий верзила и сказал, что завтрак подан.
Он, улыбаясь во весь рот, подал мне записку, тихонько шепнув, что это из
каюты 1 А, записку передала красивая дама и очень просила зайти к ней.
Я смутился. Это была первая записка от женщины, которую мне так
таинственно передавали. Я прекрасно знал, что в записке этой не может быть
ничего такого, чего бы я не мог прочесть даже первому встречному. И я злился
на свою неопытность, неуменье владеть собой и вести себя так, как подобает
воспитанному человеку, а не краснеть, как мальчишка.
Снова маленькое словечко "такт", которое буря выбила из моей головы,
мелькнуло в моём сознании. Я вздохнул и приветствовал его как далёкую и
недостижимую мечту.
Ухмылка матроса, почёсывавшего свой подбородок и лукаво поглядывавшего на
меня, была довольно комична. Казалось, он одно только и думал: "Ишь,
отхватил лакомый кусочек, и когда успел?"
Всегда чувствительный к юмору, я залился смехом, услышал, что прыснул и
матрос: смеялся с нами И., прочитывая на моём лице все промелькнувшие в моей
голове мысли, что он так великолепно умел делать. Моя физиономия в сочетании
с комичной фигурой матроса рассмешила бы и самого сурового человека. У И.
был вид лукавого заговорщика, и поблескивал он глазами не хуже желтоглазого
капитана.
Я положил записку в карман и заявил, что умру с голоду, если меня не
накормят тотчас же. И крайне был поражён, узнав, что уже два часа пополудни.
Мы сели за стол. Я ел всё, что мне подставляли, а И.. смеясь, уверял, что
впервые в жизни кормит тигра.
К нам подошёл капитан. Радостно поздоровавшись, он заявил, что никогда
ещё не видел человека, который хохотал бы во всю мочь в момент, когда со
всех сторон подступает смерть.
- Я создам новую морскую легенду, - сказал он. - Есть легенда о Летучем
голландце; легенда страшная о вестнике гибели для моряков. Есть легенда
благая: о Белых братьях, несущих спасение гибнущим судам. Но легенды о
весёлом русском, смеющемся во весь рот в минуты грозной опасности и
энергично раздающем пилюли, ещё никто не придумал. Я расскажу в рапорте о
помощи, которую вы с братом оказали нам в эту ночь. О вас, мой молодой
герой, я поведаю особо, потому что такое дерзновенное бесстрашие -
незаурядное явление.
Я сидел весь красный и вконец расстроенный. Я хотел сказать капитану, как
сильно он ошибается, ведь я просто шёл на помочах у И., которому был скорее
обузой, чем помощью. Но И., незаметно сжав мне руку, ответил капитану, что
мы очень благодарны за столь высокую оценку наших ночных подвигов. И
напомнил, что турки не менее нашего трудились в прошлую ночь.
- О да, - ответил капитан. - О них, конечно же, я не забуду. Они тоже
проявили самоотверженность. Но находиться внутри парохода или провести ночь
на палубе, где тебя ежеминутно может смыть волна, - огромная разница. Вы
далеко пойдёте, юноша, - снова обратился он ко мне. - Я могу составить вам
протекцию в Англии, если вы вдруг решите переменить карьеру и сделаться
моряком. С таким даром храбрости вы станете очень скоро капитаном. Ведь вам
теперь всюду будет сопутствовать слава неустрашимого. А это - залог большой
морской карьеры.
Поблескивая своими жёлтыми кошачьими глазами, он протянул мне бокал
шампанского. Я не мог не принять бокал, рискуя показаться неучтивым. Затем
капитан подал бокал И. и провозгласил тост за здоровье храбрых. Мы
чокнулись; он осушил бокал с шампанским единым духом, хотел было налить ещё,
но его отозвали по какому-то экстренному делу.
Взглянув на И., я увидел, что у него тоже нет желания пить шампанское в
такую жару. Не сговариваясь, мы протянули наши бокалы матросуверзиле,
принёсшему мороженое. Я не успел даже как следует взять своё блюдечко, как
оба бокала были пусты. И. велел ему отнести серебряное ведёрко с шампанским
в каюту капитана, а мне сказал:
- Надо пойти к нашим друзьям, если они сами сейчас не поднимутся. Оба
несколько раз заходили сюда справляться о твоём здоровье. Да и по отношению
к даме постарайся быть вежливым. Прочти же записку, - прибавил он, улыбаясь.
