Жанр: Драма
Синяя борода
...ские дарования. Человеку, у которого умеренные
способности, лучше их держать при себе, в рукаве, так сказать, пока он или
она не напьются где-нибудь на свадьбе и не спляшут чечетку на кофейном
столике, подражая Фреду Астору и Джинджер Роджерс. Мы и название придумали
для таких людей - эксгибиционисты.
И как же мы вознаграждаем такого эксгибициониста? На следующее утро мы
говорим ему:
- Ну и ну! Набрался же ты вчера вечером!
x x x
Став учеником Дэна Грегори, я вышел на ринг против мирового чемпиона по
коммерческому искусству. Многие молодые художники, глядя на иллюстрации
Грегори, наверно, бросали живопись, думали: "Господи, я никогда ничего
такого прекрасного не сделаю".
Теперь я понимаю, что был тогда жутко самоуверенным мальчишкой. С того
самого момента, когда я начал копировать Грегори, я не переставал повторять
себе: "Если буду трудиться как следует, ей-Богу, тоже смогу так сделать!"
x x x
Итак, я одиноко стоял на Центральном вокзале, а вокруг меня, как
полагается, все обнимались и целовались. Я сомневался, что Дэн Грегори
приедет встретить меня, но где Мерили?
Вы думаете, она не знала, как я выгляжу? конечно, знала. Я послал много
автопортретов и фотографий, которые сделала мама.
Отец, кстати, к фотоаппарату не прикасался и считал, что фотографии
передают только безжизненную кожу, ногти да прическу, которую человек уже
давно сменил. Видимо, он думал: какая же эти фотографии жалкая замена людям,
погибшим в резне.
Да если бы Мерили и не видела моих портретов и фотографий, меня все
равно легко было различить в толпе, потому что я был самый темный, намного
темнее других пассажиров пульмановских вагонов. Любого пассажира, который
оказался бы еще темней, по обычаям того времени в пульмановские вагоны
просто бы не пустили, как, впрочем, и в отели, театры и рестораны.
Был ли я уверен, что узнаю Мерили на вокзале? Как ни странно, нет. За
годы переписки она прислала мне девять фотографий, сейчас они переплетены
вместе с ее письмами. Фотографии делал сам Дэн Грегори, который
фотографировал профессионально, причем на первоклассном оборудовании. Но
каждый раз он наряжал ее в костюм и придавал позу героини книги, которую в
тот момент иллюстрировал: то императрицы Жозефины, то ветреницы из романа
Скотта Фицджеральда, то первобытной женщины, то жены американского пионера,
а то русалки с хвостом и всем прочим... Не верилось и до сих пор верится с
трудом, что это фотографии одной и той же девушки.
Казалось, на платформе одни красавицы, ведь "Двадцатый век лимитед" был
в то время самым шикарным поездом. И я переводил взгляд с одной женщины на
другую, надеясь вызвать у них в голове вспышку узнавания. Но добился, боюсь,
только того, что все эти женщины укрепились в своем мнении насчет темной
расы, которая, дескать, и впрямь сексуально разнузданная, потому что ближе,
чем белая, находится к гориллам и шимпанзе.
x x x
Сию минуту ко мне без стука вошла Полли Медисон, она же Цирцея Берман,
прочла текст прямо с машинки и удалилась, даже не спросив, не возражаю ли я.
Еще как возражаю!
- Я на середине фразы! - запротестовал я.
- Все - на середине фразы, - ответила она. - Я только хотела знать, не
бегут ли у вас мурашки по спине, когда вы пишете о событиях и людях такого
далекого прошлого?
- Не заметил, - говорю. - Многое, о чем годами и не думал, меня и
правда расстраивает, но не так чтобы слишком. Мурашки? Нет.
