Жанр: Учеба
История русской семиотики до и после 1917 года
...тип попадает в разряд двуосновного
политико-культурного типа. Для типа славянского он оставляет
предыстория семиотики в России 72
в качестве будущего варианта четырехосновный культурно-исторический
тип.
Особо значимыми эти столкновения разных культурных и цивилизационных
парадигм стали в период первой мировой войны, породив новое понимание
Германии. Наиболее ярко это выразило творчество Владимира Францевича Эрна
(1882-1917). Его книга "Меч и крест" открывается словами:
"Столкновение духа Германии и духа России мне представляется внутреннею
осью европейской войны. Все другие силы группируются по периферии" (Эрн
В.Ф. Сочинения. М., 1991. С.297). Говоря о стиле эпохи, он начинает
анализировать орудия Круппа, идя к ним от Канта. Это опять-таки чисто
семиотический подход. "Для очень внимательного и пристального глаза анализ
крупповских пушек, без всяких мистических прозрений, должен был бы с
несомненностью показать, какое основное, глубинное жизнечувствие, могущее
легко быть выраженным в терминах философских, характеризует народ, эти
орудия создавший" (С.314).
Для характеристики функционирования немецкой культуры последнего
времени Владимир Эрн вводит термин форсировка, понимая под ним
внутреннее и внешнее напряжение ради занятия первого места. Однако он
считает, что форсировка несет отрицательные последствия. "Никакая форсировка
не может повысить уровень гениальности в нации. Я даже думаю, что
обратно: форсировка неизбежно влечет понижение и падение, ибо гениальность
— свобода, форсировка же — не свобода" (С. 355).
Еще одним негативным фактором становится несовпадение ритмов: "У
каждого народа есть внутренний ритм своей жизни. Все заимствования и все
научения от других национальных культур идут во благо ему, если находятся в
гармонии с этим ритмом или претворяются им. Но как только начинается
насильственная прививка или форсированный ввоз — в жизни народов
обнаруживаются расстройства. Различие ритмов, насильственно соединяемых,
вызывает мучительные перебои" (С.357). Реформы Петра, по его мнению,
потребовали целое столетие, чтобы залечить нанесенные им раны.
Собственно говоря на близкие темы, хотя и на материале другой войны,
рассуждал Владимир Сергеевич Соловьев (1853-1900), из обширного
наследия которого мы коснемся только очень небольшой его части. Это эссе
"Немезида"
цивилизационный компонент 73
(Соловьев В. Три разгогвора. СПб., 1904), ОДНА ИЗ проблем,
интересующих В.Соловьева в названной работе, это то, каким образом
Испания становится носителем "дьявольского начала религиозного насилия". Он
сопоставляет ситуацию с российской историей. "Ничто не мешало испанцам
отнестись к подчинявшимся маврам, так, как, например, наши, гораздо
менее культурные предки отнеслись к покорившимся татарам Казанского и
Астраханского царства, а именно оставить их спокойно жить на их местах в
качестве равноправных сограждан. Ведь так поступал даже языческий Рим..."
(С.216). Задачи инквизиции состояли в борьбе с "чужим":
"Вывести религиозно-политическую "крамолу" из испанской державы,
привести всех к одному знаменателю — вот высшая цель. Все приносилось в
жертву внешнему единству правоверной державы" (С.219). В.Соловьев же
стоит за сохранение иной культурной парадигмы. В предисловии к "Трем
разговорам" (своей последней книге) он замечает:
"Остающиеся у нас ограничения религиозной свободы — одна из самых
больших для меня сердечных болей, потому что я вижу и чувствую, насколько
все эти внешние стеснения вредны и тягостны не только для тех, кто им
подвергается, но главным образом для христианского дела в России, а
следовательно, для русского народа, а следовательно, и для русского
государства" (C.XI).
Вероятно, наш общий вывод может быть таков. Россия, обладая сильным
культурным полиглотизмом внутри себя, не могла не видеть вариантов чужой
культуры, что является благотворной средой для развития семиотических идей.
