Жанр: Драма
Синяя борода
...арь увеличится во много раз, а для начала надо выучить материальную
часть винтовки, там все имеет свое название. От этой простой тренировки,
которую в армии проходит каждый новобранец, мы перейдем к изучению всех
костей, мышц, сухожилий, органов, трубочек и ниточек человеческого тела, как
будто учимся в медицинском колледже. Когда он был учеником в Москве, от него
это тоже требовалось.
Он добавил, что я получу и хороший духовный урок, изучая обыкновенную
винтовку и необыкновенно сложно устроенное человеческое тело, поскольку
винтовка предназначена для того, чтобы это тело уничтожить.
- Что олицетворяет добро, а что - зло? - спросил он у меня. - Винтовка
или этот резиноподобный, трясущийся, хихикающий мешок с костями, называемый
телом?
Я сказал, что винтовка - зло, а тело - добро.
- Но разве ты не знаешь, что американцы создали эту винтовку для защиты
своих домов и чести от коварных врагов? - спросил он.
Тогда я сказал: все зависит от того, чье тело и чья винтовка, то и
другое может быть как добром, так и злом.
- Ну, и кто же принимает окончательное решение? - спросил он.
- Бог? - предположил я.
- Да нет, здесь, на земле.
- Не знаю.
- Художники, и еще писатели, все писатели: поэты, драматурги, историки.
Они - судьи Верховного Суда над добром и злом, и я член этого суда, а
когда-нибудь, может, станешь им и ты!
Ничего себе мания духовного величия!
Вот я и думаю: может быть, памятуя, сколько крови пролилось из-за
превратно понятых уроков истории, самое замечательное в абстрактных
экспрессионистах то, что они отказались состоять в таком суде.
x x x
Дэн Грегори держал меня при себе довольно долго, около трех лет, потому
что я был по-холопски услужлив, а он нуждался в компании после того, как
оттолкнул почти всех своих знаменитых друзей отсутствием чувства юмора и
неистовостью в политических спорах. Когда я признался Грегори в первый же
вечер, что слышал с лестницы прославленный голос знаменитого У.С.Филдса, он
сказал, что никогда больше не пригласит в дом ни Филдса, ни Эла Джолсона, да
и всех остальных, пивших и ужинавших у него в тот вечер, - тоже.
- Они просто ни черта не смыслят и смыслить не хотят, - заявил он.
- Да, сэр.
И он поменял тему, перейдя к Мерили Кемп. Она и так-то неуклюжа, да еще
напилась, вот и свалилась с лестницы. Наверно, он и правда так думал. Мог бы
показать лестницу, с которой она упала, ведь я стоял на ступеньках. Но нет.
Достаточно просто упомянуть, что она упала с лестницы, и все. Какая разница,
с какой?
Продолжая говорить о Мерили, он больше не называл ее по имени. Просто
говорил "женщина".
- Женщина ни за что не признает себя виноватой. Чем бы она себе ни
повредила, она не успокоится, пока не найдет мужчину, на которого можно все
свалить. Правда?
- Правда, - сказал я.
- И обязательно, что ни скажи, примет на свой счет, - добавил он. -
Вовсе к ней не обращаешься, даже не знаешь, что она в комнате, а все равно
она считает, что ты ее непременно хочешь задеть. Замечал?
- Да, сэр. Когда я слушал его, мне и впрямь казалось, что я и сам
замечал такое раньше.
- Постоянно вбивают себе в голову, что им лучше тебя известно, как тебе
поступить, - говорит он. - Гнать их надо подальше, а то все перепортят! У
них свои дела, у нас свои. Только мы же никогда не вмешиваемся в их дела, а
они вечно суют нос в наши! Хочешь, дам хороший совет?
- Да, сэр.
- Никогда не имей дело с женщиной, которая предпочла бы быть мужчиной.
Такая никогда не будет делать то, что положено делать женщине, а значит, ты
погрязнешь во всех делах, и мужских и женских. Понял?
- Да,сэр, понял.
Он говорил, что женщина ничего не может добиться ни в искусстве, ни в
науке, или в политике, или промышленности, потому что ее основное дело -
рожать детей, помогать мужу и вести хозяйство. Предложил мне, если не верю,
назвать десять женщин, добившихся успеха хоть в чем-нибудь, кроме домашнего
хозяйства.
Теперь, думаю, я бы назвал, но тогда мне пришла в голову только Святая
Ионна д Арк.
- Жанна д Арк! - воскликнул он. - Так она же гермафродит!
