Жанр: Учеба

Краткое содержание произведений русской литературы (сборник 1)

сторінка №8

вается фигура иного ряда - начальника режима Волкова (явно "говорящая"
фамилия), рег­ламентирующего жизнь заключенных и как бы символизирующего
бес­пощадный коммунистический режим.

Во-вторых, детальнейшая картина лагерного быта и труда. Жизнь в лагере остается
жизнью со своими видимыми и невидимыми страстями и тончайшими переживаниями. В
основном они связаны с проблемой добывания еды. Кормят мало и плохо жуткой
баландой с мерзлой капу­стой и мелкой рыбой. Своего рода искусство жизни в
лагере состоит в том, чтобы достать себе лишнюю пайку хлеба и лишнюю миску
балан­ды, а если повезет - немного табаку. Ради этого приходится идти на
величайшие хитрости, выслуживаясь перед "авторитетами" вроде Цеза­ря и других.
При этом важно сохранить свое человеческое достоинство, не стать "опустившимся"
попрошайкой, как, например, Фетюков (впрочем, таких в лагере мало). Это важно не
из высоких даже сообра­жений, но по необходимости: "опустившийся" человек теряет
волю к жизни и обязательно погибает. Таким образом, вопрос о сохранении в себе
образа человеческого становится вопросом выживания. Второй жизненно важный
вопрос - отношение к подневольному труду. Заклю­ченные, особенно зимой, работают
в охотку, чуть ли не соревнуясь друг с другом и бригада с бригадой, для того
чтобы не замерзнуть и свое­образно "сократить" время от ночлега до ночлега, от
кормежки до кормежки. На этом стимуле и построена страшная система
коллек­тивного труда. Но она тем не менее не до конца истребляет в людях
естественную радость физического труда: сцена строительства дома бригадой, где
работает Шухов, - одна из самых вдохновенных в по­вести. Умение "правильно"
работать (не перенапрягаясь, но и не от­лынивая), как и умение добывать себе
лишние пайки, тоже высокое искусство. Как и умение спрятать от глаз охранников
подвернувший­ся кусок пилы, из которого лагерные умельцы делают миниатюрные
ножички для обмена на еду, табак, теплые вещи... В отношении к ох­ранникам,
постоянно проводящим "шмоны", Шухов и остальные за­ключенные находятся в
положении диких зверей: они должны быть хитрее и ловчее вооруженных людей,
обладающих правом их наказать и даже застрелить за отступление от лагерного
режима. Обмануть ох­ранников и лагерное начальство - это тоже высокое искусство.

Тот день, о котором повествует герой, был, по его собственному мнению, удачен -
"в карцер не посадили, на Соцгородок (работа зимой в голом поле. - П. Б.)
бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу (получил лишнюю порцию. - П. Б.),
бригадир хорошо закрыл процентовку (система оценки лагерного труда. - П. Б.),
стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал ве­чером у
Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.

Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.

Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят
три.

Из-за високосных годов - три дня лишних набавлялось...".

В конце повести дается краткий словарь блатных выражений и специфических
лагерных терминов и аббревиатур, которые встреча­ются в тексте.

Матренин двор.

Рассказ (1959, опубл. 1963)

Летом 1956 г. на сто восемьдесят четвертом километре от Москвы по
железнодорожной ветке на Муром и Казань сходит пассажир. Это - рассказчик,
судьба которого напоминает судьбу самого Солженицына (воевал, но с фронта
"задержался с возвратом годиков на десять", то есть отсидел в лагере, о чем
говорит еще и то, что, когда рассказчик устраивался на работу, каждую букву в
его документа "перещупали"). Он мечтает работать учителем в глубине России,
по­дальше от городской цивилизации. Но жить в деревне с чудесным на­званием
Высокое Поле не получилось, поскольку там не пекли хлеба и не торговали ничем
съестным. И тогда он переводится в поселок с чудо­вищным для его слуха названием
Торфопродукт. Впрочем, оказы­вается, что "не все вокруг торфоразработки" и есть
еще и деревни с названиями Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, Шестимирово...