Я только успел опустить руку в карман, как послышались голоса, - и к
нашему столу подошли турки.
Оба они радовались, что буря не повредила моему здоровью. Старший
приподнял феску на голове сына, и я увидел, что большой кусок его головы
выбрит и наложена повязка, заклеенная белой марлей: он ударился головой о
балку, когда волна подбросила пароход. Повязку, как оказалось, накладывал
И.; и мазь была такой целебной, что сегодня при перевязке рану можно было
уже заклеить.
Турки пробыли с нами недолго и пошли завтракать вниз, в общую столовую.
Наконец, я достал письмо и разорвал конверт.
ГЛАВА XIII
НЕЗНАКОМКА ИЗ КАЮТЫ 1 А
Письмо было адресовано "Господину младшему доктору". Оно носило такое же
обращение и было написано по-французски.
"Мне очень совестно беспокоить вас, господин младший доктор. Но девочка
моя меня крайне волнует; да и маленький что-то уж очень много плачет. Я
вполне понимаю, что моё обращение к Вам не совсем деликатно. Но, Боже мой,
Боже, - у меня нет во всём мире ни единого сердца, к которому бы я могла
обратиться в эту минуту. Я еду к дяде, от которого уже полгода не имею
известий. Я даже не уверена, жив ли он? Что ждёт меня в чужом городе? Без
знания языка, без уменья что-либо делать, кроме дамских шляп. Я гоню от себя
печальные мысли; хочу быть храброй; хочу мужаться ради детей, как мне велел
господин старший доктор. О Вашей храбрости говорит сейчас весь пароход.
Заступитесь за меня. В каюте, рядом со мной, поместилась важная, старая
русская княгиня. Она возмущается, что кто-то смел поместить в лучшую каюту
меня, - "нищенку из 4-го класса", и требует, чтобы врач нас выкинул. Я не
смею беспокоить господина старшего доктора или капитана. Но умоляю Вас,
защитите нас. Упросите важную княгиню позволить нам ехать и дальше в нашей
каюте. Мы ведь никуда не выходим; у нас всё, даже ванная, отдельное, и мы
ничем не тревожим покой важной княгини. С великой надеждой, что Ваше юное
сердце будет тронуто моей мольбой, остаюсь навсегда благодарная Вам Жанна
Моранье".
Я старался читать спокойно это наивное и трогательное письмо; но раза два
мой голос дрогнул, а лицо бедняжки Жанны с бегущими по щекам слезами так и
стояло передо мной.
Я посмотрел на И. и увидел знакомую суровую складку на лбу, которую
замечал не раз, когда И. на что-либо решался.
- Этот дуралей, наш верзила, вероятно, протаскал письмо целый день,
скрывая его от меня и сочтя любовным, - задумчиво сказал он. - Пойдём сейчас
же; разыщем капитана, и ты переведёшь ему это письмо. Захвати аптечки;
обойдем заодно и весь пароход.
Мы повесили через плечо аптечки и отправились искать капитана. Мы нашли
его в судовой канцелярии и рассказали, в чём дело. Я видел, как у него
сверкнули глаза и передёрнулись губы. Но он сказал только:
- Ещё десять минут, - и я иду с вами.
Он указал на кожаный диванчик рядом с собой и продолжал слушать доклады
подчинённых о том, что сделано "согласно его распоряжениям" - для починки
судна и помощи пассажирам.
Ровно через десять минут - точно, ясно, не роняя ни одного лишнего слова,
- он отпустил всех и вышел с нами в лазаретное отделение первого класса.
Мы поднялись по уже знакомой мне узкой винтовой лестнице и вышли прямо к
дверям каюты 1 А.
В коридоре столпился народ; слышались спокойный и твёрдый голос врача,
кому-то возражавшего, и визгливый женский голос, говоривший на
отвратительном английском языке:
- Ну, если вы не желаете её отсюда убрать, то я это сделаю сама. Я не
желаю, чтобы рядом со мной ехала какая-то нищая тварь. Вы обязаны делать
все, чтобы не волновать пассажиров, заплативших за проезд такие огромные
деньги.
