Жанр: Учеба
История русской семиотики до и после 1917 года
...авных отраслях его деятельности. Поэтому
городское право прежде всего дает личную свободу поселившемуся в сфере его
действия крепостному; поэтому городской воздух получает способность делать
виллана свободным подобно тому, как более тяжелый воздух поместья сообщал
зависимость свободному человеку" (Там же. С.234).
Ольга Добиаш-Рождественская выступает в 1923 г. с исследованием,
посвященным измерению времени в раннем средневековье, где подчеркивает, что
"средневековая ранняя Европа, во всяком случае средневековая ранняя Галлия,
даже в самой культурной своей части — в принципе зная, быть может,
астрономический час, — на практике жила с весьма неровными и неточными
суточными мерками, гораздо более крупными, нежели их 24-я часть,
выливавшимися в приблизительную меру "канонического часа". Эти мерки
выражались различными названиями: житейскими, как "вечер", "утренник",
"пение петухов"; литургическими, как "похвалы", "исполнение", или условно
цифровыми, как "третий", "шестой", "девятый" часы" (Добиаш-Рождественская
О. Oppletum oppidium est Solaris // переизд. в Добиаш-Рождественская
О.А. Культура западноевропейского средневековья. — М, 1987. С.14).
Явление "перестройки" в далеком прошлом: "Любопытно отметить, с каким
эмоциональным ударением в писаниях людей XII в. возвращается слово
"mutatio", "перемена". Мало эпох, которые с такой силой пережили и высказали
чувство перелома. Облекая это ощущение в привычный религиозный канон и
одевая его роскошью завещанных библейских образов или, иначе, привязывая его
к особенно ярким впечатлениям реальных внешних эффектных перемен, они
переживали в одних случаях "мутацию" как некое религиозное событие, как
совершающееся или ожидаемое "чудо" — таковы ожидания "конца мира",
наступления "нового состояния", "нового царства" (Добиаш-Рождественская
О. Западное средневековое искусство // Там же. С. 31).
исторический подход 141
И далее: "Чрезвычайно выразителен для изменившегося строя общественной
психики внезапный расцвет диалектического метода, возвестивший решительный
поворот в неподвижном мире школьной науки ("схоластики"). Метод, с
головокружительным успехом, применявшийся Абеляром и получивший от него имя
"Да и Нет", чаровал возбужденные умы свободною смелостью, с какой он
призывал современное ему поколение подойти к каждой вещи одновременно с
различных сторон, даже с противоположных точек зрения. Известно восклицание
одного из этих опасных мастеров диалектики, только что прославившего Христа
при помощи нескольких десятков аргументов: "О Иисус! Если бы я, обратно,
захотел посрамить тебя, я нашел бы еще более сильные доводы" (Там же.
C.33).s
В контексте этих идей и рождаются труды П.Бицилли. В свое время
он работал профессором Новороссийского университета, Одесского
политехнического института. В 1920 г. эмигрирует и с 1924 г. работает
профессором всеобщей истории Софийского университета. И сегодня на уличных
прилавках Софии можно увидеть переиздания его трудов.
Книга "Элементы средневековой культуры" (Бицилли П. Элементы
средневековой культуры. — Одесса, 1919) использует для описания
средневекового мира два основных параметра — символизм и иерархизм.
П.Бицилли подчеркивает: "Средневековье создало символическое
изобразительное искусство и символическую поэзию, создало богатый
исключительно сложной и тонко разработанной символикой религиозный культ и
философию, сводящуюся к постижению и раскрытию символического значения
окружающей действительности. Символическими актами сопровождаются действия,
при помощи которых средневековый человек вступает в правовые отношения с
себе подобными, и символическими знаками отмечено большинство объектов его
обихода. Даже грешная монета говорит держащему ее в руках о вечных истинах
выбитыми на ней изображениями мистической розы, трехлепестковой лилии --
знака триединого Бога или шара — символа вечности или совершенства"
(Бицилли П. Элементы средневековой культуры. — М., 1995. С.14-15).