И усилить такое внимание к чужому могут такие явления, как война, что и
произошло в восприятии Германии в период первой мировой. Одновременно Россия
пытается найти свой собственный защищенный от внешних влияний путь развития,
реализуемый то в славянофильстве, то в евразийстве. Н.Бердяев так
формулировал суть славянофилов. "Нам нечему учиться у Запада. Славянофилы
понимали русский мессианизм в том смысле, что лишь России предстоит великое
будущее как единственной христианской стране. (...) Славянство идет на смену
западным культурам, склоняющимся к упадку, дряхлеющим" (Бердяев Н.
Проблема Востока и Запада в религиозном сознании Вл.Соловьева // Сборник
статей о В.Соловьеве. Брюссель, 1994. С.143). Неприятие "чужого"
предыстория семиотики в России 74
— это одновременно чуткое восприятие "чужого" как чуждого. И это тоже
в сильной степени семиотический путь.
1.10. ИМПЕРСКИЙ КОМПОНЕНТ
Столицы мира находятся в постоянном движении, мигрируя через века и
страны. В какой-то период истории ей явно была, к примеру, Вена, порождая
огромное богатство интеллектуальных направлений и текстов. Столицы России
также входят в этот список, называя себя то "Третьим Римом", то "Северной
Пальмирой". В последнем обозначении, как пишет Н.Анциферов, русскому
слуху слышится "полмира" (Анциферов Н. Душа Петербурга. Л., 1990.
С.18).
Что общего имели три рядом стоящие (то ли в пространстве, то ли во
времени) империи — русская, советская и австрийская? Одним из общих
факторов было то, что они имели перед собой и чисто семиотическую задачу --
выплавить из конгломерата составляющих их народов единый язык империи,
добиться существования значимого для всех единого культурного года. Поэтому
мы можем говорить об определенных характеристиках "имперской семиотики", во
многом сходной для них из-за близости стоящих задач. Какие же характеристики
этой имперской семиотики можно проследить ?
Важной чертой империи следует .признать создание Текстов, которые как
бы прочитываются до конца всеми. Это тексты без недомолвок, без вопросов.
Они даже условно называются текстами, поскольку элемент авторства в них один
из малосущественных. "Молодая гвардия", к примеру, став таким текстом,
подлежала размножению в разнообразных каналах — литература, драматический
театр, кино, опера. А.Фадеев как автор утерян как на этом пути
разноканального порождения, так и на пути предварительного редактирования,
где роль и мнение автора не являются наиболее значимыми. Кстати, именно
поэтому империя обожествляет цензуру среди своих институтов. Внешние
параметры продиктовывают внутренние характеристики такому тексту. Подобные
требования исходят из более завышенных представлений, чем это требуется в
реальности. Империя сознательно раздувает значимость подобных единиц.
Особенно наглядно эта особенность имперской семиотики реализуется в
архитектурных текстах. Достаточно посмотреть
имперский компонент 75
на Петербург, на Вену, на Москву. Вена отметила такими архитектурными
текстами все значимые аспекты своей империи — парламент, ратушу, оперу,
дворцы и музеи. Это текст, рассчитанный на склоненную голову, он
принципиально не имеет другой, более обыденной функции. Практически подобные
тексты заранее создаются для того, чтобы быть оторванными от своего
читателя. Мы это имеем в любой столице, но в случае империи подобный отрыв
(необходимость произвести величественное впечатление) становится важным
вдвойне. Сходные процессы мы видим и в царском Петербурге, и в советской
Москве. Смена царской империи на советскую сразу привела к порождению своих
собственных сильнодействующих текстов и частичному уничтожению чужих (либо
путем переименования и перепрофилирования, либо простого сметания с лица
земли).
В отсутствие империи эти тексты начинают стремиться к нейтрализации, к
музейности. Любой подобный текст создавался в расчете на вечность, которая в
результате не наступает. Императорский дворец становится музеем, вытесняя из
сознания первоначальную символику. Но и сегодня он сохраняет величественную
тень прошлого, порождая свой мир, защищенный от влияния сегодняшнего дня. И
требуется дополнительное усилие, чтобы нарушить эту защиту. Поэтому
более легким вариантом становится превращение дворцов в музеи, что сохраняет
необходимый контекст оторванности от числа на календаре. Почти все венские
дворцы расположены по кругу, они не допускают к себе автомобили, зелеными
парками создавая заслон между собой и современностью. Более того, они даже
сохраняют свой собственный музыкальный фон, называемый "венской музыкой",
вероятно, практически единственный период музыкальной истории, названный по
имени города.