- Я повторяю, что таково распоряжение капитана, а на пароходе он царь и
бог, а не я. Кроме того, это не тварь, - и я очень удивлен вашей
малокультурной манере выражаться, - а премилая и прехорошенькая женщина. И
за проезд в этой каюте она уже всё сполна уплатила; вы же, - под предлогом
продолжающегося расстройства нервов, - не заплатили ещё ничего, - снова
раздался спокойный голос врача.
- Да как вы смеете со мной так разговаривать? Вы грубый человек. Я не
стану ждать, пока вы соблаговолите убрать отсюда столь приглянувшуюся вам
девку. Вы хотите удобно устроиться и иметь развлечение за казённый счёт. Я
сама выгоню её, - визгливо кричала княгиня. Доктор вспылил:
- Это Бог знает что! Вы говорите не как аристократка, а...! Туг капитан
выступил вперёд и стал спиной к двери каюты 1 А, к которой подошла старая
грузная женщина, раскрашенная, как кукла, в золотистом завитом парике, в
нарядном сером шёлковом платье, увешанная золотыми цепочками с лорнетом,
медальоном и часами. Толстые пальцы её жирных рук были унизаны драгоценными
кольцами.
Эта молодящаяся старуха была тем отвратительнее, что самостоятельно
держаться на своих ногах не могла. С одной стороны ей помогал молодой еще
человек в элегантном костюме, с очень печальной физиономией; с другой, кроме
палки, на которую та опиралась, старуху поддерживала горничная в синем
платье и элегантном белом переднике, с белой наколкой на голове.
Не зная капитана в лицо и увидев морского офицера с двумя молодыми людьми
у дверей той каюты, куда она так хотела пройти, она ещё пронзительнее
взвизгнула и, грозно стуча палкой об пол, закричала:
- Я буду жаловаться капитану. Это что за дежурство перед дверью
развратной твари? У меня молодой муж; здесь слишком много молодых девушек.
Это разврат! Сейчас же уходите. Я сама распоряжусь убрать эту...
Она не договорила, её перебил капитан. Он вежливо поднёс руку к фуражке и
сказал:
- Будьте любезны предъявить ваш билет на право проезда в каюте 2
лазарета, которую, как я вижу, вы занимаете. Я капитан.
Он свистнул особым способом, и вбежали два дюжих матроса.
- Очистить коридор от посторонних, - приказал капитан. Приказание,
отданное металлическим голосом, было незамедлительно выполнено. Толпа
любопытных мгновенно исчезла, остались только старуха со своими спутниками,
врач, сестра милосердия и мы. Старуха нагло смотрела на капитана маленькими
злыми глазками, очевидно считая себя столь важной персоной, перед которой
все должны падать ниц.
- Вы, должно быть, не знаете, кто я, - всё также визгливо и заносчиво
сказала она.
- Я знаю, что вы путешествуете на вверенном мне пароходе и занимаете
каюту первого класса номер 25. Когда вы садились на пароход, вы читали
правила, которые гласят, что во время пути все пассажиры, наравне с
командой, подчиняются капитану. Также были расклеены объявления о том, что
на пароходе имеется лазарет за особую плату. Вы едете здесь. Предъявите ваш
добавочный билет, - ответил ей капитан.
Старуха гордо вскинула голову, заявив, что не о билете должна идти речь,
а об особе в соседней с нею каюте.
- В лучшей каюте, со всеми отдельными удобствами, доктор разместил свою
приятельницу, откопав её в трюме. Я, светлейшая княгиня, требую немедленного
удаления её в первоначальное помещение, как раз ей соответствующее, -
повышенным тоном говорила старуха на своём отвратительном английском.
- Понимаете ли вы, о чём я вас спрашиваю, сударыня? Я у вас спрашиваю
билет на право проезда здесь, в этой каюте. Если вы его не предъявите сейчас
же, будете незамедлительно водворены в свою каюту и, кроме того, заплатите
тройной штраф за безбилетный проезд в лазарете.
Голос капитана, а особенно угроза штрафа, очевидно, затронули самую
чувствительную струну жадной старухи. Она вся побагровела, затрясла головой,
что-то хотела сказать, но задохнулась от злости и только хрипло кашляла.
- Кроме того, нарушение правил и распоряжений капитана, оспаривание его
приказаний расцениваются как бунт на корабле. Ещё одно запальчивое слово,
ещё один стук палкой, нарушающий покой больных, вы себе позволите, - и я
велю этим молодцам посадить вас в карцер.