Всеобъемлющий характер окружающей средневекового человека символики
состоит в том, что не только создания человека трактуются как символы, а и
любая вещь, как и сам человек предстают перед взором средневекового ума как
послереволюционный период 142
символ. "Все, что видит средневековый человек, — пишет П.Бицилли,
— он старается истолковать самому себе символически. Вое окружающее его
полно особого значения, таинственного смысла, и в соответствии с этим
отношением к действительности он создает свою науку о ней. (...) Вещи не
просто могут служить символами, не мы вкладываем в них символическое
исторический подход 143
водящая в себе Творца и творение. В особенности это приложимо к
человеку" (С. 17-18).
Идя вслед за Львом Карсавиным, П.Бицилли выносит символизм из
мира ученого, просвещенного в мир простонародный, подчеркивая его
всеобщность. Символический мир не создавался специально в определенных
"книжных" функциях, а был таким изначально. Символы безраздельно владели
умами как пастырей, так и паствы, а не были замкнуты миром книжной учености.
Он пишет: "не только "понимали" проповедников, когда они говорили символами,
но иной речи, кроме символической, вообще не понимали. Мы видели, что
проповедники намеренно прибегают к символам, чтобы объяснить простым людям
ту или иную отвлеченную мысль, видели, что некоторые из них для себя
стараются преодолеть символизм мышления, отделаться от символов. И то, что
они делали такие попытки и что они им не удавались, служит лучшим
доказательством отсутствия каких-либо признаков надуманности,
преднамеренности с их стороны. Представление о всеобщем символизме мира не
есть только книжная теория, придуманная за недостатком лучшего объяснения
единства миропорядка, но результат биологической необходимости,
инстинктивного приспособления младенческим образом мыслящего интеллекта к
нерасчлененному как-либо иначе многообразию окружающего его мира (...) Мир
не воображали символическим: его таким воспринимали" (С.87).
В эту систематику мира естественным образом вписывалось даже "чудо".
Сегодня мы удивляемся тому многообразию чудес, с которым встречался человек
прошлого. П.Бицилли, наоборот, "занижает" чудо, в некотором смысле
делая попытку его рационализировать. "Чудо нарушает обычное течение явлений,
встряхивает неподвижность "быта", в котором природа коснеет так же, как и
люди, — но не идет вразрез с нашими представлениями о мире. Чудо не
заключает в себе ничего сверхъестественного, кроме того, что оно
свидетельствует о, так сказать, экстраординарном вмешательстве провидения;
чудо — лишь более редкое явление. Средневековье легковерно и принимает
рассказы о чудесах во множестве; но необходимо заметить, что многие
средневековые "чудеса" с нашей точки зрения ничего чудесного в себе не
заключают" (С.143-144).
послереволюционный период 144
Система символизма имеет как центр, так и периферию. П.Бицилли
замечал: "Как средневековый космос, средневековое государство имеет центр
гравитации, лежащий некоторым образом вне его, — особу короля. Это
обнаруживается при всех случаях смены на престоле. Вследствие слабости
абстрактного мышления монархия существует только тогда, когда налицо имеется
носитель монархической власти; со смертью короля все узы, связующие элементы
государства в одно целое, порываются, вое обязательства утрачивают силу.
Отсюда широко распространенный обычаи требовать при каждой перемене на
престоле возобновления льготных грамот, хотя они обязательно выдаются "за
себя и за своих преемников, на вечные времена и для вечного пользования", --
вспомним, сколько раз возобновлялась и подтверждалась, каждый раз
"окончательно" и "навсегда", Великая хартия вольностей; отсюда обычай, в
силу которого каждый монарх требовал по вступлении на престол возобновления
оммажей от своих вассалов. В момент перерыва в действии монархической власти
прекращал свое действие и "общественный договор", и люди возвращались в
"естественное состояние", так как никаких самостоятельных связей между ними
— вернее, между малыми, частными союзами их, связей общественного и
государственного характера — не было. Деление общества на чины, классы,
сословия, столь последовательно проводившееся в теории, было, однако, чистой
фикцией" (С.111-112).
