Жанр: Драма
Синяя борода
...ествовало.
Больше того, "Эль Банко Банкроте" держал закладную на небольшой дом,
первый этаж которого занимала мастерская отца, а второй - наша квартира.
Отец купил дом, взяв ссуду в банке. После краха банка судебные исполнители в
покрытие долгов продали все принадлежащее банку имущество, а также наложили
вето на выкуп просроченных закладных, которые почти все и были просрочены.
Почему просрочены? Да потому, что почти у всех без исключения хватило
глупости доверить свои денежные сбережения "Эль Банко Банкроте".
Стало быть, отец, перечитывавший в тот полдень письма Мерили, теперь
стал обычным квартиросъемщиком в доме, который раньше ему принадлежал. Что
же до мастерской внизу, то она пустовала - не было денег еще и за аренду
платить. Да все равно, ведь инструменты отцовские пришлось продать с
молотка, чтобы хоть что-то наскрести для нас, глупцов, доверивших свои
сбережения "Эль Банко Банкроте".
Какая комедия!
x x x
Когда я вошел со своими учебниками, отец поднял глаза от писем и
сказал:
- Знаешь, кто эта женщина? Все обещает, а дать ей нечего. - И припомнил
того армянина-проходимца, надувшего их с матерью в Каире.
- Она - новый Вартан Мамигонян, - сказал он.
- В каком смысле?
А он и объясняет, да так, словно перед ним не письма, каракулями
написанные, а векселя или страховые полисы, в общем, что-то ценное:
- Хитро тут закручено, надо читать внимательно. Первые письма,
продолжал он, пестрили фразами "мистер Грегори говорит...", "мистер Грегори
полагает...", "мистер Грегори хочет, чтобы ты знал...", но примерно с
третьего письма такие фразы полностью исчезают.
- Эта особа - никто, - сказал отец, - сама никогда никем важным не
станет, а вот пытается же поймать кого-то на крючок, используя репутацию
Грегоряна.
Я не возмутился. Честно говоря, я и сам это заметил. Но, с другой
стороны, сумел-таки подавить скверные, ох какие скверные предчувствия.
x x x
Я спросил отца, почему он занялся исследованием писем именно сейчас.
Оказалось, пока я был в школе, на мое имя прибыли десять книг от Мерили.
Отец свалил книги на сушилку раковины, а в раковине полно грязной посуды! Я
начал рассматривать их. Это была тогдашняя классика для юношества: "Остров
сокровищ", "Робинзон Крузо", "Швейцарские Робинзоны", "Робин Гуд и его
веселые друзья", "Путешествия Гулливера", "Рассказы из Шекспира",
"Тэнглвудские истории" и прочее. То, что до войны читали подростки, что
находилось на расстоянии сотен световых лет от нежелательных беременностей,
инцестов, рабского труда за минимальную зарплату, вероломства школьных
друзей и всего прочего, о чем пишет Полли Медисон.
Мерили послала мне эти книжки потому, что их очень лихо
проиллюстрировал Дэн Грегори. И это были самые прекрасные вещи не только у
нас дома, но, не сомневаюсь, и во всем округе Лума.
- Как это трогательно с ее стороны! - воскликнул я. - Только посмотри
на них! Неужели не хочется?
- Посмотрел уже, - ответил отец.
- Чудо просто, а?
- Да, - говорит он, - чудо. Только объясни мне, почему мистер Грегорян,
который такого высокого о тебе мнения, не подписал ни одной из книг и не
черкнул хоть несколько строк в поощрение моему одаренному сыну?
Все это было сказано по-армянски. После краха "Эль Банко Банкроте" он
говорил дома только по-армянски.
x x x
Тогда мне было в общем-то неважно, от кого исходят советы и поддержка,
от Грегори или Мерили. О себе, наверно, говорить нескромно, но что уж там,
для мальчишки я стал чертовски хорошим художником. И я настолько в себя
уверовал, что мне было безразлично, помогут мне из Нью-Йорка или не помогут,
все равно, я добьюсь успеха, а Мерили защищал, главным образом чтобы
успокоить отца.