18
Не знаю, к месту или не к месту то, что я хочу рассказать, может,
совсем не к месту. Это, конечно, самое незначительное примечание к истории
абстрактного экспрессионизма. И все же.
Кухарка, неохотно покормившая меня первым нью-йоркским ужином и
бормотавшая все время "что же потом? что же потом?", умерла через две недели
после моего появления. Это и оказалось "потом": свалилась замертво в аптеке
на Тертл-бэй, всего в двух кварталах от дома.
Но вот что интересно: в морге обнаружили, что она и не женщина, и не
мужчина. Она была и то и другое. Она была гермафродит.
И еще более незначительное примечание: на кухне Дэна Грегори ее место
сразу же занял Сэм By, китаец из прачечной.
x x x
Через два дня после моего приезда из больницы в инвалидном кресле
вернулась Мерили. Дэн Грегори даже не спустился поздороваться с ней. Думаю,
он не оторвался бы от работы, даже если бы загорелся дом. Так же, как для
моего отца, когда тот делал ковбойские сапоги, или Терри Китчена с
пульверизатором, или Джексона Поллока, капающего краску на лежащий на полу
холст, - когда Дэн занимался искусством, мир переставал для него
существовать.
Я и сам таким сделался после войны, и это погубило мой первый брак, а
заодно и желание стать хорошим отцом. Трудно мне было приспосабливаться к
обычной жизни после войны, и тут я обнаружил нечто мощное и непреодолимое,
словно действие героина: стоило только начать покрывать всего-то одним
цветом огромное полотно, как мир переставал для меня существовать.
x x x
Полная сосредоточенность Грегори на собственной работе по двенадцать и
больше часов в день означала для меня, его ученика, почти полную свободу. У
него не было для меня заданий, и он не хотел тратить времени, придумывая их.
Велел мне изобразить студию, но, вернувшись к своей работе, думаю, напрочь
об этом забыл.
x x x
Написал ли я эту картину, да так, чтобы нельзя было отличить ее от
фотографии? Да, написал, написал.
Но кроме меня, всем было наплевать, даже если бы я и не пытался
сотворить это чудо. Я настолько не заслуживаю внимания Грегори, настолько не
гений, не Грегорян для своего Бескудникова, не конкурент, не восприемник,
никто, - что с тем же успехом мог бы быть поваром, которому говорят, что
приготовить на обед.
Да что угодно! Что угодно! Ростбиф приготовить? Студию нарисовать? Им
это безразлично. Отварить цветную капусту?
Ладно же! Я ему покажу!
И показал.
x x x
О работе для меня думал его помощник, Фред Джонс, авиатор первой
мировой войны. Фред сделал меня посыльным, чем нанес, видимо, страшный удар
посыльной службе, которой он обычно пользовался. Кого-то, отчаянно
нуждающегося в работе, любой работе, скорее всего, выкинули на улицу, когда
Фред вручил мне пригоршню жетонов метро и карту Нью-Йорка.
Кроме того, он дал мне задание составить каталог всех ценных предметов
в студии Грегори.
- А это не помешает работе мистера Грегори? - спросил я.
И он ответил:
- Можешь перепилить его пополам, распевая при этом "Звездно- полосатое
знамя" - и он не заметит. Главное, не попадайся ему на глаза, или под руку.
x x x
Поэтому я торчал в студии, всего в нескольких шагах от Дэна Грегори, и
заносил в бухгалтерскую книгу перечень обширной коллекции штыков, когда в
дом вернулась Мерили. До сих пор помню, какой зловещей магией веяло на меня
от этих острых ножей, которые закрепляют на дуле винтовки. Один был вроде
заточенного шомпола. Другой - треугольного сечения, чтобы рана не могла
закрыться и удержать кровь и вываливающиеся кишки. На третьем имелись зубья,
как у пилы, - наверное, кости переламывать. Помню, я думал тогда о том, что
война - это сущий ужас, и теперь уже никакие романтические картины, книжки,
рассказы из истории никого, слава Богу, не одурачат и не втравят в новую
войну.
Теперь, разумеется, можно купить для своего малыша автомат с
пластиковым штыком в ближайшем магазине игрушек.
x x x
Шум снизу возвестил о возвращении Мерили. Но я, так многим ей
обязанный, не поспешил вниз приветствовать ее. И кухарка, и моя первая жена,
наверно, были правы: я всегда с подозрением относился к женщинам. Возможно,
предположила сегодня утром за завтраком Цирцея Берман, я и свою мать считал
женщиной без веры: взяла и померла, обо мне не подумав.
