Жанр: Драма
Синяя борода
...вки, - уточнил я. - Вы забываете о маскировке. А я
удостоен благодарности в президентском приказе, потому что мой взвод по этой
части не знал себе равных.
- Ну, хорошо, - сказала она, - кроме маскировки.
- Маскировали мы на славу, представляете, ведь половину спрятанного
нами от врага так с тех пор никто и не видел!
- Вот выдумщик!
- Сегодня у нас торжественный вечер, поэтому будут одни выдумки. На
торжественных вечерах так положено.
x x x
- Значит, хотите, чтобы я уехала домой в Балтимор, зная о вас только
массу всяких выдумок, а не то, что было на самом деле?
- Все, что на самом деле было, вы, я думаю, давно уже выяснили, ведь у
вас выдающиеся исследовательские способности, - сказал я. - Сейчас просто
торжественный вечер.
- Но я так и не знаю, умеете вы рисовать или нет.
- Об этом не беспокойтесь, - ответил я.
- Послушать вас - это краеугольный камень вашей жизни. Это и
маскировка. У вас ничего не вышло с коммерческими рисунками, и с серьезной
живописью тоже, и с семьей, потому что вы скверный муж и отец, а коллекция
ваша образовалась, в общем-то, случайно. Но одним вы всегда гордились и
гордитесь тем, что умеете рисовать.
- Да, вы правы, - сказал я. - Я не очень это осознавал, но теперь,
когда вы сказали об этом, понял - да, это правда.
- Тогда докажите.
- Особенно хвастаться нечем. Я не Альбрехт Дюрер. Хотя, конечно, рисую
лучше вас, и Шлезингера, и кухарки - кстати, и Поллока, а также Терри
Китчена. Я с этим родился, но мое дарование - не Бог весть что, если
сравнивать меня с великими рисовальщиками прошлого. Моими рисунками
восторгались в начальной, а потом и в средней школе в Сан-Игнасио,
Калифорния. Живи я десять тысяч лет назад, наверняка ими бы восторгались
обитатели пещеры Ласко во Франции, чьи понятия об искусстве живописи, должно
быть, находились на том же уровне, что и у обитателей Сан-Игнасио.
x x x
- Если ваша книга выйдет, нужно будет включить хоть одну иллюстрацию в
доказательство, что вы умеете рисовать. Читатели будут на этом настаивать.
- Мне их жаль, - сказал я. - И самое ужасное для такого старика, как
я...
- Не такой уж вы старик, - перебила она.
- Совсем старик! И самое ужасное, что всю жизнь, с кем бы я ни общался,
- одни и те же разговоры. Шлезингер не верил, что я умею рисовать. Моя
первая жена не верила, что я умею рисовать. Мою вторую жену, правда, это
совершенно не интересовало. Для нее я был просто старый енот, которого она
затащила в дом из амбара и сделала чем-то вроде собачки. Она любила животных
независимо от того, умеют они рисовать или нет.
- Что вы ответили первой жене, когда она сказала, что вы не умеете
рисовать? - спросила Цирцея Берман.
- Мы как раз переехали из города в Спрингс, где она не знала ни души. В
доме еще не было центрального отопления, и я обогревал его, протапливал три
печки - как когда-то мои предки. Наконец Дороти, смирившись с тем, что
судьба связала ее с художником, попыталась хоть в чем-то разобраться и стала
читать журналы по искусству. Она никогда не видела, как я рисую, потому что
не рисовать, забыть все, что я знал об искусстве, казалось мне тогда
магическим ключом к серьезной живописи. И вот Дороти сидит на кухне прямо
перед печью - тепло почему-то уходило в дымоход, а не шло в дом - и читает
статью итальянского скульптора о картинах абстрактных экспрессионистов,
впервые выставленных на большой европейской выставке - Венецианской биеннале
1950 года, того самого, когда произошло наше воссоединение с Мерили.
- А ваши картины там выставлялись? - спросила Цирцея.
- Нет. Выставлялись только Горки, Поллок и де Конинг. Итальянский
скульптор, выдающийся, а сейчас прочно забытый, так написал про то, чем мы,
по нашему ощущению, занимались: "Замечательные эти американцы. Бросаются в
воду, не научившись плавать". Имелось в виду, что мы не умеем рисовать.
Дороти тут же это подхватила. Хотела обидеть меня побольней, ведь я ее
тоже обижал, и говорит: "Вот именно! Ты и твои приятели потому так и пишете,
что нарисовать по-настоящему ничего не можете, даже если очень нужно".
Я не стал спорить. Схватил зеленый карандаш, которым она записывала,
что необходимо переделать в доме и снаружи, и на стене кухни нарисовал
портреты наших мальчиков, спавших около печки в гостиной. Только головки - в
натуральную величину. Даже не заглянул в гостиную, чтобы сначала на них
посмотреть. Стены в кухне были обшиты новыми листами сухой штукатурки, я
гвоздями прибил их поверх потрескавшейся старой. Еще не успел заделать стыки
между листами. Так, кстати, и не заделал.