- Если эта Мерили, кем бы она ни была, такого высокого мнения о твоих
картинах, - сказал он, - почему бы ей не продать из них кое-что, а тебе
прислать денег?
- Она и так на редкость щедрая, - ответил я, и это правда: Мерили не
только тратила на меня свое время, но и присылала самые лучшие материалы для
работы, какие можно было найти. Об их стоимости я понятия не имел, да и она
тоже. Она брала все это без разрешения из кладовой в подвале Дэна Грегори.
Прошло несколько лет, я сам увидел кладовую, и столько там всего лежало, что
даже при всей плодовитости Грегори такого запаса хватило бы ему на десять
жизней. Уверенная, что Грегори не заметит пропажи, она не спрашивала
разрешения, потому что до смерти его боялась.
Он часто бил ее, даже ногами.
О действительной ценности этих материалов: краски, которые она
присылала, уж конечно, не Сатин-Дура-Люкс. Это акварель Хорадама и масло
Муссини из Германии. Кисти из "Виндзора и Ньютона" в Англии. Пастель,
цветные карандаши и тушь от "Лефебр- Фуане" в Париже. Холст от Классенов в
Бельгии. Ни один художник к западу от Скалистых гор не имел таких бесценных
поставок!
Вот почему Дэн Грегори - единственный известный мне иллюстратор,
который мог рассчитывать, что его работы займут достойное место среди
сокровищ мирового искусства, ведь материалы, которые он использовал,
действительно пережили улыбку Моны Лизы - не то что эта хвастунья
Сатин-Дура-Люкс. Другие иллюстраторы рады были, если их работа уцелела, пока
ее везли в типографию. Они вечно говорили, что это, мол, просто халтура ради
денег, что иллюстрации - искусство для тех, кто не имеет понятия об
искусстве; а вот Дэн Грегори так не считал.
x x x
- Она тебя просто использует, - сказал отец.
- Для чего? - спросил я.
- Чтобы чувствовать себя важной персоной.
x x x
Вдова Берман согласна, что Мерили просто использовала меня, но с другой
целью.
- Вы были для нее читательской аудиторией, - сказала она. - Писатель
пойдет на все ради читательской аудитории.
- Один - это аудитория? - спросил я.
- Ей было достаточно, - сказала она. - Любому достаточно. Только
посмотрите, как улучшался ее почерк, увеличивался словарь. Посмотрите, какие
находила она темы, осознав, что вы ловите каждое ее слово. Этому подонку
Грегори она, разумеется, не писала. Писать домой родным тоже не имело
смысла. Они даже читать не умели! Неужели вы верили, что она описывает все,
что подметила в Нью-Йорке, на случай, если вы захотите это изобразить?
- Да, думаю, верил.
Мерили описывала длинные очереди за хлебом, в которые выстраивались
потерявшие во время Депрессии работу, описывала людей в хороших костюмах,
которые явно когда-то были при деньгах, а теперь продавали яблоки на улице,
и безногого инвалида первой мировой войны, а может, он только выдавал себя
за инвалида войны, - катит на доске с роликами, вроде скейтинга, карандаши
продает на Центральном вокзале, и людей из высшего общества, которые с
удовольствием распивают в подпольных барах с гангстерами, - в общем, такие
картинки.
- Вот секрет, как писать с удовольствием и достичь высокого уровня, -
изрекла миссис Берман. - Не пишите для целого мира, не пишите для десяти
человек или для двух. Пишите только для одного.
x x x
- А вы для кого пишете? - спросил я. И она ответила:
- Наверно, это прозвучит странно, ведь вы думаете, что для сверстника
моих читателей, но это не так. Наверное, в том-то и секрет успеха моих
книжек. Поэтому они действуют так сильно на юных читателей, вызывают у них
доверие, а я не произвожу впечатления глуповатого подростка, болтающего с
другими такими же. Я не пишу ничего, что не находил бы достойным внимания и
правдивым Эйб Берман.