Имперские тексты строятся только "на вырост", ибо создаются не для
реального использования, по этой причине они создают питательное поле для
порождения ритуалов. Поскольку эти тексты не соответствуют реальным
потребностям, их наполнение становится фиктивным. Повторяясь, они
закрепляются в ритуале. Ритуалы начинают жить дольше самих империй, что
говорит о сильных семиотических механизмах вложенных в них.
Так, замечания И.Сталина по поводу фильма "Тарас Шевченко" носят
характер чисто имперской семиотики (мы
предыстория семиотики в России 76
опираемся на описание приема фильма в воспоминаниях директора картины,
см. Рассказ Бернарда Моисеевича // Егупец. Вып.2. Киев, 1996). Первое, в
редакции "Современника" Шевченко держался не как "младший брат", а на равных
с Чернышевским и Добролюбовым. Второе в изложении мемуариста выглядит
следующим образом: "вождь сам обратил внимание присутствующих на сцену
выезда царской фамилии из Зимнего дворца. Это был роскошный эпизод,
стоивший, по словам Бернарда Моисеевича, огромных денег, ибо для снятия его
пришлось декорировать чуть ли не весь Невский. По замыслу режиссера,
грандиозность выезда символизировала мощь самодержавия и подчеркивала
мужество поэта, бросающего вызов этой всеподавляющей силе. Сталин ничего не
говорил о символах, хотя, очевидно, на него сцена произвела именно то
впечатление, на которое и рассчитывал режиссер. Вождь лишь сказал, что этот
эпизод надо убрать и объяснил это с поистине сталинской логикой: "Рано еще
показывать нашему народу такое великолепие" (С.201).
Это случай разрыва империй, в случае же продолжения подобие, наоборот,
подчеркивается. Сегодняшняя Вена позволила вместить в свои тексты такой знак
прошлого, как фиакр. Карета, запряженная лошадью, совершенно спокойно
вписывается в современный мир, именно из-за его принципиальной знаковости.
При этом в бурлящем потоке Кертнер Штрассе вас также может пригласить на
музыкальный концерт человек-знак в костюме императорской эпохи.
Альфред Лоренцен пишет об эпохе возникновения психоанализа.
"Вена была в то время столицей разваливающейся, но скрывающей этот распад
Империи, искавшей способа, как подтвердить свой статус великой державы. Со
своими традициями, нравами и ценностями, она еще настолько не вышла из
средневековья, что неравный брак эрцгерцога с графиней вызвал целую серию
скандалов и даже государственный кризис, который в конце концов привел к
Сараево" (Лоренцен А. Археология психоанализа. М., 1996. С.246). Как
видим, и здесь речь идет об определенном многоязычии, а также о ненайденном
общем Тексте.
Империя носит тексты не со своего плеча, что выражается в ритуалах (при
взгляде с высоты Текста на читателя), но также и в осмеянии (анекдотах) --
при обратном взгляде с читателя на текст. Имперская семиотика обязательно
обладает этой второй стороной. "Швейк" Гашека отражает ее
имперский компонент 77
сходно с многочисленностью анекдотов советского времени. Там фигура
императора Франца Иосифа однотипна фигуре Брежнева как объекта для осмеяния.
Параллельная анекдотическая история существует как во времена советской
империи, так и во времена российские (иногда порождая даже особый остров
абсурда типа правления Павла). Это объяснимо, поскольку имперские тексты
обладают усиленной знаковостью, что в свою очередь позволяет их легко
обыгрывать. Для советской действительности такими анекдотическими величинами
стали Брежнев, Чапаев, в меньшей степени — Ленин, Хрущев, Сталин. Т.е.
герои последнего времени дают больше простора для деятельности, поскольку
тексты возвышаются так же, как в первоначальном периоде, а герои,
описываемые в них, калибром поменьше.