- Подумать только, - сказала она. - Ведь вы же знаете, какие
неприятности ждут их, и вас тоже. Неужели вам не хочется вскочить в машину
времени, вернуться назад и предупредить, если бы было можно? - И она,
возвращаясь в 1933 год, описала жутковатую сцену на вокзале в Лос-Анджелесе
- армянский мальчик держит в руках картонный чемодан и портфель, прощается с
отцом- эмигрантом. В поисках счастья он едет за две с половиной тысячи миль
в огромный город. На машине времени из 1987 года прибыл пожилой господин с
повязкой на глазу и незаметно пробирается к мальчику. Что он ему скажет?
- Нужно подумать, - ответил я. Покачал головой. - Ничего. Отмените
машину времени.
- Ничего? - переспросила она.
И я сказал:
- Пусть мальчик как можно дольше верит, что станет большим художником и
хорошим отцом.
x x x
Прошло всего-то полчаса, и она опять меня тормошит.
- Мне сейчас пришла в голову мысль, которая, возможно, вам пригодится.
А пришла она в голову, когда я прочла, что вы взглянули в глаза отцу - после
того, как он начал делать замечательные ковбойские сапоги, - а они такие
отрешенные, и вы взглянули в глаза вашего друга Терри Китчена - после того,
как он начал писать разбрызгивателем свои знаменитые полотна, - а они такие
отрешенные.
Я сдался. Выключил электрическую печатную машинку. Когда я научился на
ней печатать? На обычной - сразу после войны, я собирался тогда стать
бизнесменом и посещал курсы машинописи.
Глубже уселся в кресло и закрыл глаза. Ирония, особенно касающаяся
права на невмешательство в личные дела, ее не берет. Но я все-таки
попробовал.
- Я весь внимание.
- Я никогда не говорила вам, какие были самые последние слова Эйба? -
спросила она.
- Никогда, - согласился я.
- Я как раз о них думала, когда вы спустились на пляж в тот первый
день, - сказала она.
- Отлично.
Перед смертью ее муж, нейрохирург, уже не говорил, только левой рукой
мог нацарапать несколько слов, хотя вообще писал правой. У него только левая
рука работала - и то чуть-чуть.
И вот, по словам Цирцеи, последнее, что он сообщил:
- Я был радиомонтером.
- То ли его больной мозг понимал это буквально, то ли Эйб, всю жизнь
оперируя на мозге, пришел к заключению, что это, по существу, только
приемник сигналов откуда-то извне. Мысль доходит?
- Думаю, да.
- Если из коробочки, которую мы называем радио, слышна музыка, - тут
она подошла и постучала костяшками пальцев мне по темени, словно это радио,
- это ведь не значит, что внутри коробочки сидит симфонический оркестр?
- Какое отношение это имеет к отцу и Терри?
- Когда они вдруг стали заниматься совершенно новым делом и их
индивидуальность тоже начала меняться, - сказала она, - может, они вдруг
начали принимать сигналы с новой станции, у которой совершенно другие идеи
насчет того, что они должны думать и делать.
x x x
Теорию, что человек - просто-напросто радиоприемник, я попробовал на
Поле Шлезингере, и он обыграл ее так и сяк.
- Значит, кладбище Грин-Ривер - свалка ломаных приемников, - задумчиво
сказал он, - а передатчики, на которые они были настроены, все работают и
работают.
- Такая вот идея, - сказал я.
Он сказал, что последние двадцать лет его голова принимает одни помехи
и что-то вроде прогноза погоды на иностранном языке, какого он и в жизни не
слышал. А его жена, актриса Барбира Менкен, незадолго до развода начала
вести себя так, будто надела стереонаушники и слушает увертюру "1812 год".
Как раз тогда она из обыкновенной хорошенькой статистки, любимицы публики,
превращалась в настоящую актрису. Даже перестала быть Барбарой. Вдруг
сделалась Барбирой.
Пол говорит, что впервые узнал об ее новом имени на бракоразводном
процессе, когда адвокат назвал ее Барбирой, по буквам продиктовав имя
стенографистке.