Эйб Берман, - это, ясное дело, ее муж, нейрохирург, умерший от инсульта
семь месяцев назад.
x x x
Она опять попросила ключи от амбара. Если еще хоть словом про амбар
обмолвитесь, предупредил я, то всем расскажу, что вы - Полли Медисон,
приглашу местных газетчиков, пусть интервьюируют, и всякое такое. Если я и
правда так сделаю, это будет не только катастрофа для Пола Шлезингера. К нам
может заявиться толпа протестантов-ортодоксов, способных даже на самосуд.
На днях вечером я случайно видел по телевизору проповедь
евангелистского священника, и тот сказал, что Сатана со страшной силой
набросился на американскую семью, вонзил в нее четыре зуба, это: коммунизм,
наркотики, рок-н-ролл и романы сатанинской сестры - Полли Медисон.
x x x
Возвращаясь к моей переписке с Мерили Кемп: тон моих писем к ней
охладел, когда отец назвал ее новым Вартаном Мамигоняном. На нее я больше ни
в чем не рассчитывал. Наверно, просто взрослеть начал, а это значит, что
больше не нуждался в самозваной матери. Возмужал я, мама мне вообще больше
не требуется - по крайней мере так я думал.
И без всякой ее или чьей-либо помощи, еще почти мальчишкой, я начал
зарабатывать как художник, и где? Прямо тут, в обанкротившемся Сан-Игнасио.
Мне нужно было где-то подрабатывать после школы, и я пришел в местную газету
"Трубный глас Лумы", и сказал, что хорошо рисую. Редактор спросил, могу ли я
нарисовать итальянского диктатора Бенито Муссолини (потом оказалось - героя
из героев Дэна Грегори), и я нарисовал его за две-три минуты, даже не
взглянув на фотографию.
Потом редактор попросил нарисовать прелестного ангела в женском облике,
и я нарисовал.
А потом велел нарисовать, как Муссолини вливает в рот ангелу кварту
жидкости. На бутыли велел написать - "касторовое масло", а на ангеле - "мир
на планете". Любимым наказанием Муссолини было заставить жертву выпить
кварту касторки. Вроде бы забавный способ проучить, но получалось вовсе не
смешно. Жертва умирала от рвоты и кровавого поноса. Выжившие же оставались
инвалидами с разодранными в клочья внутренностями.
Вот так, еще в нежном возрасте, я начал зарабатывать политической
карикатурой. Редактор говорил, что нарисовать, и я делал карикатуру за
неделю.
x x x
К моему огромному удивлению, в отце вдруг тоже расцвел талант
художника. Когда дома гадали, откуда у меня способности к рисованию, одно
казалось очевидным - не от отца и не от родственников по его линии. Когда он
еще чинил сапоги, в мастерской вокруг него было полно обрезков, но он не
сделал ни одной вещички с воображением, ни красивого ремня для меня, ни
кошелька для мамы. Чинил обувь на совесть, вот и все.
И вдруг, будто в трансе, он с помощью самых простых инструментов,
целиком вручную, стал шить на редкость красивые ковбойские сапоги и продавал
их, бродя от двери к двери. Сапоги получались не просто добротные и удобные,
они сверкали как драгоценности на мужских ногах: были там всякие золотые и
серебряные звезды, птицы, цветы, дикие кони - он все это вырезал из
консервных банок и бутылочных крышечек.
Но странно: этот поворот в его жизни не так уж меня и обрадовал, не
думайте. У меня прямо мурашки по коже пробегали, когда я заглядывал ему в
глаза, где не было больше ничего родного - полное отчуждение.
x x x
Через много лет я видел, как то же произошло с Терри Китченом. Он был
моим лучшим другом. И вдруг начал писать картины, да так, что многие сейчас
находят его величайшим из абстрактных экспрессионистов, талантливее Поллока
и Ротко.