Теперь и сама старуха струсила, не говоря о её молодом муже, который,
очевидно, был убит, оказавшись в центре разыгравшегося скандала, и не мог не
понимать, что поведение его жены позорно.
Капитан приказал открыть дверь каюты номер 2, где обосновалась княгиня.
Картина, представившаяся нашим глазам, заставила меня покатиться с хохоту.
На самом видном месте валялись широченные дамские панталоны, постели были
разрыты, будто на них катались и кувыркались. Всюду, на столах, стульях, на
полу, были раскиданы принадлежности мужского и дамского туалета, вплоть до
самых интимных.
- Что это за цыганский табор? - вскричал капитан. - Сестра, как могли вы
допустить нечто подобное на пароходе, притом в лазарете?
Сестра, пожилая англичанка, полная сознания собственного достоинства,
отвечала, что входила в каюту три раза, дважды посылала сюда убирать
коридорную прислугу, но что через час всё снова принимало вид погрома.
На новый свисток капитана явился младший офицер, получивший приказание
водворить княгиню в её каюту, взыскать с неё тройной штраф за две лазаретные
койки, а также немедленно помыть каюту.
- Я буду жаловаться вашему начальству, - прохрипела старуха.
- А я пожалуюсь ещё и русским властям. И расскажу великому князю
Владимиру, который сядет к нам в следующем порту, о вашем поведении.
Тут к старухе подошёл младший офицер и предложил ей следовать за ним в
первый класс. В бессилье она сорвала злобу на своём супруге и горничной,
обозвав их ослами и идиотами, не умеющими поддержать её, когда следует.
Похожая на чудовище из дантова ада, с трясущейся головой, хрипло кашляя,
старуха скрылась в коридоре, сопровождаемая своими спутниками.
Капитан простился с нами, попросив от его имени уверить госпожу Жанну
Моранье, что на его судне она в полной безопасности, под охраной английских
законов. Он просил нас также ещё раз обойти пассажиров четвёртого и третьего
классов, потому что вечером, после обеда, их снова разместят на прежних
местах, помыв как следует весь пароход.
Мы постучали в каюту 1 А. Мелодичный женский голос ответил нам
пофранцузски: "Войдите", и мне показалось, что в голосе этом слышатся слезы.
Когда мы вошли в каюту, то первое, в чём мне пришлось убедиться, были
действительно слезы, лившиеся по щекам Жанны; дети прижимались к ней,
обхватив её шею ручонками.
Они сидели, забившись в угол дивана, и владел ими такой страх, такое
отчаяние, что я остановился, как вкопанный, превратившись сразу в
"Лёвушку-лови ворон".
И. подтолкнул меня и шепнул, чтобы я взял девочку на руки и успокоил
мать.
Убедившись, что мы являемся посланцами привета и радости, Жанна не раз
переспрашивала, неужели и до самого Константинополя она доедет с детьми в
этой каюте? Счастью её не было предела. Она так смотрела на И., как смотрят
на иконы, когда молятся. Ко мне она обращалась, как к брату, который может
защитить здесь, на земле.
Девочка повисла на мне и не слушала никаких резонов матери, уговаривавшей
её сойти с моих колен. Она целовала меня, гладила волосы, жалея, что они
такие короткие, говорила, что я ей снился во сне и что она больше не
расстанется со мною, что я её чудный родной дядя, что она так и знала, что
добрая фея обязательно меня им пошлёт. Вскоре и крепыш перекочевал ко мне; и
началась возня, в которой я не без удовольствия участвовал, подзадоривая
малюток ко всяким фокусам.
Мать, вначале старавшаяся унять детей, теперь весело смеялась и,
повидимому, не прочь была бы принять участие в нашей возне. Но присутствие
иконы - И. настраивало её на более серьёзный лад.
И. расспросил, что ели дети и она. Оказалось, что после утреннего
завтрака поесть им не удалось, так как соседка бушевала уже давно, они
умирали от страха, и мы застали самый финал этой трагикомедии. Если она
хочет, сказал И., чтобы здоровье её самой и детей восстановилось до
Константинополя, им всем следует поесть и хорошенько выспаться. И. полагал,
что у девочки хоть и в лёгкой степени, но всё же перемежающаяся лихорадка,
что сегодня она здорова, но завтра должен снова наступить пароксизм. У
матери расширились от ужаса глаза. И. успокоил её, сказав, что даст ей
капель и что им всем надо проводить почти весь день на палубе, лёжа в
креслах, тогда они оправятся от истощения.