Позже, в коридоре суда, Шлезингер спросил ее:
- А что случилось с Барбарой?
Она ответила, что Барбара умерла!
И Шлезингер сострил:
- Тогда, черт возьми, зачем же мы столько денег на адвокатов извели?!
x x x
Я уже говорил: нечто подобное случилось и с Терри Китченом, когда,
забавляясь с пульверизатором, он впервые выпалил струТй красной
автомобильной краски в кусок старого оргалита, который прислонил к стене
картофельного амбара. Он тоже вдруг стал похож на человека, через наушники
вслушивающегося в удивительно прекрасные сигналы какой-то радиостанции,
которой я не слышал.
Ему нравилось возиться только с красной краской. Две банки красной
краски и пульверизатор мы купили несколько часов назад в авторемонтной
мастерской в Монтоке.
- Нет, ты только посмотри! Посмотри, как выходит! - восклицал он,
пульнув еще разок.
- Как раз в это время он собирался покончить с живописью и вместе с
отцом заняться юридической практикой, и тут мы купили пульверизатор, -
вспоминал я.
- Барбира как раз собиралась бросить театр и завести ребенка, - сказал
Шлезингер. - И тут ей дали роль Аманды в "Стеклянном зверинце" Теннесси
Уильямса.
x x x
Теперь задним числом я понимаю: радикальное изменение личности с Терри
Китченом произошло не тогда, когда он направил на доску первые струи краски,
а в тот момент, когда он увидел продающийся со скидкой пульверизатор.
Пульверизатор случайно заметил я и сказал, что он, наверно, из военных
неликвидов, потому что в армии мы такие же использовали для маскировочных
работ.
- Купи мне его, - сказал Терри.
- Зачем?
- Купи мне его, - настаивал он. Нужен ему, и все тут, хотя Терри даже
не знал, для чего он, пока я не объяснил.
Он был из очень богатой старинной семьи, но денег никогда не имел, а
мои предназначались для колыбельки малышу и кроватки старшему сыну в новый
дом, который купил я в Спрингсе. Вопреки желанию домочадцев я как раз
собирался перевезти семью из города в сельскую местность.
- Купи мне его, - снова попросил Терри. И я сказал:
- Ладно, успокойся. Куплю. Сказано - куплю.
x x x
А теперь прыг в нашу добрую старую машину времени, и назад в 1932 год.
Думаете, я себя обиженным чувствовал, когда одиноко стоял на
Центральном вокзале? Ничуть. Раз я считаю Дэна Грегори величайшим художником
в мире, значит, он во всем прав. И пока я не покончил с ним, а он со мной,
придется мне прощать ему поступки и похуже, чем то, что он не встретил меня
на вокзале.
x x x
А почему никаким великим художником он не стал, хотя по технике был
непревзойденным? Много думаю об этом, и каждый ответ, который даю, подходит
и ко мне тоже. По технике я сам намного превосходил всех абстрактных
экспрессионистов, но не больно-то высоко поднялся, да и не мог бы подняться
- не говоря уж о провале с Сатин-Дура-Люксом. Я много картин написал до
Сатин-Дура-Люкса, достаточное количество после, но все они не Бог весть что.
Ладно, оставим меня в покое и сосредоточимся на работах Грегори. Они
точно передавали материальные предметы, но ложно - чувство времени. Он
воспевал всякие торжественные моменты: будь то первая встреча малыша со
стоящим в универмаге Санта Клаусом, победа одного гладиатора над другим в
Римском цирке, или, допустим, момент, когда в честь окончания строительства
трансконтинентальной железной дороги забивают золотой костыль, или,
например: влюбленный падает на колени, умоляя избранницу стать его женой. Но
у него не хватало зрелости, мудрости, а может быть, просто таланта, чтобы
передать в своих работах ощущение, что время быстротечно, что отдельный
момент ничуть не важнее другого и что все они мимолетны.