Это, разумеется, прекрасно, но когда я глядел в глаза своего лучшего
друга, там не было больше ничего родного - полное отчуждение.
x x x
О, Боже мой!
Словом, возвращаясь к Рождеству 1932 года: последние письма Мерили
валялись где-то, даже не прочитанные. Надоело мне быть ее аудиторией.
И вдруг мне пришла телеграмма.
Прежде, чем вскрыть ее, отец заметил, что это первая телеграмма,
полученная нашей семьей.
Вот ее содержание:
ПРИГЛАШАЮ СТАТЬ МОИМ УЧЕНИКОМ ОПЛАЧУ ПРОЕЗД КОМНАТУ ПИТАНИЕ
СКРОМНОЕ СОДЕРЖАНИЕ УРОКИ ЖИВОПИСИ.
ДЭН ГРЕГОРИ
8
Первый, кому я рассказал о потрясающем предложении, был старик издатель
газеты, для которого я рисовал карикатуры, звали его Арнольд Коутс, и он мне
сказал:
- Ты настоящий художник и должен удирать отсюда, а то высохнешь, как
изюминка. Не беспокойся об отце. Прости, но он вполне благополучный псих,
который ни в ком не нуждается.
- Нью-Йорк должен стать для тебя только перевалочным пунктом, -
продолжал он. - Настоящие художники были, есть и будут в Европе.
Тут он оказался неправ.
- До сих пор никогда не молился, но сегодня вечером помолюсь, чтобы ты
ни в коем случае не попал в Европу солдатом. Мы не должны снова дать себя
одурачить и превратить в пушечное мясо, на которое такой спрос. Там в любой
момент может начаться война. Посмотри, какие у них огромные армии, и это - в
разгар Великой депрессии!
- Если, - говорит, - города еще сохранятся, когда попадешь в Европу, и
будешь сидеть в кафе, попивая кофе, вино, пиво и обсуждая живопись, музыку,
литературу, не забывай, что окружающие тебя европейцы, которых ты считаешь
гораздо более цивилизованными, чем американцы, думают только об одном: когда
можно будет снова легально убивать друг друга и разрушать все вокруг.
- Будь по-моему, - говорит, - назвал бы в американских учебниках по
географии европейские страны их истинными названиями: "Империя сифилиса",
"Республика самоубийств" и "Королевство бреда", а рядом - еще замечательнее
- "Паранойя".
- Ну вот! - воскликнул он. - Предвкушение Европы тебе испортил, а ты
еще ее и не видел. Может, и предвкушение искусства тоже, но, надеюсь, нет.
Думаю, художники не виноваты в том, что их прекрасные и чаще всего невинные
произведения по каким-то причинам делают европейцев только еще несчастнее и
кровожаднее.
x x x
В те времена американцы из патриотов обычно так и рассуждали. Трудно
представить, какое отвращение прежде вызывала у нас война. То и дело мы
хвастались, какие маленькие у нас армия и флот и до чего мало в Вашингтоне
влияние генералов и адмиралов. Фабрикантов оружия называли "торговцами
смертью".
Представляете себе?
x x x
Теперь, конечно, наша чуть ли не единственная процветающая индустрия -
это торговля смертью, в которую вкладывают капитал наши внуки, и поэтому
главное, что твердят искусство, кино, телевидение, что бубнят политики и
пишут газеты, сводится вот к чему: война, безусловно, ад, но юноша, чтобы
стать мужчиной, должен немножечко пострелять, и по возможности, хотя это и
не обязательно, - на поле боя.
x x x
И я отправился в Нью-Йорк, чтобы заново родиться.
Для большинства американцев было и остается привычным куда- нибудь
уезжать, чтобы начать все сначала. Да ведь и я не такой, как родители.