Это примиряет рассказчика со своей долей, ибо обещает ему "кондовую Россию". В
одной из деревень под названием Тальново он и поселяется. Хозяйку избы, в
которой квартирует рассказчик, зовут Матрена Игнатьевна Григорьева или просто
Матрена.

Судьба Матрены, о которой она не сразу, не считая ее интересной для
"культурного" человека, иногда по вечерам рассказывает посто­яльцу, завораживает
и в то же время ошеломляет его. Он видит в ее судьбе особый смысл, которого не
замечают односельчане и родствен­ники Матрены. Муж пропал без вести в начале
войны. Он любил Матрену и не бил ее, как деревенские мужья своих жен. Но едва ли
сама Матрена любила его. Она должна была выйти замуж за старше­го брата мужа -
Фаддея. Однако тот ушел на фронт в первую миро­вую войну и пропал. Матрена ждала
его, но в конце концов по настоянию семьи Фаддея вышла замуж за младшего брата -
Ефима. И вот внезапно вернулся Фаддей, бывший в венгерском плену. По его словам,
он не зарубил топором Матрену и ее мужа только потому, что Ефим - брат ему.

Фаддей так любил Матрену, что новую невесту себе подыскал с тем же именем.
"Вторая Матрена" родила Фаддею шестерых детей, а вот у "первой Матрены" все дети
от Ефима (тоже шестеро) умирали, не прожив и трех месяцев. Вся деревня решила,
что Матрена - "порченая", и она сама поверила в это. Тогда она взяла на
воспитание дочку "второй Матрены" - Киру, воспитывала ее десять лет, пока та не
вышла замуж и не уехала в поселок Черусти.

Матрена всю жизнь жила как бы не для себя. Она постоянно ра­ботает на кого-то:
на колхоз, на соседей, выполняя при этом "мужиц­кую" работу, и никогда не просит
за нее денег. В Матрене есть огромная внутренняя сила. Например, она способна
остановить на бегу несущуюся лошадь, которую не могут остановить мужчины.

Постепенно рассказчик понимает, что именно на таких, как Мат­рена, отдающих себя
другим без остатка, и держится еще вся деревня и вся русская земля. Но едва ли
его радует это открытие. Если Россия держится только на самоотверженных
старухах, что же будет с ней дальше?

Отсюда - нелепо-трагический конец рассказа. Матрена погибает, помогая Фаддею с
сыновьями перетаскивать через железную дорогу на санях часть собственной избы,
завешанной Кире. Фаддей не поже­лал дожидаться смерти Матрены и решил забрать
наследство для мо­лодых при ее жизни. Тем самым он невольно спровоцировал ее
ги­бель. Когда родственники хоронят Матрену, они плачут, скорее, по обязанности,
чем от души, и думают только об окончательном разде­ле Матрениного имущества.

Фаддей даже не приходит на поминки.

В круге первом.

Роман (1955-1968)

Двадцать четвертого декабря 1949 г. в пятом часу вечера государст­венный
советник второго ранга Иннокентий Володин почти бегом сбежал с лестницы
Министерства иностранных дел, выскочил на улицу, взял такси, промчался по
центральным московским улицам, вышел на Арбате, зашел в телефонную будку у
кинотеатра "Художе­ственный" и набрал номер американского посольства. Выпускник
Высшей дипшколы, способный молодой человек, сын известного отца, погибшего в
гражданскую войну (отец был из тех, что разгонял Учре­дительное собрание), зять
прокурора по спецделам, Володин принад­лежал к высшим слоям советского общества.
Однако природная порядочность, помноженная на знания и интеллект, не позволяла
Иннокентию полностью мириться с порядком, существующим на одной шестой части
суши.

Окончательно открыла ему глаза поездка в деревню, к дяде, кото­рый рассказал
Иннокентию и о том, какие насилия над здравым смыслом и человечностью позволяло
себе государство рабочих и крес­тьян, и о том, что, по существу, насилием было и
сожительство отца Иннокентия с его матерью, барышней из хорошей семьи. В
разгово­ре с дядей Иннокентий обсуждал и проблему атомной бомбы: как страшно,
если она появится у СССР.