Отсюда вытекает следующее правило для империй — им не удается создание
единого Языка. Императорская склонность к возвеличиванию себя, к
гигантомании, обрекает империю на порождение фиктивных кодов. Они есть и
поддерживаются аппаратом подавления. Они активно порождаются аппаратом
восхваления. Но живут они только тогда, когда осуществляется их постоянная
подпитка "государственной энергией". Исчезновение империи (этого силового
агрегата подобных текстов) сразу же уничтожает эти тексты в их задуманном
функционировании. При этом тексты второго рода — тексты осмеяния --
странным образом сами становятся выразителями эпохи. Ср. роль "Двенадцати
стульев" Ильфа и Петрова в эпоху до- и постсоветскую. Или анекдот в
результате может стать определенным доказательством, характерной деталью
эпохи.
Потерпев неудачу, империя все равно продолжает свое существование в
фиктивном режиме пространства и времени. Ведь питается она все равно не
естественными, а вынужденными овациями, поскольку только овации (или
продолжительные аплодисменты) записаны в ее кодах в качестве основного
волеизъявления народа по отношению к власти. Кстати, и все эти тексты
созданы именно под канал оваций. Вся имперская система коммуникаций строится
для передачи оваций, а не иных эмоций населения. Империя — это большой
театр, где тебе дозволено лишь неистово хлопать от счастья.
Долгая жизнь в фиктивном режиме приводит к тому, что империи и умирают
охотно, как это ни парадоксально, ибо
предыстория семиотики в России 78
они давно уже перешли границы смерти. Их многослойное и
многоструктурное строение позволяет им жить, оставаясь пустыми или мертвыми.
Отдельные структуры продолжают функционировать, создавая видимость жизни
целого. Кстати, это умирание без возмущения, без борьбы все время поражает
наблюдателей и исследователей. Это характерно как для царской империи, как
для советской, так и для австро-венгерской. Казалось, как легко было бы царю
Николаю приостановить продвижение хаоса, ан нет, он ничего не делает. На
наших глазах совершенно без боя разваливается империя советская.
Складывается впечатление, что даже собственная смерть доставляет
удовольствие империи. Вероятно, она исчерпывает себя, и не хочет продолжать
существование в таком виде. При этом материальные характеристики не играют
никакой роли. Империя умирает с магазинами, заваленными продуктами, которые
затем сменяются пустыми полками. И все при этом странным образом рады.
Смерть империи есть нечто более высокое, чем это интерпретируется на уровне
обыденного сознания.
Как это ни парадоксально, но такая официальная холодность дает
возможность порождать в противовес себе совершенно иные — новые
художественные языки и тексты. Они порождаются вне официального контроля,
вне официального интереса. И в этом их сила, ибо они соответствуют той
модели читателя, той модели человека своего круга, для которого они
создаются. Типа того, как тексты Хармса соответствуют достаточно узкому
кругу читателей Хармса. Величественные имперские тексты создавались для
фиктивной модели (например такой, как "новая историческая общность --
советский народ"). Соответственно значимым становится отсутствие результата
— в качестве аудитории была избрана несуществующая реальность.
Если империи австро-венгерская и российская порождали новые
семиотические языки особенно бурно в момент своей гибели, то советская,
наоборот, в момент рождения. Соответственно были другими и сроки жизни --
более 300 лет династии Романовых и более семидесяти "кремлевских мечтателей"
(обратите также внимание на явно семиотический характер последнего
обозначения). Но зато за свои семьдесят советская империя прошла и фанфары
побед, и кровь ужаса, получив полный исторический набор.
имперский компонент 79
Австро-венгерская империя также дала миру такое количество
интеллектуальных направлений, что они не передаются перечислению. Эта
ментальность ритуалов величественности и порождает полностью противоположные
им интеллектуальные тексты: от писательских до художнических, от философских
до психологических. Это все тексты, преодолевающие ритуальность официальной
жизни, неестественной и оторванной от нормы. Ее обязательность для всех
требовала определенной "ментальной санации". В советской действительности
это происходило в виде анекдота, нарушавшего ритуал почетной жизни
кремлевских старцев. Анекдот реализовывал смех над ритуалом. Анекдот — это
антипод ритуализованной действительности, это реакция на определенную
"кастрацию действительности", в которой разрешены только строго очерченные
действия по заранее согласованному плану. Тогда остальным действиям
приходится реализоваться в виде анекдота. Ведь для восхваления гениальности
Л.Брежнева не нужен был именно этот канал, для этого были открыты все
другие.