Попробую выразить это иначе: Дэн Грегори был великолепным чучельщиком.
Начинял, монтировал, лакировал, покрывал средством от моли возвышенные, как
он считал, моменты, а все они тут же покрывались пылью и начинали наводить
тоску, как оленья голова, купленная на деревенской распродаже, или
рыба-парусник, из тех, что висят в приемной дантиста.
Поняли?
Попробую выразить по-другому: жизнь, по определению, не стоит на месте.
Куда идет она? От рождения к смерти, и по пути нет остановок. Даже в
изображении вазы с грушами на клетчатой скатерти ощущается быстротечность
жизни, если нанесено оно на холст кистью большого художника. И удивительно:
ни я, ни Дэн Грегори не могли достичь этого, а наиболее талантливые
абстрактные экспрессионисты смогли - на действительно великих полотнах
всегда присутствуют рождение и смерть.
Присутствуют рождение и смерть даже на старом куске оргалита, который
Терри Китчен совершенно беспорядочно, казалось, поливал краской из
пульверизатора в те далекие времена. Не знаю, как рождение и смерть там
оказались, да и он не знал.
Я вздохнул.
- О, Боже, - все, что может сказать старый Рабо Карабекян.
10
Вернемся в 1933 год:
Обратившись к полицейскому на Центральном вокзале, я назвал адрес
Грегори и спросил, как пройти. Оказалось, дом Грегори всего в восьми
кварталах, и заблудиться невозможно, эта часть города проста, сказал
полицейский, как шахматная доска. Великая депрессия продолжалась, вокзал и
улицы кишели бездомными, так же как и сейчас. Газеты рассказывали об
уволенных рабочих, идущих с молотка фермах, обанкротившихся банках, так же
как и сейчас. Изменилось, по-моему, только то, что сейчас, благодаря
телевидению, Великую депрессию можно скрыть. Можно скрыть даже третью
мировую войну.
И вот после небольшой прогулки я оказался перед ве- личественной
дубовой дверью, дверью, которую мой новый хозяин изобразил на обложке
журнала "Либерти", оформляя рождественский номер. Массивные железные петли
покрыты ржавчиной. Никто не мог лучше Дэна Грегори имитировать ржавчину и
дубовые доски в ржавых пятнах. Дверной молоток в виде головы Горгоны, а
перевитые змеи - ее волосы и ожерелье.
Предполагается, что взглянувший прямо в глаза Горгоне обратится в
камень. Сегодня я рассказал про это подросткам, резвящимся у моего бассейна.
Они слыхом не слыхали о Горгоне. Как, впрочем, и обо всем остальном, чего не
показывали по телевидению на последней неделе.
На обложке "Либерти", и в действительности тоже, морщины на злобном
лице Горгоны и складки между перевитыми змеями были тронуты ярью. Никто не
мог имитировать ярь лучше Дэна Грегори. На картине был еще украшавший дверь
рождественский венок из остролиста, но к тому времени, когда я приехал, его
сняли. Листики нарисованного венка кое-где были покрыты пятнами и тронуты
коричневым по краям. Никто не мог изобразить больное растение лучше Дэна
Грегори.
Я приподнял и отпустил тяжелое ожерелье Горгоны. Тяжело бухнуло в
вестибюле с люстрой и винтовой лестницей, тоже хорошо мне знакомыми. Я все
это видел на иллюстрации к рассказу о девице из баснословно богатой семьи,
которая влюбилась в работавшего у них шофера, - кажется, в журнале "Кольер".