Спустя некоторое время Иннокентий узнал, что советская развед­ка украла у
американских ученых чертежи атомной бомбы и что на днях эти чертежи будут
переданы агенту Георгию Ковалю. Именно об этом Володин пытался сообщить по
телефону в американское по­сольство. Насколько ему поверили и насколько его
звонок помог делу мира, Иннокентий, увы, не узнал.

Звонок, разумеется, был записан советскими спецслужбами и про­извел эффект
именно что разорвавшейся бомбы. Государственная из­мена! Страшно докладывать
Сталину (занятому в эти дни важной работой об основах языкознания) о
государственной измене, но еще страшнее докладывать именно сейчас. Опасно
произносить при Ста­лине само слово "телефон". Дело в том, что еще в январе
прошлого года Сталин поручил разработать особую телефонную связь: особо
ка­чественную, чтобы было слышно, как будто люди говорят в одной комнате, и
особо надежную, чтобы ее нельзя было подслушать. Работу поручили подмосковному
научному спецобъекту, но задание оказалось сложным, все сроки прошли, а дело
двигается еле-еле.

И очень некстати возник еще этот коварный звонок в чужое по­сольство. Арестовали
четырех подозреваемых у метро "Сокольники", но всем ясно, что они тут совсем ни
при чем. Круг подозреваемых в МИДе невелик - пять-семь человек, но всех
арестовать нельзя. Как благоразумно сказал заместитель Абакумова Рюмин: "Это
министер­ство - не Пищепром". Нужно опознать голос звонившего. Возника­ет идея
эту задачу поручить тому же подмосковному спецобъекту.

Объект Марфино - так называемая шарашка. Род тюрьмы, в ко­торой собран со всех
островков ГУЛАГа цвет науки и инженерии для решения важных и секретных
технических и научных задач. Шараш­ки удобны всем. Государству. На воле нельзя
собрать в одной группе двух больших ученых: начинается борьба за славу и
Сталинскую пре­мию. А здесь слава и деньги никому не грозят, одному полстакана
сметаны и другому полстакана сметаны. Все работают. Выгодно и уче­ным: избежать
лагерей в Стране Советов очень трудно, а шарашка - лучшая из тюрем, первый и
самый мягкий круг ада, почти рай: тепло, хорошо кормят, не надо работать на
страшных каторгах. Кроме того, мужчины, надежно оторванные от семей, от всего
мира, от каких бы то ни было судьбостроительных проблем, могут преда­ваться
свободным или относительно свободным диалогам. Дух муж­ской дружбы и философии
парит под парусным сводом потолка. Может быть, это и есть то блаженство, которое
тщетно пытались оп­ределить все философы древности.


Филолог-германист Лев Григорьевич Рубин был на фронте майо­ром "отдела по
разложению войск противника". Из лагерей военно­пленных он выбирал тех, кто был
согласен вернуться домой, чтобы сотрудничать с русскими. Рубин не только воевал
с Германией, не только знал Германию, но и любил Германию. После январского
на­ступления 1945-го он позволил себе усомниться в лозунге "кровь за кровь и
смерть за смерть" и оказался за решеткой. Судьба привела его в шарашку. Личная
трагедия не сломила веры Рубина в будущее торжество коммунистической идеи и в
гениальность ленинского про­екта. Прекрасно и глубоко образованный человек,
Рубин и в заточе­нии продолжал считать, что красное дело побеждает, а невинные
люди в тюрьме - только неизбежный побочный эффект великого ис­торического
движения. Именно на эту тему Рубин вел тяжелые споры с товарищами по шарашке. И
оставался верен себе. В частнос­ти, продолжал готовить для ЦК "Проект о создании
гражданских храмов", отдаленного аналога церквей. Здесь предполагались
служите­ли в белоснежных одеждах, здесь граждане страны должны были да­вать
присягу о верности партии, Отчизне, родителям. Рубин подробно писал: из расчета
на какую территориальную единицу строятся храмы, какие именно даты отмечаются
там, продолжительность от­дельных обрядов. Он не гнался за славой. Понимая, что
ЦК может оказаться не с руки принимать идею от политзаключенного, он
пред­полагал, что проект подпишет кто-нибудь из вольных фронтовых дру­зей.
Главное - идея.