Империя — это и интеллектуальный конгломерат. Тунгус, калмык, всяк
сущий в ней язык — отображают и многообразие интеллектуального характера.
Новые художественные языки как реакция отторжения от официальных ритуалов
возможны лишь на фоне создания своих интеллектуальных ритуалов. Это снова не
отражение жизни, а отражение ритуализации жизни. Эти интеллектуальные
ритуалы более живучи только потому, что рассчитаны на свою аудиторию, а она
всегда может возникнуть. Они факультативны. Ритуалы империй обязательны для
всех — в этом сразу закладывается их мертвый характер и залог последующей
смерти.
1.11. МЕТАКОМПОНЕНТ
Начало века характеризуется большим вниманием к метапроблемам. К
примеру, символизм как литературное течение одновременно порождает
достаточное число самоописаний. Причем именно для теории этот метакомпонент
весьма важен в России. Как, к примеру, отмечал в своем докладе 1925 г.
Семен Франк, "Своеобразие русского типа мышления именно в том, что
оно изначально основывается на интуиции. Систематическое и понятийное в
познании представляется ему хотя и не как нечто второстепенное, но все же
как
предыстория семиотики в России 80
нечто схематическое, неравнозначное полной и жизненной истине.
Глубочайшие и наиболее значительные идеи были высказаны в России не в
систематических научных трудах, а в совершенно иных формах — литературных"
(Франк С.А. Русское мировоззрение // Франк С.Л. Духовные основы
общества. М, 1992. С.474).
В качестве примера таких интересных прозрений мы рассмотрим статьи
поэта Николая Гумилева (18S6-1921). Последняя цифра связана с
заседанием ЧК Петрограда от 24 августа 1921 г., на котором был вынесен
следующий приговор:
"Гумилев Николай Степанович, 35 лет, бывший дворянин, филолог, член
коллегии издательства "Всемирная литература", женат, беспартийный, бывший
офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации,
активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания,
обещал связать с организацией в момент восстания. группу интеллигентов,
кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получив от
организации деньги на технические надобности" ("Московские новости", 1989,
No 48). Год уже этой публикации отражает время, когда оказался возможен
возврат текстов Н.Гумилева к обществу.
Тип жизни того времени передает небольшая цитата из письма
Н.Гумилева 1916 г. к Анне Ахматовой (его жене):
"Лозинский сбрил бороду, вчера я был с ним у Шилейки — пили чай и
читали Гомера. Адамович с Г.Ивановым решили устроить новый цех, пригласили
меня. Первое заседание провалилось, второе едва ли будет".
В своих литературных заметках Н.Гумилев достаточно системен и
четок. "Поэзия всегда обращается к личности. Даже там, где поэт говорит с
толпой, — он говорит отдельно с каждым из толпы" (Гумилев Н.
Читатель // Гумилев Н. Сочинения. Т. 3. М., 1991. С.20-далее все цитаты по
этому тому собр. соч.). В этой же работе он пишет: "Поэзия всегда желала
отмежеваться от прозы. И типографским (прежде каллиграфическим) путем,
начиная каждую строку с большой буквы, и звуковым ясно слышимым ритмом,
рифмой, аллитерацией, и стилистически, создавая особый "поэтический" язык
(трубадуры, Ронсар, Ломоносов), и композиционно, достигая особой краткости
мысли, и эйдологически в выборе
метакомпонент 81
образов" (С.21). Эта статья должна была составить вступление к книге по
теории поэзии.
В работе "Жизнь стиха" Гумилев прозорливо подчеркивает совершенно новый
аспект стихотворного произведения:
"индивидуальность стихотворению придают только сознательные отступления
от общепринятого правила, причем они любят рядиться в бессознательные. (...)