Лицо человека, отозвавшегося на этот "бух", я тоже хорошо знал, он
служил моделью для многих иллюстраций Грегори, включая и эту, к рассказу о
богатой девице и ее шофере; я не знал, правда, как его зовут. Он и был тот
самый шофер, который в рассказе спасает фирму отца девицы, хотя все
семейство, - разумеется, кроме девицы, - пренебрегало им, ведь он - простой
шофер. Рассказ, между прочим, экранизировали, фильм назывался "Вы уволены",
это был второй звуковой фильм в истории кино. А первым звуковым фильмом был
"Джазовый певец", где в главной роли снялся Эл Джолсон, друживший с Дэном
Грегори, пока они не рассорились из-за Муссолини в тот вечер, когда я
появился в доме.
Лицо человека, открывшего мне дверь, очень подходило для героя в
американском стиле, и оказалось, что он был авиатором в первую мировую
войну. Он, а не Мерили Кемп, на самом деле был ассистентом Грегори, и
остался его единственным другом вплоть до печальной развязки. Его тоже
расстреляют в Египте, в итальянской форме, которую он носил на своей уже не
первой, а второй мировой войне.
Вот что говорит одноглазый старик-армянин - прорицатель судьбы,
вглядываясь в свой магический кристалл.
x x x
- Чем могу быть полезен? - спросил открывший. В глазах у него не было
ни проблеска узнавания, хотя он знал, кто я и что я с минуты на минуту
появлюсь. Они с Гергори решили оказать мне ледяной прием. О чем они друг с
другом говорили до моего появления, могу только догадываться, но, видно,
столковались, что надо совместно действовать против этого паразита, которого
Мерили втаскивает в дом, этого вора, укравшего уже на сотни долларов
художественных материалов.
Наверняка они убедили себя и в том, что Мерили сама виновата в своем
сальто с лестницы и Грегори она обвиняет зря. Так и я думал, пока она не
рассказала мне после войны всю правду.
Так вот, желая показать, что мне надо именно сюда, я спросил, можно ли
видеть Мерили.
- Она в больнице, - ответил открывший, продолжая загораживать вход.
- О, как жаль. - И я назвал свое имя.
- Я так и думал, - говорит он. Но пригласить меня войти даже не
собирается.
Тут Грегори, спустившийся до середины винтовой лестницы, спросил, кто
пришел, и Фред Джонс - так звали авиатора - произнес с такой интонацией,
будто "ученик" - все равно что паразит:
- Это ваш ученик.
- Мой - _кто_? - переспросил Грегори.
- Ученик.
И тут Грегори выдал ответ на вопрос, над которым и я ломал голову:
зачем художнику ученик в наши дни, когда краски, кисти и все остальное уже
не изготовляются тут же, в мастерской.
- Ученик мне нужен примерно так же, как оруженосец или трубадур.
x x x
В произношении его не слышалось ни русского, ни армянского акцента, ни
даже американского. Говорил он как британский аристократ. А захоти он, мог
бы, стоя там на лестнице и глядя на Фреда Джонса - на меня он и не взглянул,
- заговорить как гангстер из фильма, или ковбой, или иммигрант-ирландец,
швед, итальянец, не знаю, кто еще. Никто не мог скопировать произношение
персонажа из спектакля, фильма или радиопьесы лучше, чем Дэн Грегори.
x x x
И все это было только началом тщательно продуманных издевательств над
беспомощным парнишкой. День клонился к вечеру, Грегори, так и не
поздоровавшись, вернулся наверх, а Фред Джонс повел меня в цокольный этаж в
столовую для слуг рядом с кухней, где мне подали холодный ужин из остатков.
Столовая была на самом-то деле очень приятная комната, обставленная
раннеамериканской антикварной мебелью, которую Грегори часто использовал в
своих иллюстрациях. Помню, там стоял длинный стол и угловой буфет, забитый
оловянной посудой, был там еще грубоватый камин, над которым на крюках,
вмурованных в дымоход, висело старинное ружье, я знал его по картине "День
Благодарения в плимутской колонии".
Меня посадили в конце стола, швырнули вилку с ножом, даже не положили
салфетки. До сих пор помню отсутствие салфетки. А на другом конце стола были
элегантно сервированы пять приборов: льняные салфетки, хрусталь, тонкий
фарфор, тщательно разложенное столовое серебро, а посередине канделябр.