Никакого места, почитаемого священным, для меня не существовало; не было
скопища друзей да родственников, которых я покидал. Нигде число ноль не
имеет большего философского смысла, чем в Америке.
"Здесь ничего не выходит", - говорит американец, и раз! - головой в
воду с высоченной вышки.
Так вот и я тоже ничем был не обременен, словно на свет и не появлялся,
когда пересекал этот великий континент зародышем в утробе пульмановского
вагона. Будто никогда и не было Сан- Игнасио. А когда чикагский экспресс
"Двадцатый век лимитед" ворвался в опутанный проводами и трубами туннель под
Нью-Йорком, я выскочил из утробы в родильный канал.
Десятью минутами позже я родился на Центральном вокзале, одетый в
первый в моей жизни костюм, а в руках у меня был фибровый чемодан и портфель
с моими лучшими рисунками.
И кто же пришел на вокзал приветствовать это очаровательное армянское
дитя?
Ни души, ни души.
x x x
Я был бы великолепной иллюстрацией Дэна Грегори к рассказу о
деревенском подростке, оказавшемся в полном одиночестве в незнакомом
огромном городе. Костюм на мне был дешевый, купленный по почте у Сирса из
Робука, а никто лучше Дэна Грегори не умеет рисовать костюмы, выписанные по
каталогу. Ботинки, старые и потрескавшиеся, я начистил до блеска, сам
поставил новые резиновые набойки. Вставил и новые шнурки, но один порвался
где- то около Канзас-Сити. Зоркий наблюдатель заметил бы на шнурке уродливый
узел. Никто лучше Дэна Грегори не умел описать материальное и душевное
состояние героя по виду его ботинок.
Правда, для журнального рассказа о деревенщине мое лицо тогда не
подходило. Грегори пришлось бы сделать меня выходцем из англосаксов.
x x x
Мое лицо он мог использовать для рассказов об индейцах. Из меня
получился бы приличный Гайавата. Грегори как-то иллюстрировал дорогое
издание "Гайаваты", и моделью для главного героя служил сын повара-грека.
Тогда любой носатый человек, выходец с Ближнего Востока или из
Средиземноморья, имевший хоть каплю актерских способностей, годился на роль
кровожадного индейца из племени сиу или любого другого. Зрителей это более
чем устраивало.
x x x
Теперь я мечтал снова оказаться в поезде! Господи, как там было хорошо!
Я прямо влюбился в этот поезд. Сам Господь Бог, наверно, был в восторге,
когда люди ухитрились так соединить железо, воду и огонь, что получился
поезд!
Теперь, конечно, все следует делать из плутония с помощью лазерных
пучков.
x x x
А как Дэн Грегори рисовал поезда! Он пользовался синьками, которые брал
на заводе, так что каждая заклепочка была на своем месте и не придрался бы
никакой железнодорожник. И если бы понадобилось ему нарисовать "Двадцатый
век лимитед", которым я прибыл в Нью-Йорк, то каждое пятнышко, каждую
пылинку на вагонах он бы воспроизвел так, как они должны были выглядеть,
если состав прошел от Чикаго до Нью-Йорка. Никто не умел изобразить
паровозную копоть лучше Дэна Грегори?
А теперь он где? И где Мерили? Почему не послали кого-нибудь встретить
меня на роскошном "мормоне" Грегори.
x x x
Он точно знал, когда я приеду. Сам же назначил день и выбрал такой,
чтобы легче запомнить. Я приезжал в день Святого Валентина. Столько
сердечности проявил он в письмах - и не через Мерили или кого-нибудь из
прихлебателей. Все письма были написаны им самим, от руки. Короткие, но
такие великодушные и щедрые! Писал, чтобы я купил себе теплый костюм, и не
только себе, но и отцу, а он заплатит по счету.