В шарашке Рубин занимается "звуковидами", проблемой поисков индивидуальных
особенностей речи, запечатленной графическим обра­зом. Именно Рубину и
предлагают сличать голоса подозреваемых в измене с голосом человека,
совершившего предательский звонок. Ру­бин берется за задание с огромным
энтузиазмом. Во-первых, он пре­исполнен ненавистью к человеку, который хотел
помешать Родине завладеть самым совершенным оружием. Во-вторых, эти
исследова­ния могут стать началом новой науки с огромными перспективами: любой
преступный разговор записывается, сличается, и злоумышлен­ник без колебаний
изловлен, как вор, оставивший отпечатки пальцев на дверце сейфа. Для Рубина
сотрудничать с властями в таком де­ле - долг и высшая нравственность.

Проблему такого сотрудничества решают для себя и многие дру­гие узники шарашки.
Илларион Павлович Герасимович сел "за вреди­тельство" в 30-м г., когда сажали
всех инженеров. В 35-м г. вышел, к нему на Амур приехала невеста Наташа и стала
его женой. Долго они не решались вернуться в Ленинград, но решились - в июне
сорок первого. Илларион стал могильщиком и выжил за счет чужих смер­тей. Еще до
окончания блокады его посадили за намерение изменить Родине. Теперь, на одном из
свиданий, Наташа взмолилась, чтобы Герасимович нашел возможность добиться
зачетов, выполнить какое-ни­будь сверхважное задание, чтобы скостили срок. Ждать
еще три года, а ей уже тридцать семь, она уволена с работы как жена врага, и нет
уже у нее сил... Через некоторое время Герасимовичу представляется счастливая
возможность: сделать ночной фотоаппарат для дверных ко­сяков, чтобы снимал
всякого входящего-выходящего. Сделает: досроч­ное освобождение. Наташа ждала его
второй срок. Беспомощный комочек, она была на пороге угасания, а с ней угаснет и
жизнь Илла­риона. Но он ответил все же: "Сажать людей в тюрьму - не по моей
специальности! Довольно, что нас посадили..."

Рассчитывает на досрочное освобождение и друг-враг Рубина по диспутам Сологдин.
Он разрабатывает втайне от коллег особую мо­дель шифратора, проект которой почти
уже готов положить на стол начальству. Он проходит первую экспертизу и получает
"добро". Путь к свободе открыт. Но Сологдин, подобно Герасимовичу, не уверен в
том, что надо сотрудничать с коммунистическими спецслужбами. После очередного
разговора с Рубиным, закончившегося крупной ссо­рой между друзьями, он понимает,
что даже лучшим из коммунистов нельзя доверять. Сологдин сжигает свой чертеж.
Подполковник Яконов, уже доложивший об успехах Сологдина наверх, приходит в
не­описуемый ужас. Хотя Сологдин и объясняет, что осознал оши­бочность своих
идей, подполковник ему не верит. Сологдин, сидев­ший уже дважды, понимает, что
его ждет третий срок. "Отсюда пол­часа езды до центра Москвы, - говорит
Яконов. - На этот автобус вы могли бы садиться в июне - в июле этого года. А вы
не захотели. Я допускаю, что в августе вы получили бы уже первый отпуск - и
поехали бы к Черному морю. Купаться! Сколько лет вы не входили в воду,
Сологдин?"