Слуги собирались на небольшой званый обед, куда ученика не пригласили. Чтобы
не вздумал считать себя одним из них.
Никто из слуг со мной не заговорил. Как будто я уличный бродяга! Более
того, пока я ел, Фред Джонс стоял надо мной, как тюремный надзиратель.
Я ел, и было мне тоскливо как никогда, и тут появился китаец из
прачечной, Сэм By, с чистыми рубашками Грегори. Вот! В мозгу вспыхнуло: я
его знаю! И он меня должен знать! Только через несколько дней я понял,
почему мне показался знакомым Сэм By, хотя он, разумеется, понятия обо мне
не имел. Подобострастно улыбающегося, учтивого владельца прачечной Грегори
облачал в шелковый халат с шапочкой вроде ермолки и писал с него одного из
самых зловещих детективных персонажей, воплощение желтой опасности, матерого
преступника Фу Манчу!
x x x
Потом Сэм By работал поваром у Дэна Грегори, а в конце концов снова
вернулся в прачечную. И вот именно этому китайцу посылал я картины, которые
приобретал во время войны во Франции.
Необычные, трогательные отношения возникли у нас во время войны. По
чистой случайности я встретил его в Нью-Йорке перед отправкой за океан, и он
попросил мой адрес. Сказал: по радио передавали, что солдатам одиноко вдали
от родины, и сограждане должны им почаще писать. А я единственный солдат,
которого он хорошо знал, и он хотел бы мне писать.
Прибытие почты в нашем взводе по этой причине сопровождалось шутками.
- Что новенького в Чайна-Тауне? - спрашивали у меня. Или:
- Ничего нет на этой неделе от Сэма By? Уж не подсыпал ли кто яду в его
сычуанскую капусту? - И тому подобное.
После войны я взял у него свои картины и больше о нем не слышал. Может,
не так уж я ему и нравился. Просто он считал нужным во время войны проявлять
активность.
x x x
Вернемся к 1933 году:
После такого непристойного ужина я бы не удивился, если б меня
препроводили в каморку без окон, за печью, и сказали, что это моя спальня.
Но меня тремя пролетами вверх по лестнице провели в роскошное помещение,
подобного которому никто из Карабекянов в жизни не занимал, и приказали
ждать здесь, пока Грегори освободится и поговорит со мной - часов эдак через
шесть, ближе к полуночи, прикинул Фред Джонс. В этот вечер Грегори давал
обед в парадной столовой ниже этажом, как раз подо мной; среди гостей были
Эл Джолсон, комик У.С.Филдс, а также автор бесчисленных рассказов, которые
иллюстрировал Дэн Грегори, Бут Таркингтон. Ни с кем из них мне не судьба
была познакомиться, потому что больше они никогда не появятся в доме,
ожесточенно поспорив в тот вечер с Грегори о Бенито Муссолини.
О комнате, в которую привел меня Джонс: это была еще одна искусная
имитация Дэна Грегори, копия спальни жены Наполеона императрицы Жозефины, но
с подлинной французской антикварной мебелью. Грегори и Мерили спали в другой
комнате, а эта была для гостей. На шесть часов заключить меня здесь было
утонченным садизмом самой высшей пробы. Судите сами: Джонс мимоходом,
совершенно невозмутимо заметил, что на время ученичества комната будет моей
спальней, словно спать здесь совершенно естественно для кого угодно, кроме
человека такого низкого происхождения, как я. А я-то и дотронуться ни до
чего не смел. А чтобы мне и не вздумалось, Джонс специально предупредил:
- Пожалуйста, веди себя спокойно и ничего не трогай.