Есть еще одна важная черта средневековья — святые. Владимир
Лефевр справедливо написал, что если сам святой считает себя таковым, то
он не может считаться святым. На другую парадоксальную черту символизации
святости обращает внимание П.Бицилли: "Кто знаком с житийной
литературой средневековья, знает, какую ничтожную роль в житиях святых — по
крайней мере, до периода возбуждения исторического понимания под влиянием
мистики — играет для агиографов проблема достижения святым святости. Святой
или сразу выступает на историческом поприще уже "совсем готовым" святым, или
же глухо упоминается о его внезапном "обращении". Отчасти правда эта
вытекает из условий осведомления о святом: его узнают лишь с того момента,
когда он начинает действовать как святой; однако мы хорошо знаем, что
отсутствие материала редко когда рассматривалось агиографами как
препятствие: на худой конец
исторический подход 145
— и это постоянное явление — недостающие сведения восполняются
готовыми шаблонами. Если "предыстория" святого обычно опускалась, то потому,
что о ней просто не думали" (Там же. С.159).
Иерархичности вводится П.Бицилли в виде единства подчиненности:
"Не связывая явления ничем друг с другом, средневековый человек связывал их
прямо с божеством, и этим уже косвенно определялось их взаимоотношение.
Подчиненность одних объектов другим была, так сказать, вторичной,
производной, вытекала из общей их подчиненности божеству. Поэтому в системе
мира, как она строилась средневековьем, господствует лишь относительная
связанность одних объектов другими. Мир есть целое лишь постольку, поскольку
он весь, целиком, зависит от Бога, поскольку он является его творением и его
отображением. Но взятый отдельно от него, в самом себе, мир распадается на
множество объектов, из которых каждому присуще его собственное,
обусловленное его расстоянием от божества, степенью близости к нему,
достоинство и место, вне прямой зависимости от остальных. Всякий объект
определяется только отношением к Богу, но не отношением к другим
объектам, и иерархический порядок их сохраняется лишь при условии, что
иерархическая лестница доведена сознанием до конца" (С.88-89). Мы видим, что
иерархия строится сверху, как бы только в вертикальном измерении, но
принципиально не в горизонтальном. Иерархия "высчитывается" исходя из шагов
наверх, но никогда в сторону.
Иерархичность мира в представлениях средневекового человека посвящены
многие страницы книги. П.Бицилли естественным образом связывает
воедино эти два принципа — символичности и иерархичности. Он пишет:
"все "вещи видимые" обладают свойством воспроизводить "вещи невидимые", быть
их символами. Но не все в одинаковой степени. Каждая вещь — зеркало; но
есть зеркала более, есть менее гладкие. Уже одно это заставляет мыслить мир
как иерархию символов. Далее: символы высшие — мы это видели
— причастны по своей природе символам низшим, представляют их
собой и потому играют, так сказать, двойную роль: воспроизводя "незримые
вещи", они в то же время воспроизводят и "видимые", стоящие ниже их. Всякая
вещь есть "малый мир", в который глядится "большой мир", но не всякая
отражает его полностью. Человек воспроизводит со-
послереволюционный период 146
бой всю природу. Животное — не всю: оно имеет лишь некоторые общие с
человеком свойства, и т.д. (...) По иерархическому принципу построены все
отношения. Критерий совершенства, "знатности", благородства применим
решительно ко всем предметам. Вода "благороднее" земли, и воздух
"благороднее" воды: вое "стихии" можно расположить в восходящий ряд в
зависимости от большей или меньшей близости каждой из них к Богу.
Человеческое тело "знатнее" всех прочих тел на свете" (С.54-57).
Соответственно иерархичность пронизывает социальные отношения, имея
своим началом божественное разделение:
"небесная иерархия дает начало двум земным, светской и церковной, что
соответствует основному разделению земного мира на мир душ и мир тел. Обе
иерархии текут параллельно, так что каждому светскому чину соответствует
духовный" (Там же. С.63).