Подействовали ли эти разговоры или что-то другое, но Сологдин уступает и берет
обязательство сделать все через месяц. Глеб Нержин, еще один друг и собеседник
Рубина и Сологдина, становится жертвой интриг, которые ведут внутри шарашки две
конкурирующие лабора­тории. Он отказывается перейти из одной лаборатории в
другую. Гибнет дело многих лет: тайно записанный историко-философский труд. На
этап, куда теперь отправят Нержина, его взять нельзя. Гиб­нет любовь: в
последнее время Нержин испытывает нежные чувства к вольной лаборантке (и по
совместительству лейтенанту МТБ) Симоч­ке, которая отвечает взаимностью. Симочка
ни разу в жизни не имела отношения с мужчиной. Она хочет забеременеть от
Нержина, родить ребенка и ждать Глеба оставшиеся пять лет. Но в день, когда это
должно произойти, Нержин неожиданно получает свидание с женой, с которой не
виделся очень давно. И решает отказаться от Симочки.


Усилия Рубина приносят свои плоды: круг подозреваемых в изме­не сузился до двух
человек. Володин и человек по фамилии Щевронок. Еще немного, и злодей будет
расшифрован (Рубин почти уверен, что это Щевронок). Но два человека - не пять и
не семь. Принято решение арестовать обоих (не может же быть, чтобы второй был
со­всем уж ни в чем не виновен). В этот момент, поняв, что его стара­ниями в ад
ГУЛАГа идет невинный, Рубин почувствовал страшную усталость. Он вспомнил и о
своих болезнях, и о своем сроке, и о тя­желой судьбе революции. И только
приколотая им самим к стене карта Китая с закрашенным красным коммунистической
террито­рией согревала его. Несмотря ни на что, мы побеждаем.

Иннокентия Володина арестовали за несколько дней до отлета в заграничную
командировку - в ту самую Америку. Со страшным недоумением и с великими муками
(но и с некоторым даже изум­ленным любопытством) вступает он на на территорию
ГУЛАГа.

Глеб Нержин и Герасимович уходят на этап. Сологдин, сколачи­вающий группу для
своих разработок, предлагает Нержину похлопо­тать за него, если тот согласится
работать в этой группе. Нержин отказывается. Напоследок он совершает попытку
примирить бывших друзей, а ныне ярых врагов Рубина и Сологдина. Безуспешную
по­пытку.

Заключенных, отправленных на этап, грузят в машину с надписью "Мясо".
Корреспондент газеты "Либерасьон", увидев фургон, делает запись в блокноте: "На
улицах Москвы то и дело встречаются авто­фургоны с продуктами, очень опрятные,
санитарно-безупречные".

Раковый корпус.

Роман (1968)

Всех собрал этот страшный корпус - тринадцатый, раковый. Гони­мых и гонителей,
молчаливых и бодрых, работяг и стяжателей - всех собрал и обезличил, все они
теперь только тяжелобольные, вы­рванные из привычной обстановки, отвергнутые и
отвергнувшие все привычное и родное. Нет у них теперь ни дома другого, ни жизни
дру­гой. Они приходят сюда с болью, с сомнением - рак или нет, жить или умирать?
Впрочем, о смерти не думает никто, ее нет. Ефрем, с забинтованной шеей, ходит и
нудит "Сикиверное наше дело", но и он не думает о смерти, несмотря на то что
бинты поднимаются все выше и выше, а врачи все больше отмалчиваются, - не хочет
он по­верить в смерть и не верит. Он старожил, в первый раз отпустила его
болезнь и сейчас отпустит. Русанов Николай Павлович - ответствен­ный работник,
мечтающий о заслуженной персональной пенсии. Сюда попал случайно, если уж и надо
в больницу, то не в эту, где такие варварские условия (ни тебе отдельной палаты,
ни специалис­тов и ухода, подобающего его положению). Да и народец подобрался в
палате, один Оглоед чего стоит - ссыльный, грубиян и симулянт.