Он попросил Жанну сейчас же распорядиться о еде и добавил, что мы обойдём
пароход и вернёмся через часа два. Тогда они все получат лекарство, и мы
побеседуем.
Мы вышли, попросив сестру получше накормить мать и детей. Очевидно, это
была добрая женщина; дети потянулись к ней, и мы ушли успокоенные.
Не успели мы пройти и нескольких шагов, как нас встретил врач, прося
зайти в первый класс к той девушке, которую мы так хорошо вылечили.
- Дочь и мать, проспав всю бурю, сейчас свежи, как розы. Они жаждут
видеть врача, чтобы поблагодарить его за помощь, - сказал судовой доктор.
Мы пошли за ним и увидели в каюте двух брюнеток, очень элегантно одетых;
они сидели в креслах за чтением книг, ничем не напоминая те растрёпанные
фигуры, которые видели мы в страшную ночь бури.
Когда судовой врач представил нас, старшая протянула обе руки И.,
сердечно благодаря его за спасение. Она быстро сыпала словами, со
свойственной итальянцам экспансивностью, и я половины не понимал из того,
что она говорила.
Молодая девушка не была хороша собою, но её огромные чёрные глаза были
так кротки и добры, что стоили любой классической красоты. Она тоже
протянула каждому из нас обе руки и просила позволить ей чем-либо
отблагодарить нас.
И. ответил, что лично нам ничего не надо, но если они желают принять
участие в добром деле, мы не откажемся от их помощи. Обе дамы выразили
горячее желание сделать всё, что необходимо; И. рассказал им о бедной
француженке-вдове с двумя детьми, которую капитан спас от мук, укрыв с
больными детьми в лазарете.
Обе женщины были глубоко тронуты судьбой бедной вдовы и потянулись за
деньгами. Но И. сказал, что денег ей достанут, а вот одежды и белья у
бедняжки нет.
- О, это дело самое простое, - сказала младшая. - Обе мы умеем хорошо
шить; тряпок у нас много, мы оденем их преотлично. Вы только познакомьте нас
со своею приятельницей, а остальное предоставьте нам.
И. предостерёг их, что бедняжка запугана. Вкратце он рассказал им о
возмутительной выходке старой княгини. До слез негодовали женщины, отвечая
И., что не все же дамы думают и чувствуют, как мегеры.
Мы условились, что позже зайдём за ними и проводим к Жанне.
На прощанье И. велел достать чёрную коробочку Али, разделил пилюлю на
восемь частей, развёл в воде одну порцию и дал девушке выпить, посоветовав
ей полежать до нашего возвращения.
Мы спустились в третий класс. Здесь было уже всё прибрано, нигде и следов
бури: но люди казались обессиленными вконец. Однако, приняв наших капель,
стали вставать, потягиваться и выходить на палубу. Так мы постепенно
добрались до первого класса, где разбушевавшаяся ещё в лазарете княгиня так
грубо срывала своё бессильное бешенство на муже и горничной, что соседи по
каюте возмутились. Слово за слово, разгорелся скандал, в самый разгар
которого мы вошли. Увидев нас, старуха тотчас скрылась в свою каюту, под
общий смех.
К нам подошёл какой-то пожилой человек, очевидно очень тяжело перенёсший
бурю; весь жёлтый, с мешками под глазами, он просил навестить его дочь и
внука, состояние которых внушало ему большие опасения.
Мы прошли с ним в каюту и увидели в постели бледную женщину с длинными
русыми косами и мальчика лет восьми; казалось, он тяжело болен.
Пожилой человек обратился к дочери по-гречески; она открыла глаза,
поглядела на И., склонившегося к ней, и сказала ему тоже по-гречески:
- Мне не пережить этого ужасного путешествия. Не обращайте на меня
внимания. Спасите, если можете, сына и отца. Я не могу думать без ужаса, что
будет с ними, если я умру, - и слезы полились из её глаз.
И. велел мне капнуть в рюмку капель из тёмного пузырька и сказал:
- Вы будете завтра совершенно здоровы. У вас был сердечный припадок; но
буря утихла, припадок прошёл и больше не повторится. Выпейте эти капли,
повернитесь на правый бок и засните. Завтра будете полны сил и начнёте
ухаживать за своими близкими. А сегодня мы сделаем это за вас.