Этот элемент "правильного устройства" мира отражается и в "арифметике"
добрых и злых дел. П.Бицилли подчеркивает психологические основания,
приведите католицизм к этой эквивалентности позитива и негатива. "Самая
возможность арифметического приравнивания "дела" и "мзды" вытекает из
отмеченного нами понимания отвлеченных идей как объектов. "Дело" мыслится
как объект, существующий самостоятельно, независимо от действующего. С
согрешившим может, по оплошности духовника, приключиться большая
неприятность. Допустим, что он покаялся и отбыл епитимью. Но по небрежности
или по невежеству священника епитимья оказывается недостаточной. В таком
случае после смерти согрешивший отправляется в чистилище доплачивать долг"
(Там же. С.77).
Нет ни одного явления, не-получившего своей клеточки в периодической
системе средневековья. На основе достаточно простых умозаключений все
выстраивается в стройные ряды. "Все свободные искусства вообще благороднее
прочих, потому что относятся к более благородной части человека, т.е. к
душе. Но и в области "просто искусств", ремесел, можно установить различие
по степени благородства: золото благороднее земли, поэтому ювелиры почетнее
вилланов; медики — почтеннее ювелиров, потому что человеческое тело, с
которым они имеют дело, благороднее золота. Микрокосм — человек — устроен
совершенно наподобие макрокосма: все его силы, свойства, способности
располагаются в иерархические
исторический подход 147
ряды. Душа благороднее тела, в теле — преобладает благородством
голова; из органов чувств самым благородным является зрение, поэтому глаз
благороднее уха, и т.д. В сфере социальных отношений иерархический принцип
торжествует безраздельно: все общество состоит из лестнично расположенных
"чинов", из которых за каждым признается своя "честь", своя социальная
функция, вплоть до "чина бедных". Каждый человек приписан к своему чину не
только в здешнем мире, но и в потустороннем" (Там же. С.56-57).
Мы достаточно подробно остановились на иерархичности, чтобы понять ее
главенствующее значение для устройства мира. Более того, данная
иерархичность позволяет объяснять даже те характеристики мира, которые сам
П.Бицилли с ней не связывает. Это определенное невнимание к
индивидуальному, о котором мы далее будем говорить в связи с Львом
Карсавиным. Бицилли говорит, что индивидуальное понимается "как просто
феноменальное обнаружение типического, причем все то, что составляет
неповторяемое своеобразие единичного, отбрасывается. Каждый предмет берется
с тех его сторон, которыми он является представителем определенной категории
предметов, и личность представляет интерес постольку, поскольку в ней
выражено "вообще" человеческое" (С.53). Несомненно, что здесь именно
иерархичность вычеркивает неповторимое, поскольку последнее непредставимо на
вышестоящих уровнях. То есть описание обеднено из-за стремления к сильной
упорядоченности. Сходный парадокс был в истории семантики, когда теория
Катца-Фодора была отвергнута И.Бар-Хиллелом как раз потому,
что она не могла описывать неповторяющееся, записывая его в остаток, а
занималась только теми характеристиками, которые встречались в других
описаниях.
Завершая рассмотрение теорий П.Бицилли, отметим еще одно
интересное его наблюдение, имеющее явно выраженный семиотический характер.
Речь идет о совпадении "иерархии лиц и иерархии земель" (С.106).
П.Бицилли делает интересное замечание по этому поводу: "Земли играют
в общественной структуре такую же роль, как лица и общественные союзы;
общество состоит из лиц и земель. Первичной клеткой людского
общежития является личность — физическая или юридическая — плюс
неразрывно спаянная с личностью, органически включенная в сферу личного "я"
территория. Крепостное право было наиболее ярким вырази-
послереволюционный период 148
телем этой зависимости между человеком и землей. Его основным признаком
была прикрепленность лица к земле — в том смысле, что человек, над которым
оно тяготело, не мог сойти с территории, бывшей местом его рождения, и
должен был отбывать повинности и вносить платежи в пользу владельца
территории" (Там же). Здесь очень важно это замечание о
крепостничестве, ибо сходный принцип применялся в советское время и в
отношении колхозников (отсутствие возможности уехать в город), и в отношении
любого гражданина (зависимость человека от страны, запрет покидать ее).