А Костоглотов (Оглоедом его все тот же проницательный Русанов назвал) и сам уже
себя больным не считает. Двенадцать дней назад приполз он в клинику не больным -
умирающим, а сейчас ему даже сны снятся какие-то "расплывчато-приятные", и в
гости горазд схо­дить - явный признак выздоровления. Так ведь иначе не могло и
быть, столько уже перенес: воевал, потом сидел, института не кончил (а теперь -
тридцать четыре, поздно), в офицеры не взяли, сослан навечно, да еще вот - рак.
Более упрямого, въедливого пациента не найти: болеет профессионально (книгу
патанатомии проштудировал), на всякий вопрос добивается ответа от специалистов,
нашел врача Масленникова, который чудо-лекарством - чагой лечит. И уже готов сам
отправиться на поиски, лечиться, как всякая живая тварь лечит­ся, да нельзя ему
в Россию, где растут удивительные деревья - бере­зы...

Замечательный способ выздоровления с помощью чая из чаги (бе­резового гриба)
оживил и заинтересовал всех раковых больных, устав­ших, разуверившихся. Но не
такой человек Костоглотов Олег, чтобы все свои секреты раскрывать этим
свободным., но не наученным "мудрости жизненных жертв", не умеющим скинуть все
ненужное, лишнее и лечиться...

Веривший во все народные лекарства (тут и чага, и иссык-кульский корень -
аконитум), Олег Костоглотов с большой насторожен­ностью относится ко всякому
"научному" вмешательству в свой организм, чем немало досаждает лечащим врачам
Вере Корнильевне Гангарт и Людмиле Афанасьевне Донцовой. С последней Оглоед все
порывается на откровенный разговор, но Людмила Афанасьевна, "ус­тупая в малом"
(отменяя один сеанс лучевой терапии), с врачебной хитростью тут же прописывает
"небольшой" укол синэстрола, лекар­ства, убивающего, как выяснил позднее Олег,
ту единственную ра­дость в жизни, что осталась ему, прошедшему через
четырнадцать лет лишений, которую испытывал он всякий раз при встрече с Вегой
(Верой Гангарт). Имеет ли врач право излечить пациента любой ценой? Должен ли
больной и хочет ли выжить любой ценой? Не может Олег Костоглотов обсудить это с
Верой Гангарт при всем своем желании. Слепая вера Веги в науку наталкивается на
уверенность Олега в силы природы, человека, в свои силы. И оба они идут на
ус­тупки: Вера Корнильевна просит, и Олег выливает настой корня, со­глашается на
переливание крови, на укол, уничтожающий, казалось бы, последнюю радость,
доступную Олегу на земле. Радость любить и быть любимым.


А Вега принимает эту жертву: самоотречение настолько в природе Веры Гангарт, что
она и представить себе не может иной жизни. Пройдя через четырнадцать пустынь
одиночества во имя своей един­ственной любви, начавшейся совсем рано и
трагически оборвавшейся, пройдя через четырнадцать лет безумия ради мальчика,
называвшего ее Вегой и погибшего на войне, она только сейчас полностью
увери­лась в своей правоте, именно сегодня новый, законченный смысл приобрела ее
многолетняя верность. Теперь, когда встречен человек, вынесший, как и она, на
своих плечах годы лишений и одиночества, как и она, не согнувшийся под этой
тяжестью и потому такой близ­кий, родной, понимающий и понятный, - стоит жить
ради такой встречи!

Многое должен пережить и передумать человек, прежде чем при­дет к такому
пониманию жизни, не каждому это дано. Вот и Зоень­ка, пчелка-Зоенька, как ни
нравится ей Костоглотов, не будет даже местом своим медсестры жертвовать, а уж
себя и подавно постарает­ся уберечь от человека, с которым можно тайком от всех
целоваться в коридорном тупике, но нельзя создать настоящее семейное счастье (с
детьми, вышиванием мулине, подушечками и еще многими и мно­гими доступными
другим радостями). Одинакового роста с Верой Корнильевной, Зоя гораздо плотней,
потому и кажется крупнее, оса­нистее. Да и в отношениях их с Олегом нет той
хрупкости-недоска­занности, которая царит между Костоглотовым и Гангарт. Как
бу­дущий врач Зоя (студентка мединститута) прекрасно понимает "об­реченность"
больного Костоглотова. Именно она раскрывает ему глаза на тайну нового укола,
прописанного Донцовой. И снова, как пульса­ция вен, - да стоит ли жить после
такого? Стоит ли?..