Похоже, они делают все, чтобы избавиться от меня.
x x x
Сейчас у теннисного корта я устроил Седеете и ее друзьям контрольный
экспресс-опрос: кто вам известен из следующих исторических персонажей -
У.С.Филдс, императрица Жозефина, Бут Таркингтон и Эл Джолсон.
Они знали только У.С.Филдса - старые фильмы с его участием показывают
по ТВ.
Я уже сказал, что так никогда и не познакомился с Филдсом, но в тот
вечер на цыпочках выбрался из своей золотой клетки на лестничную площадку,
посмотреть, как съезжаются знаменитые гости. И узнал резкий, скрипучий, как
пила - ни с чьим не спутаешь, - голос Филдса, когда он, знакомя Грегори со
своей дамой, сказал: "Радость моя, это Дэн Грегори, дитя любви сестры
Леонардо да Винчи и недомерка-индейца из племени арапахо".
x x x
Вчера за ужином я посетовал Шлезингеру и миссис Берман на то, что
современное молодое поколение ничего не хочет знать, норовит прожить с
минимумом информации:
- Они даже о вьетнамской войне понятия не имеют, об императрице
Жозефине и о том, кто такая Горгона.
Миссис Берман защищала молодежь. Прошло уже время интересоваться
вьетнамской войной, считала она, а влияние тщеславия и власть секса можно
изучать на примерах поинтереснее, чем история женщины, жившей в другой
стране сто семьдесят пять лет назад.
- Ну, а о Горгоне только и надо знать, - заявила она, - что ее не
существует.
Шлезингер, который все еще уверен, что миссис Берман почти невежда,
покровительственно пустился в назидания:
- философ Джордж Сантаяна говорил: "Те, кто неспособны помнить прошлое,
обречены его повторять".
- Да ну? - сказала миссис Берман. - Что же, тогда я сообщу кое-что
новенькое мистеру Сантаяна: мы обречены повторять прошлое в любом случае.
Такова жизнь. Кто не понял этого к десяти годам - непроходимый тупица.
- Сантаяна был знаменитым философом в Гарварде, - запротестовал
Шлезингер, сам гарвардец. А миссис Берман возразила:
- Мало у кого из подростков есть деньги учиться в Гарварде, чтобы им
забивали там голову ерундой.
x x x
На днях в "Нью-Йорк таймс" я случайно увидел фотографию секретера эпохи
Французской империи, который за три четверти миллиона долларов был продан с
аукциона кувейтцу, и почти не сомневаюсь, что секретер стоял тогда, в 1933
году, в гостевой Дэна Грегори.
Только две вещи в гостевой не соответствовали стилю эпохи Империи - две
картины Дэна Грегори. Одна, висевшая над камином, изображала тот момент в
"Робинзоне Крузо", когда потерпевший крушение герой увидел на берегу
человеческие следы и понял, что он - не единственный обитатель острова. А
картина над секретером запечатлела сцену, когда вооруженные дубинами Робин
Гуд и Маленький Джон, незнакомцы, ставшие потом лучшими друзьями,
встретились посередине бревна, перекинутого через поток, и ни один не желает
уступить дорогу другому. Подвыпивший Робин Гуд, понятное дело, взбешен.
Я заснул в гостевой прямо на полу. Конечно, и думать не посмел мять
постели или хоть к чему-нибудь прикоснуться. Мне снилось, что я снова в
поезде, а он постукивает, позвякивает: тук-тук, тики-тук, тук-тук, тики-тук,
динь-динь-динь. Динь-динь- динь - это, конечно, не от поезда, это сигналы на
переездах, где все должны уступать нам дорогу, не то места мокрого не
оставим! И поделом! Ведь они - ничто, а мы - все.
Толпы, которым приходилось нас пропускать, чтобы мы их не раздавили,
состояли из фермеров с семьями, с пожитками, кое-как сваленными на старых
грузовиках. Ураганы или банки отняли у них хозяйство столь же беспощадно,
как во времена их дедушек и б
...Закладка в соц.сетях