П.Бицилли подкрепляет свое наблюдение и тем, что землю нельзя было
продать, оставив себе людей, что вытекало "т представления о
неразрывной связи между крепостным и территорией, так что вместе с землей
отчуждался обязательно и прикрепленный к ней человек и обратно: если
отчуждался человек, то обязательно отчуждалась и земля, на которой он сидел"
(Там же. С. 107).
Данная зависимость опять-таки должна выводиться из небесной иерархии,
поскольку другой каузальной связи просто не могло быть. Бицилли
объясняет этим и нарушение хронологии, свойственное средневековым летописям.
"Вещи тяготеют друг к другу только до тех пор, пока они сообща тяготеют к
Богу; это ключ свода: как только он выпадает, все рассыпается, и мира — как
целого — не существует; каждая вещь довлеет самой себе. Отсюда странная --
для нас — бессвязность средневековых произведений литературы и
изобразительного искусства, бессвязность, которая только подчеркивается
внешней схематичностью построения. В хрониках и летописях события
регистрируются в том порядке, в каком они попадают в поле зрения историка,
размещаются по годам, причем в том случае, если событие длится несколько
лет, под каждым годом оно излагается так, как если бы оно именно в этом году
началось, — как нечто новое; стихийные бедствия, выдающиеся явления в
природе и факты общественной и государственной жизни, чудеса и знамения
отмечаются вперемежку, как попало..." (Там же. С.89).
И еще одно отличие от литературных текстов состояло в том, что
абстрактные идеи вдруг начинали жить реальной жизнью. "В баснях, притчах,
нравоучительных "примерах", дидактических поэмах, столь любимых
средневековьем, аллегорические фигуры, олицетворяющие добродетели и пороки
— Зависть, Лицемерие, Любомудрие и проч., — ходят среди
исторический подход 149
подлинных, ничего не "олицетворяющих" людей; и если это не производит
шокирующего впечатления, то потому, что и подлинные люди изображаются с
приличествующей аллегориям условностью, лишены индивидуальных черт" (Там
же. С.126).
Таким образом, мы можем суммировать, что П.Бицилли в своей книге
"Элементы средневековой культуры" исследовал в первую очередь символику
средневекового мира, поэтому с неизбежностью должен был выходить на
определенные семиотические идеи и представления. Эти же идеи являются
определяющими для него и в других работах. Так, к примеру, исследуя историю
культуры, он подчеркивает ее постоянное двуязычие (реальное или
семиотическое). "Сначала это была греческая культура, культура по
преимуществу в противоположении варварству, бескультурности. Латинская
культура, ставшая впоследствии рядом с нею, не противопоставила себя
греческой. В представлении людей латинской культуры, эта последняя была тою
же самою культурой, что и греческая. Культурный человек поздней античности и
раннего христианства пользовался безразлично обоими языками, и поздние
греки, и народы, усвоившие греко-римскую цивилизацию, в пору, когда
Константинополь стал столицей Римской Империи, считали и называли себя
"римлянами" ("ромеями")" (Бицилли П.М. Нация и язык // Бицилли П.М.
Избранные труды по филологии. — М., 1996. С.93-94). И в этой же работе
следует чисто семиотическое замечание, которое можно развертывать и
развертывать: "Культура" в своей сущности не что иное, как символическое
выражение иначе невыразимого. Культура по существу символична. Разнообразие
культур определяется разнообразием символических средств выражения, которые
являются, естественно, иными в соснах Шварцвальда, иными под "ясными как
радость" небесами Тосканы, иными в безбрежных равнинах России" (С.97).