Может, и так.
Короче говоря, Мерили послала за мной, и я вел себя очень сдержанно. Я
же не знал, что Грегори из-за этих красок и холстов ее чуть на тот свет не
отправил. Но если бы и знал, все равно бы держался сдержанно. Вести себя
более эмоционально и свободно мне, помимо прочего, мешало ощущение
собственной бездомности, бессилия и неискушенности. Я был недостоин ее, ведь
она была прекрасна, как Мадлена Керолл, самая красивая из кинозвезд.
Она, должен сказать, тоже держалась со мной сдержанно и холодно,
возможно, отвечая формальностью на формальность. Кроме того, была, видимо,
еще одна причина: она хотела показать мне, Фреду, Грегори, этой
кухарке-гермафродиту и всем остальным, что заставила меня проделать путь с
Западного побережья не из-за какого-то вздорного каприза.
Ах, если бы я мог вернуться назад на машине времени, какую бы я ей
предсказал невероятную судьбу:
"Ты останешься такой же прекрасной, как сейчас, но будешь гораздо,
гораздо мудрее, когда мы встретимся во Флоренции, в Италии, после второй
мировой войны.
Чего ты только не переживешь во время этой войны!
Ты с Грегори и Фредом отправишься в Италию, Фреда и Грегори убьют в
сражении при Сиди-Баррани в Египте. Потом ты завоюешь сердце министра
культуры при Муссолини, графа Бруно Портомаджьоре, оксфордца, одного из
крупнейших землевладельцев Италии. К тому же окажется, что всю войну он
возглавлял британскую шпионскую сеть в Италии".
x x x
Кстати, когда я побывал у нее во дворце после войны, она показала мне
картину, подаренную ей мэром Флоренции. На картине изображен расстрел ее
мужа фашистами незадолго до конца войны.
Картина была образцом коммерческого китча, стиля, в котором обычно
работал Дэн Грегори, да и сам я мог, и до сих пор могу работать.
x x x
Как она понимала свое положение тогда, в 1933 году, в разгар Великой
депрессии, обнаружилось, мне кажется, в разговоре о пьесе Ибсена "Кукольный
дом". Только что вышло новое массовое издание Ибсена с иллюстрациями Дэна
Грегори, так что мы оба прочли пьесу и много о ней говорили.
Наиболее выразительной получилась у Грегори иллюстрация к самой
последней сцене: Нора, главная героиня, покидает свой комфортабельный дом,
благополучную буржуазную семью, мужа, детей, слуг, решив, что должна обрести
себя, окунувшись в реальную жизнь, и только тогда сможет стать настоящей
матерью и женой.
x x x
Так кончается пьеса. Нора не позволит больше опекать себя, как
беспомощного несведущего ребенка.
А Мерили сказала:
- А по-моему, это только начало пьесы. Ведь мы так и не знаем,
выдержала Нора или нет. Какую работу могла найти тогда женщина? Нора же
ничего не знает, ничего не умеет. У нее нет ни гроша на еду, и пристанища
никакого.
x x x
В точно такой же ситуации, конечно, находилась и Мерили. Как бы жестоко
Грегори с ней ни обращался, ничего, кроме голода и унижений, не ждало
девушку за дверями его комфортабельного дома.
Через несколько дней Мерили сказала, что с пьесой ей все ясно.
- Конец там фальшивый! - довольная собой, заявила она. - Ибсен приляпал
его, чтобы зрители ушли домой довольные. У него мужества не хватило сказать,
что действительно произошло, должно было произойти.
- И что же должно было произойти? - спросил я.
- Она должна была покончить с собой, - ответила Мерили. - Причем тут
же, сразу - броситься под трамвай или еще как-нибудь, но сразу, еще до того,
как опустится занавес. Вот про что пьеса. Никто этого не понял, но пьеса вот
про что!
x x x
У меня было немало друзей, покончивших с собой, но неизбежности
самоубийства, которую ощущала Мерили в пьесе Ибсена, я так и не
почувствовал. Это непонимание, возможно, еще одно свидетельство того, что
слишком я зауряден для занятий серьезным искусством.
Вот мои друзья-художники из числа покончивших с собой, причем
прославились все, только одни при жизни, а другие - после смерти:
Аршил Горки* повесился в 1948 году. В 1956 году Джексон Поллок,
набравшись как следует, разогнался на пустынном шоссе и врезался в дерево.
Как раз незадолго перед этим от меня ушла первая жена с детьми. А через три
недели Терри Китчен выстрелил себе в рот из пистолета.