А Людмила Афанасьевна и сама уже не убеждена в безупречности научного подхода.
Когда-то, лет пятнадцать - двадцать назад, спас­шая столько жизней лучевая
терапия казалась методом универсаль­ным, просто находкой для врачей-онкологов. И
только теперь, последние два года, стали появляться больные, бывшие пациенты
он­кологических клиник, с явными изменениями на тех местах, где были применены
особенно сильные дозы облучения. И вот уже Людмиле Афанасьевне приходится писать
доклад на тему "Лучевая болезнь" и перебирать в памяти случаи возврата
"лучевиков". Да и ее собствен­ная боль в области желудка, симптом, знакомый ей
как диагносту-он­кологу, вдруг пошатнула прежнюю уверенность, решительность и
властность. Можно ли ставить вопрос о праве врача лечить? Нет, здесь явно
Костоглотов не прав, но и это мало успокаивает Людмилу Афанасьевну. Угнетенность
- вот то состояние, в котором находится врач Донцова, вот что действительно
начинает сближать ее, такую не­досягаемую прежде, с ее пациентами. "Я сделала,
что могла. Но я ра­нена и падаю тоже".

Уже спала опухоль у Русанова, но ни радости, ни облегчения не приносит ему это
известие. Слишком о многом заставила задуматься его болезнь, заставила
остановиться и осмотреться. Нет, он не сомне­вается в правильности прожитой
жизни, но ведь другие-то могут не понять, не простить (ни анонимок, ни сигналов,
посылать которые он просто был обязан по долгу службы, по долгу честного
граждани­на, наконец). Да не столько его волновали другие (например,
Косто­глотов, да что он вообще в жизни-то смыслит: Оглоед, одно слово!), сколько
собственные дети: как им все объяснить? Одна надежда на дочь Авиету: та
правильная, гордость отца, умница. Тяжелее всего с сыном Юркой: слишком уж он
доверчивый и наивный, бесхребет­ный. Жаль его, как жить-то такому
бесхарактерному. Очень напоми­нает это Русанову один из разговоров в палате, еще
в начале лечения. Главным оратором был Ефрем: перестав зудеть, он долго читал
какую-то книжечку, подсунутую ему Костоглотовым, долго думал, молчал, а потом и
выдал: "Чем жив человек?" Довольствием, специальностью, родиной (родными
местами), воздухом, хлебом, водой - много раз­ных предположений посыпалось. И
только Николай Павлович уве­ренно отчеканил: "Люди живут идейностью и
общественным благом". Мораль же книги, написанной Львом Толстым, оказалась
совсем "не наша". Лю-бо-вью... За километр несет слюнтяйством! Ефрем заду­мался,
затосковал, так и ушел из палаты, не проронив больше ни слова. Не так очевидна
показалась ему неправота писателя, имя кото­рого он раньше-то и не слыхивал.
Выписали Ефрема, а через день вернули его с вокзала обратно, под простыню. И
совсем тоскливо стало всем, продолжающим жить.

Вот уж кто не собирается поддаваться своей болезни, своему горю, своему страху -
так это Демка, впитывающий все, о чем бы ни говорилось в палате. Много пережил
он за свои шестнадцать лет: отец бросил мать (и Демка его не обвиняет, потому
как она "скурвилась"), матери стало совсем не до сына, а он, несмотря ни на что,
пытался выжить, выучиться, встать на ноги. Единственная радость ос­талась сироте
- футбол. За нее он и пострадал: удар по ноге - и рак. За что? Почему? Мальчик
со слишком уж взрослым лицом, тя­желым взглядом, не талант (по мнению Вадима,
соседа по палате), однако очень старательный, вдумчивый. Он читает (много и
бестол­ково), занимается (и так слишком много пропу

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.