Сколько в его письмах было понимания! Он боялся, что меня обидят или
одурачат в поезде, объяснял, как вести себя в купе и в вагоне-ресторане,
когда и сколько давать чаевых официантам да носильщикам и как сделать
пересадку в Чикаго. К собственному сыну не был бы он внимательнее, имей он
сына.
Побеспокоился даже о том, чтобы послать деньги на дорогу почтовым
переводом, а не чеком, - знал, стало быть, о банкротстве нашего
единственного банка в Сан-Игнасио.
Одного я не знал, когда получил от него телеграмму, - что тогда, в
декабре, Мерили лежала в больнице с переломами обеих ног и руки. Грегори так
ее толкнул в студии, что она упала навзничь и скатилась с лестницы. Слуги,
случайно стоявшие внизу у лестницы, решили, что она мертва.
Грегори был напуган и раскаивался. Первый раз навестив ее в больнице,
совершенно пристыженный, он извинялся и говорил, что так любит ее - готов
исполнить любое ее желание, ну любое.
Он, видно, думал, что она попросит бриллианты или что-то подобное, а
она попросила живое существо. Она попросила меня.
x x x
Цирцея Берман сейчас высказала предположение, что я должен был заменить
армянское дитя, которое выскребли из ее утробы в швейцарской клинике.
Может, и так.
x x x
Мерили сказала Грегори, что написать в телеграмме и в письмах, сколько
послать мне денег и так далее. Когда я приехал в Нью-Йорк, она еще
находилась в больнице и, конечно, не ожидала, что Грегори бросит меня одного
на вокзале.
Но он именно так и сделал.
Опять плохое брало в нем верх.
x x x
Но это еще не вся история. Всю ее я узнал только после войны, когда
навестил Мерили во Флоренции. А Грегори уж десять лет назад погиб и был
похоронен в Египте.
Только после войны Мерили, заново родившаяся в качестве графини
Портомаджьоре, рассказала, что это из-за меня Грегори тогда, в 1932 году,
спустил ее с лестницы.
Она скрывала это, не желая смущать меня и расстраивать, скрывал,и
Грегори, но, разумеется, по другим причинам.
В тот вечер, когда он чуть ее не прикончил, она пришла в студию, чтобы
уговорить его наконец-то посмотреть мои работы. За эти годы я послал в
Нью-Йорк много работ, а он и не взглянул на них. Мерили выбрала время
удачно, потому что Грегори в тот день был счастлив как никогда. Почему?
Утром пришло письмо с благодарностью от человека, которого он считал самым
выдающимся политическим деятелем в мире, от итальянского диктатора
Муссолини, того самого, кто заставлял своих врагов пить касторку.
Муссолини благодарил за свой портрет, который написал и подарил ему
Грегори. Муссолини был изображен в форме генерала Альпийской дивизии, на
вершине горы при восходе солнца, и уж будьте уверены, все - ремни, галуны,
канты, складки, знаки отличия и все украшения - было в точности как
положено. Никто не умел рисовать военную форму лучше Дэна Грегори.
Через восемь лет Грегори, облаченный в итальянскую форму, погибнет в
Египте от руки англичанина.
x x x
Вернемся к главному: Мерили разложила мои работы на длинном обеденном
столе в студии, и он их с первого взгляда оценил. Как она и ожидала, он
просмотрел их благожелательней некуда. Но потом вгляделся внимательнее и
впал в бешенство.
Но не из-за самих картин он так разъярился. Он разъярился из- за
качества материалов, которые я использовал. Все понятно - Мерили взяла их из
его кладовой.
Тут он ее и пихнул, да так, что она скатилась с лестницы.
x x x
Пора рассказать о костюме, который вместе со своим я заказал для отца в
фирме "Сирс, Робук". Мы с отцом обмерили друг друга, что само по себе уже
было необычно - не припомню, чтобы мы раньше касались один другого.