/* Аршил Горки (1904-1948), американский художник, один из основателей
абстракционизма./
Давно, когда еще Поллок, Китчен и я жили в НьюЙорке и пили напропалую,
в баре "Кедр" нашу троицу прозвали тремя мушкетерами.
Банальный вопрос: кто из трех мушкетеров жив и по сей день?
Ответ: я один.
Да, а Марк Ротко, у которого в аптечке хватило бы снотворного слона
убить, зарезался ножом в 1970 году.
На какие мысли наводят эти мрачные примеры радикального недовольства?
Только на одну: есть люди с действительно сильным характером, а есть более
мягкотелые, так вот, мы с Мерили относимся ко второй категории.
Насчет Норы из "Кукольного дома" Мерили сказала так:
- Лучше бы ей остаться дома и жить по-старому.
Мир держится почти целиком на вере, не важно, основана она на истине
или на заблуждении, и в молодости я верил, что организм здорового мужчины
перерабатывает неизвергнутую сперму в вещества, которые делают его сильным,
веселым, смелым и способным к творчеству. Дэн Грегори тоже в это верил,
верили и мой отец, и армия Соединенных Штатов, и бойскауты Америки, и Эрнест
Хемингуэй. И я, заходя далеко в своих эротических фантазиях, представлял
себе близость с Мерили, вел себя порой так, будто между нами что-то есть, но
все это лишь для того, чтобы выработалось побольше спермы, а из нее -
благотворно влияющих на мужчину веществ.
Потерев ноги о ковер, я кончиками пальцев неожиданно касался шеи, щеки
или запястья Мерили, ее ударяло током. Своеобразная порнография, а?
Еще я уговаривал ее улизнуть со мной и сделать такое, отчего Дэн
Грегори, узнай он об этом, пришел бы в бешеную ярость, - а именно пойти в
Музей современного искусства.
Однако она явно не собиралась поощрять мои эротические поползновения, я
для нее был просто собеседник, порой забавный. Она любила Грегори, это
во-первых, а вовторых, благодаря ему мы могли без особых потрясений пережить
Великую депрессию. А это главное.
А между тем мы наивно доверялись искусному соблазнителю, против чар
которого были беззащитны. И было слишком поздно давать задний ход, когда мы
поняли, как далеко зашли.
Хотите знать, какому соблазнителю?
Музею современной живописи.
x x x
Мои успехи, казалось, подтверждали теорию чудодейственных витаминов, в
которые превращается неизрасходованная сперма. На побегушках у Грегори я
научился с ловкостью обжившей канализацию крысы добираться на Манхеттене от
места к месту кратчайшим способом. Я во много раз увеличил свой словарь,
выучив названия и функции всевозможных организмов и вещей. Но вот самое
потрясающее достижение: мастерскую Грегори в мельчайших подробностях я
написал всего за шесть месяцев! И кость получилась костью, мех - мехом,
волосы - волосами, пыль - пылью, сажа - сажей, шерсть - шерстью, хлопок -
хлопком, орех - орехом, дуб - дубом, и железо, сталь - все было как
требовалось, и лошадиная шкура была лошадиной, коровья - коровьей, старое
было старым, новое - новым.
Вот так. И вода, капавшая из люка в потолке, не только как настоящая
вызывала ощущение сырости, мало того: в каждой капельке, если посмотреть
через лупу, отражалась вся эта проклятая студия! Неплохо! Неплохо!
x x x
В голову только что, Бог знает откуда, пришла мысль: не древняя ли,
почти универсальная вера, что сперма может быть преобразована в полезное
действие, подсказала очень похожую формулу Эйнштейна: "Е = МС2?
x x x
- Неплохо, неплохо, - проговорил Грегори, глядя на картину, и я решил,
что у него такое же чувство, как у Робинзона Крузо, обнаружившего, что на
своем острове он больше не один. Теперь придется считаться со мной.
И тут он сказал:
- Неплохо - это ведь то же самое, что неважно, а то и еще хуже,
согласен?
Прежде, чем я успел сформулировать ответ, картина полетела в пылающий
камин, тот самый, на полке которого лежали черепа. Шесть месяцев
кропотливого труда мгновенно вылетели в трубу.
Совершенно ошеломленный, прерывающимся голосом я спросил:
- Что в ней плохого?
- Души в ней нет, - ответил он с явным удовлетворением.