Символические параметры становятся для него центральными не только при
анализе средневековья, но и при анализе Ренессанса. Искусство Ренессанса он
видит как символическое, поскольку "оно являлось средством выражения вовне
творческой индивидуальности художника, его собственного видения мира.
Стилистические различия здесь были, следовательно, выражением различия
духовных тенденций, а не социальных условий, ибо последние, в общем, были
одинако-
послереволюционный период 150
выми" (Бицилли П. Место Ренессанса в истории культуры. СПб.,
1996. С.167).
П.Бицилли очень интересно предлагает разграничивать "среднего" и
"типичного" человека, которые должны конструироваться по разным принципам,
"фиктивный "типичный человек" создается путем исследования
исключительных. примеров: всякий гений — существо неприспособленное,
явление исключительное; тогда как "средний человек" — знак, выражающий
результат интегрирования множества однородных "малых фактов". Сфера культуры
— сфера свободного творчества; сфера быта или "цивилизации" — сфера
инерции, традиции, подражания" (Там же. С.167). Поэтому сферу
культуры он относит к сфере гения, а сферу цивилизации — к сфере "среднего
человека".
Анализируя творчество Леонардо, он показывает его на фоне отрицания
средневекового искусства. "Художническое видение мира в средние века
соответстовало философскому миросозерцанию того времени. Все материальные
предметы, одушевленные и неодушевленные, представлялись и изображались как
носители определенных, неизменных качеств. В каком бы сочетании, с какой бы
точки зрения в пространстве они ни изображались, они изображались всегда
одинаково. Из отдельных предметов, так или иначе группируя их, художник
составлял картину. Его способ был синтетический. Леонардо творит по
аналитическому методу. Он требует, чтобы художник исходил от впечатления
целого" (Там же С.79).
Как семиотик П.Бицилли подчеркивает, что для понимания духа
эпохи имеет значение, какие виды искусства наиболее преуспевают в тот
период. В случае Ренессанса в Италии таким преуспевающим видом он считает
театр и доказывает это на ряде примеров. В принципе внутренним механизмом
любой культуры он считает определенное противоречие. В нем есть борьба между
личным началом и началом коллективным, борьба в плоскости того, что
признается истинным, должным, обязательным. "Культура Возрождения была по
преимуществу культурой двора, "салона", "академии"; культурой
интеллигенции, чуждой общей жизни, замкнувшейся в своего рода "светский
монастырь", идеальным образом которого было "Телемское аббатство" Рабле"
(Там же. С.94).
исторический подход 151
Каждый художник вступает в противоречие с принятым на тот период
каноном прекрасного. "Считалось, что этот канон был найден древними.
Средневековое искусство соблюдало его. Если оно казалось людям Ренессанса
"диким" и "грубым", то причиной тому была его строгость, отвлеченность,
монотонность. Одной из задач искусства Ренессанса было соблюсти канон
прекрасного так, чтобы при этом не пострадали реалистичность и жизненность
изображения (Там же. С.98).
"Открытие человека" Ренессансом П.Бицилли видит в значении его
творческой способности как органа познания мира. Средневековье видело мир
по-иному. "Миру эмпирического бытия, бытия частных, "случайных" вещей, мысль
средневековья противопоставляла мир чистых понятий. Эмпирические вещи были
лишь элементами этих понятий и символами, указующими на них,
то есть сами по себе как бы ничем. Отсюда теория искусства, развиваемая еще
первыми теоретиками Возрождения, согласно которой искусство в лживых
образах открывает истину" (Там же. С.109).
Ренессанс же открывает мир чистых форм, раскрывающихся в свободном
творчестве художника. И еще одно важное отличие. "Мир античности, как и мир
средневековья, дан раз и навсегда. (...) Напротив, в мире Ренессанса каждая
форма, каждая идея, каждый тип осуществляются в каждой новой величине
по-новому, и притом так, что эта реализация индивидуума есть акт его
собственной "virtu", его выбора. Человек, как его мыслили античность и
средневековье, пассивен. Древний человек — все равно, Иов или царь Эдип --
обре
...Закладка в соц.сетях