Но когда костюмы прибыли, оказалось, кто-то сместил десятичную точку в
размерах отцовских брюк. И хоть он был коротконогий, но брюки были еще
короче. И хоть он был очень тощий, пуговицы на талии не застегивались. А
пиджак сидел прекрасно.
- Какая жалость, - сказал я. - Надо отослать брюки обратно.
Он ответил:
- Нет. Они мне нравятся. Великолепный костюм для похорон.
- Какой еще костюм для похорон? - переспросил я. И представил себе отца
идущим без брюк на чьи-то похороны, хотя, насколько я помнил, ни на каких
похоронах, кроме маминых, он не был.
А он говорит:
- На собственных похоронах брюки не нужны.
x x x
Когда пятью годами позже я приехал на похороны отца, он лежал в пиджаке
от того костюма, а нижняя часть гроба была прикрыта, и я спросил владельца
похоронного бюро, есть ли на отце брюки.
Оказалось, есть и сидят прекрасно. Значит, отец позаботился получить от
фирмы "Сирс, Робук" брюки нужного размера.
Но когда владелец похоронного бюро объяснил про брюки, оказалось, у
него есть для меня два сюрприза. Маму, кстати, хоронил не он. Тот разорился
и уехал в поисках удачи в другие места. А этот, наоборот, приехал искать
удачу в Сан-Игнасио, где тротуары, понятно, вымощены золотом.
Так вот, первый сюрприз: отца будут хоронить в ковбойских сапогах
собственного изготовления, тех самых, которые были на нем, когда он умер в
кинематографе.
И второй: владелец похоронного бюро решил, что отец магометанин. И
очень разволновался. Для него было событием, что приходится воздать должное
чужой вере в этой до безумия плюралистичной демократической стране.
- Впервые в жизни взялся хоронить магометанина, - сказал он. - Надеюсь,
все пока делаю правильно. У нас тут не с кем посоветоваться, ни одного
магометанина нет. По идее надо было бы съездить в Лос-Анджелес
проконсультироваться.
Я не хотел портить ему удовольствие и сказал, что, по-моему, все в
точности как надо.
- Только нельзя есть свинину, особенно рядом с гробом, - сказал я.
- И это все?
- Все. И, закрывая крышку, вы, конечно, должны сказать: слава Аллаху.
Так он и сделал.
Хороши или не очень были мои картины, на которые Дэн Грегори едва успел
взглянуть до того, как спустил Мерили с лестницы? Если не по духу, так в
смысле техники чертовски хороши для мальчишки моего возраста, да еще
самоучки, который просто копировал штрих за штрихом иллюстрации Дэна
Грегори.
Я, несомненно, от рождения был наделен способностями рисовать лучше
других, как вдова Берман и Пол Шлезингер от рождения способны лучше других
писать романы. А есть люди, которые от рождения могут лучше других петь, или
танцевать, или разбираться в звездах, или делать фокусы, или в политике
многого достичь, в спорте и так далее.
Думаю, так повелось еще с тех времен, когда люди жили небольшими
группами, состоящими из близких родственников, - человек по пятьдесят-сто,
не больше. А эволюция, или Бог, или не знаю что, генетически регулировали
порядок вещей так, чтобы сохранить и поддержать эти семьи, чтобы вечерами у
огня один рассказывал истории, другой делал на стенах пещеры рисунки, а еще
кто-то отличался храбростью, и тому подобное.
Так я думаю. А теперь, конечно, подобный уклад совершенно не имеет
смысла, ведь из-за прессы, радио, телевидения, спутников и всего прочего,
умеренные способности обесценились. Человек, имеющий умеренные способности в
какой-то области, тысячу лет назад был бы для общества сокровищем, а сейчас
ему со своими талантами делать нечего, и приходится заняться чем-то другим,
так как из-за современных средств коммуникации он вынужден ежедневно
вступать в соревнование с мировыми чемпионами.
Сейчас для всей планеты достаточно десятка чемпионов в каждой области,
где требуются человече
...Закладка в соц.сетях