Итак, я попал в рабство к новому Бескудникову, граверу Императорского
монетного двора!
x x x
Я понимал, чем он недоволен, и его недовольство не выглядело смешным. В
картинах самого Дэна Грегори вибрирует весь спектр его чувств - любви,
ненависти, равнодушия, какими бы старомодными ни казались эти чувства
сегодня. Если посетить частный музей в Лаббоке, Техас, где в постоянной
экспозиции выставлены многие его картины, они создали бы подобие голограммы
Дэна Грегори. Можно рукой по ней провести, можно пройти сквозь нее, но все
равно - это Дэн Грегори в трех измерениях. Он жив!
С другой стороны, если бы я, упаси Боже, умер, а какой-то волшебник
восстановил бы мои картины, от той первой, сожженной Грегори, до последней,
которую я еще, может быть, напишу, и они висели бы в огромной ротонде, да
так, чтобы их души концентрировались в одной фокальной точке, и если бы моя
мать, и женщины, которые клялись, что любят меня, а это Мерили, Дороти и
Эдит, и лучший друг мой, Терри Китчен, стояли бы часами в этой точке, они
обо мне даже бы не вспомнили - не с чего, ну, разве что случайно. В этой
точке не было бы ничего от их незабвенного Рабо Карабекяна, да и вообще
никакой духовной энергии!
Каков эксперимент!
x x x
О, я знаю, немного раньше я оговорил Грегори, написал, что его работы -
только застывший моментальный слепок жизни, что они не воспроизводят ее
поток, обозвал его умельцем изготовлять чучела. Но никто не смог бы передать
насыщенность момента, запечатлевшегося в глазах этих, так сказать, чучел,
лучше Дэна Грегори.
Цирцея Берман спрашивает, как отличить хорошую картину от плохой.
Лучше всего, хоть и кратко, - говорю я, - ответил на этот вопрос
художник примерно моих лет, Сид Соломон, который обычно проводит лето
неподалеку. Я подслушал, как он об этом разговаривал с одной хорошенькой
девушкой на коктейле лет пятнадцать назад. Девушка прямо в рот ему смотрела,
и все-то ей надо было знать! Явно хотела у него выведать о живописи
побольше.
- Как отличить хорошую картину от плохой? - переспросил Сид. Он венгр,
сын жокея. У него потрясающие усы, загнутые как велосипедный руль.
- Все, что нужно, дорогая, - это посмотреть миллион картин, и тогда не
ошибешься.
Как это верно! Как верно!
x x x
Возвращаясь к настоящему:
Должен рассказать эпизод, который произошел вчера днем, когда появились
первые посетители, после того, как состоялась, выражаясь языком декораторов,
"реконструкция" холла. В сопровождении молодого чиновника из
Государственного департамента приехали три советских писателя: один из
Таллинна, откуда родом предки миссис Берман (если, разумеется не считать
Садов Эдема), и два из Москвы, родного города Дэна Грегори. Мир тесен. Они
не говорили по английски, но сопровождающий прилично переводил.
Они ничего не сказали о холле, зато, в отличие от большинства гостей из
СССР, показали себя утонченными знатоками абстрактного экспрессионизма.
Правда, уходя, им захотелось узнать, почему такая мазня висит в холле.
Тут я прочел им лекцию миссис Берман об ужасах, которые ожидают этих
малюток, и едва не довел их до слез. Они ужасно смутились. Стали бурно
извиняться, говорить, что не поняли истиной сути литографий, а вот теперь,
когда я объяснил, единодушно считают эти картины самыми значительными в
коллекции. А потом ходили от картины к картине, сокрушались насчет горькой
судьбы, уготованной этим девочкам. Все это почти не переводилось, но я
ухватил слова "рак", "война" и тому подобные.
Полный успех, у меня ладони болят от рукопожатий.
Никогда еще посетители не прощались со мной так пылко! Обычно им вообще
нечего сказать.
А эти что-то кричали мне с улицы, трогательно, во весь рот улыбались,
кивали головами. И я спросил молодого человека из Госдепартамента, что они
кричат, а он перевел:
- Нет - войне! Нет - войне!
Возвращаясь в прошлое:
Когда Дэн Грегори сжег мою картину, почему я не поступил с ним так, как
он когда-то с Бескудниковым? Почему не высмеял его и не ушел, отыскав другую
работу? А вот почему: к тому времени я уже многое понимал в мире
коммерческого искусства и знал, что художников вроде меня пруд пруди, и все
умирают с голода.
Подумать только, как много я терял: собственную комнату, приличную еду
три раза в день, занимательные поручения, позволявшие странствовать по всему
городу, наконец, общество прелестной Мерили, с которой я проводил массу
времени.