Эти неправильности играют роль родинок, по ним легче всего восстановить в
памяти облик целого" (С. 11). Вероятно, поэтому и создание "грамматики"
такого текста становится весьма затруднительным. Но собственно это
соответствует современному подходу, к примеру, к языку кино, где требуется
одновременное построение как текста, так и его грамматики, как со стороны
создателя, так и со стороны зрителя.
Н.Гумилев не только выступал в печати со статьями, но и читал
лекции, и с этим связано его внимание к теории. Так, в программе лекций под
шапкой "эйдологии" им перечислены следующие моменты:
"I) творец и творимое, 2) аполлинизм и дионисианство, 3) закон
троичности и четверичности, 4) четыре темперамента и двенадцать богов каждой
религии, 5) разделение поэзии по числу лиц предложения, 6) время и
пространство и борьба с ними, 7) возможность поэтической машины" (Программы
лекций. С.229-230). Последнее — поэтическая машина — также соответствовало
действительности. Н.Гумилев предлагал создать такую машину (чего не
произошло из-за отсутствия средств), представляющую собой 12-дисковую
рулетку, где диски должны были вращаться с разными скоростями.
Диаграмма соотношений четырех "каст" двенадцати римских богов, в рамках
которой Лермонтов становится "воином-клерком", Некрасов — "купцом-парией",
а Блок — "клерком-парией" принимает следующий вид (С.330):
Марс Юпитер
Диана воин
Минерва купец
Феб Веста
Юнона Меркурий
клерк Вулкан
пария Нептун
Венера Церера
предыстория семиотики в России 82
Сегодня уже затруднительно восстановить по плану книги "Теория
интегральной поэтики" возможное развитие ее текста. В другой своей работе
Гумилев делит теорию поэзии на четыре отдела: фонетику, стилистику,
композицию и эйдологию (С.26). О последнем разделе говорится следующее:
"Эйдология подводит итог темам поэзии и возможным отношениям к этим
темам поэта" (С.27).
В тексте, озаглавленном "Набросок начала доклада 1914 г." (а такой тип
общения как выступление и доклад был достаточно значим в то время),
Н.Гумилев разграничивает подходы к языку у символистов и футуристов.
Символисты, по его мнению, опираются на музыкальные возможности слова, в то
время как футуристы — на психологические.
О символистах он говорит следующее: "Символисты использовали все
музыкальные возможности слова, показали, как одно и то же слово в разных
звуковых сочетаниях значит иное, но доказать, что это иное и есть подлинное
значение данного слова, а не одна из его возможностей, не смогли. (...) В их
стихотворениях отсутствует последовательное смешение планов переднего и
заднего; при помощи чрезмерно развитой метафоры, гиперметафоры, сказал бы я,
человек с исключительной легкостью подменяется звездой, звезда какой-нибудь
идеей и т.д." (С.220).
Футуристов характеризует углубленное внимание к форме — к уродливым
возможностям формы, как пишет Н. Гумилев. "Они остро подметили, что
мы вполне сроднились с тем, что каждое сочетание слогов что-нибудь значит, и
на этом построили ряд прелюбопытных фокусов, над которыми стоит подумать
занимающимся экспериментальной психологией. Как палку в муравейник, они
втискивали в наше сознанье совсем новые, ничего не значащие слова, или
старое слово, произвольно изменяя, или, наконец, старое слово в совершенно
нелогичной связи с другими. И, как муравьи в разрытом муравейнике, наши
мысли хлопочут, чтобы как-нибудь осознать эту новизну, каким-нибудь
содержаньем наполнить эту пустоту" (Там же).
Такое противопоставление символизма и футуризма выглядит как движение в
рамках содержания в противоположность движению в рамках формы. Акмеисты, как
он считает, опираются на изобразительные возможности слова. При этом он
разъясняет, что он понимает под ритмом мысли:
"наше сознанье переходит с предмета на предмет или на
метакомпонент 83
разные фазисы предмета не непрерывно, а скачками. Опытные ораторы это
знают и потому перемежают свою речь вс
...Закладка в соц.сетях