Он приподнял её античную голову и влил ей в рот капель. Затем помог ей
повернуться, накрыл одеялом и подошёл к мальчику.
Мальчик был так слаб, что с трудом открыл глаза; он, казалось, ничего не
понимал. И. долго держал его тоненькую ручку в своей, прислушиваясь к
дыханию, и наконец спросил:
- Он давно в таком состоянии?
- Да, - ответил старик. - Судовой врач уже несколько раз давал ему разные
лекарства, но ему всё хуже. С самого начала бури ребёнок впал в состояние
полуобморока, оно не проходит. Неужели он должен умереть?
И у старика задрожал голос, он отвернулся от нас, закрыв лицо руками.
- Нет, до смерти ещё далеко. Но почему вы не закалили его? Он хил и слаб
не потому, что болен, а потому что вы изнежили его. Если хотите, чтобы ваш
внук жил, - держите его на свежем воздухе, научите верховой езде, гребле,
гимнастике, плаванью. Ведь вы губите ребёнка, - сказал И.
- Да-да, вы правы, доктор. Но мы так несчастливы, мы сразу потеряли всех
своих близких, и теперь трясёмся друг над другом, - всё с той же горечью
отвечал старик.
- Если вы будете таким способом и дальше оберегать друг друга, - вы все
умрёте очень скоро. Вам надо начать новую жизнь. Если вы согласны следовать
моему методу, - я отвечаю за жизнь мальчика и начну его лечить. Если
выполнять моих предписаний не будете, - я не стану и начинать, - продолжал
И.
- Я отвечаю вам головой, что всё будет выполнено в точности, - прервал
его старик.
- Ну, тогда начнём.
И. сбросил с мальчика одеяло, стянул с его худеньких ног тёплые чулки,
снял фуфайку и потребовал другую сорочку. А мне велел растворить в половине
стакана воды кусочек пилюли из зелёной коробочки Флорентийца и ещё меньшую
часть пилюли из чёрной коробочки Али. Когда лекарство смешалось, вода в
стакане точно закипела и стала совершенно красной.
И. взял у меня стакан, капнул туда ещё из каких-то особых трёх пузырьков
и стал давать мальчику лекарство крошечной ложечкой. Я думал, что мальчик ни
за что не сможет проглотить ни капли. Но последний глоток он даже допил из
стакана.
Я осторожно опустил ребенка на подушку. И. велел мне достать самый
большой флакон, вымыл руки, и я последовал его примеру. Затем он велел мне
вытянуть руку мальчика и держать её ладонью вверх, а сам стал массировать
жидкостью из флакона от ладони до плеча, каждый раз крепко растирая ладонь.
Рука, прежде совершенно белая, стала розовой, а затем покраснела. То же
самое он проделал с другой рукой, потом с ногами и растёр наконец всё тело.
Жидкостью из другого флакона он смазал мальчику виски, за ушами и темя.
Мальчик внезапно открыл глаза и сказал, что очень хочет есть. Немедленно,
по совету И., дедушка позвонил и приказал принести горячего шоколада и
белого хлеба.
Пока лакей ходил за шоколадом, И. дал капель старику и посоветовал поесть
самому. Сначала старик отказывался, говоря, что от качки есть не может; но
когда мальчику принесли еду, сказал, что шоколад он, пожалуй, выпил бы.
И. посоветовал ему поесть манной каши и выпить кофе, потому что сейчас
шоколад ему вреден.
Всё это время И. не сводил глаз с мальчика, наблюдая за ним. Он
спрашивал, не холодно ли ему; и мальчик отвечал, что у него всё тело горит,
что ему ещё никогда не было так тепло. На вопрос, не болит ли у него
что-нибудь, мальчик сказал, что у него в голове сидел винт и очень больно
резал лоб и глаза; но что сейчас доктор, верно, винт вынул.
И. дал ему ещё каких-то капель и попросил заснуть, мальчик охотно
согласился и, действительно, через десять минут уже спал, ровно и спокойно
дыша.
- Ну, теперь ваша очередь, - сказал И., подавая лекарство старику.
Тот беспрекословно повиновался; затем И. попросил его лечь и сказал, что
...Поділитися у соцмережах