Дураком бы я был, если б ради самолюбия пожертвовал своим счастьем!
x x x
Когда умерла кухарка-гермафродит, Сэм By, китаец из прачечной, захотел
поработать у нас на кухне, и его наняли. Сэм By великолепно готовил - и
обыкновенные американские блюда, и изысканные китайские, а кроме того, как и
раньше позировал, когда Грегори писал матерого преступника Фу Манчу.
x x x
Снова в настоящее:
Цирцея Берман сегодня за ленчем сказала, что, раз занятия живописью
доставляли мне такое удовольствие, надо снова начать писать.
Покойная Эдит как-то тоже дала мне этот совет, и я ответил миссис
Берман так, как в свое время Эдит: "Я сделал все посильное, чтобы не
относиться к себе серьезно".
Она спросила, что доставляло мне больше всего радости в
профессиональной жизни, когда я занимался только искусством: первая
персональная выставка, продажа картины за огромную сумму, дружба с
собратьями по кисти, похвала критиков, - что?
- Мы много говорили об этом в свое время, - ответил я, - И сошлись на
том, что если нас с холстами да красками посадить в индивидуальную капсулу и
забросить в космос, то у нас все равно останется то, что мы любим в
живописи, - возможность наносить краску на холст.
Я в свою очередь спросил ее, что всего радостнее для писателя:
прекрасная рецензия, колоссальный аванс, экранизация, или когда видишь, как
твою книгу читают, - что?
И она сказала, что тоже была бы счастлива, если б ее посадили в капсулу
и забросили в космос, но при условии, что с ней законченная набранная
рукопись и в придачу кто-нибудь из издательства, где она печатается.
- Не понял, - сказал я.
- Для меня момент высшего наслаждения - когда я передаю рукопись своему
издателю и говорю: "Вот! С этим покончено. Больше не желаю этого видеть".
x x x
Снова в прошлое:
Не одна Мерили Кемп была в западне, как Нора в "Кукольном доме", пока
она не выкинула свой фортель. Я тоже был в западне. А потом понял: есть еще
третий такой же - Фред Джонс. Казалось бы, красивый, величавый, гордится
положением помощника великого художника Дэна Грегори, но и он - та же Нора.
После первой мировой войны жизнь Фреда Джонса все катилась и катилась
под откос, но на войне у него проявился талант запускать в воздух платформы
с крыльями с пулеметами. Когда он в первый раз поднял в небо эту штуковину -
аэроплан, то, должно быть, испытал то же чувство, что и Терри Китчен,
впервые взявший в руки пульверизатор. А второй раз Фред Джонс испытал то же
чувство, когда всадил пулеметную очередь во что-то голубеющее перед ним и
увидел, как летевший впереди самолет выписывает спираль из дыма и огня, а
потом падает вниз и взрывается солнечной вспышкой.
Красота! Такая неожиданная, такая совершенная! И до чего легко
достижимая!
Фред Джонс мне как-то сказал, что дымные росчерки, оставляемые
падающими самолетами и продырявленными аэростатами, - это самое красивое,
что он видел на свете.
А теперь мне кажется, что восторг, который вызывали у него дуги,
спирали и дымовые пятна на небе, можно сравнить с ощущениями Джексона
Поллока, когда тот видел, как растекаются капли краски на холсте, лежащем на
полу студии.
То же чувство счастья! Только в том, что делал Поллок, недоставало
самого привлекательного для толпы - самопожертвования.
x x x
Вот, по-моему, суть происходившего с Фредом Джонсом:
Авиаполк стал его домом - так же, как для меня в свое время саперная
рота.
А потом его вышвырнули - по той же причине, что меня: он лишился глаза.
И если на машине времени я мог бы вернуться в Великую депрессию, то
сделал бы себе, юнцу зеленому, страшное предсказание: "Эй ты, самоуверенный
армянский мальчишка! Послушай-ка. Знаешь, почему Фред Джонс такой странный и
такой мрачный? И сам будешь таким же - одноглазым ветераном, который боится
женщин и не приспособлен к жизни на гражданке".
Тогда, в юности, мне было любопытно, каково это - без глаза, и я
экспериментировал, прикрывая один глаз рукой. Смотрел одним глазом, но мир
не казался таким уж обедненным. Я и сейчас не ощущаю, что отсутствие глаза -
такая уж серьезная помеха.
Цирцея Берман буквально в первый же час нашег
...Закладка в соц.сетях