Дороти была ошеломлена. Сказала: "Почему ты все время этим не
занимаешься?"
И я ответил, первый раз крепко выругавшись в ее присутствии, хотя до
того, как бы мы ни ссорились, не ругался:
- Слишком просто, на хер мне это надо.
x x x
- Значит, стыки между листами так потом и не заделали? - спросила
миссис Берман.
- Только женщину это может интересовать, - сказал я. - Отвечу с мужской
прямотой: нет, не заделал.
- А с портретами что? Закрасили краской?
- Нет, - ответил я. - Шесть лет они оставались на листах. Но однажды
днем я пришел в подпитии домой и обнаружил, что исчезли жена, дети,
портреты, а оставлена только записка, в которой Дороти писала, что они
исчезли навеки. Портреты она вырезала и взяла с собой. Две здоровенные дыры
вместо них остались, вот и все.
- Должно быть, плохо вам было, - сказала миссис Берман.
- Да. За несколько недель до этого покончили с собой Поллок и Китчен, а
мои картины начали осыпаться. И когда я увидел в пустом доме эти две
квадратные дыры... - Я остановился и замолчал. Потом сказал: - Ладно,
неважно.
- Договорите, Рабо, - попросила она.
- Никогда такого не ощущал, наверное, и не придется, но был близок к
тому, что ощутил мой отец, молодой учитель, обнаружив, что из всей деревни
он один уцелел после резни.
x x x
Шлезингер тоже никогда не видел, как я рисую. Уже несколько лет я жил
здесь, и вот он пришел в амбар посмотреть, как я пишу. Я приготовил
натянутый и загрунтованный холст размерами восемь на восемь и собирался
роликом нанести на него Сатин-Дура-Люкс. Выбрал жжено-оранжевый с
зеленоватым оттенком цвет под названием "Венгерская рапсодия". Откуда же мне
было знать, что Дороти как раз в это самое время покрывает жирным слоем
"Венгерской рапсодии" нашу спальню. Но это отдельная история.
- Рабо, скажи, - спросил Шлезингер, - а если тем же роликом ту же
краску нанесу я, это тоже будет картина Карабекяна?
- Конечно, - сказал я, - при условии, если ты умеешь все, что умеет
Карабекян.
- А что именно?
- Вот что. - Я подхватил немножко пыли, скопившейся в выбоине на полу,
и двумя руками одновременно, секунд за тридцать нарисовал на него шарж.
- Господи! - сказал он. - Понятия не имел, что ты так рисуешь!
- Перед тобой человек, который может выбирать, - сказала я. И он
ответил:
- Да, это так. Это так.
x x x
Шарж я покрыл несколькими слоями "Венгерской рапсодии" и наложил
полосы, которые были чисто абстрактной живописью, а для меня, хоть никто об
этом не знал, означали десять оленей на опушке леса. Олени находились у
левого края. Справа я нанес вертикальную красную полосу, для меня - опять же
в тайне для всех - это была душа охотника, который целится в оленя. Я назвал
картину "Венгерская рапсодия б", и ее купил музей Гугенгеймл.
Картина находилась в запаснике, когда, как и другие мои работы, начала
осыпаться. Хранительница запасника, случайно проходившая мимо, увидела
полосы и хлопья Сатин-Дура-Люкс на полу и позвонила спросить, как можно
восстановить картину и что было не в порядке с хранением. Не знаю, где она
была в прошлом году, когда мои картины начали осыпаться, о чем тогда было
много разговоров. Но она проявила готовность признать, что, возможно, в
музее не соблюдается нужная влажность или какие-то другие условия. Брошенный
всеми и окруженный неприязнью, я жил в то время, забившись, как зверек, в
свой картофельный амбар. Но телефоном все-таки пользовался.
- И еще меня поразила, - продолжала женщина, - какая-то огромная
голова, которая выступила на полотне.
Разумеется, это был нарисованный грязными пальцами шарж на Шлезингера.
- Известите Папу Римского, - сказал я.
- Папу?
- Да, Папу. Может, это такое же чудо, как Туринская плащаница, а?
Читателям помоложе следует объяснить, что Туринская плащаница - кусок
холста, в который был завернут покойник, а на этом холсте сохранился
отпечаток взрослого мужчины, распятого на кресте, по заключению ряда
компетентных современных ученых, около двух тысяч лет назад. Очень многие
думают, что в плащаницу было завернуто тело Иисуса Христа, и плащаница -
главная святыня собора Сан Джованни Баттиста в Турине.
Вот и я подшутил над гугенгеймовской дамой - уж не лицо ли Иисуса
проступило на полотне, чтобы предотвратить третью мировую войну.
Но она на шутку не отреагировала.
- Да, я не откладывая позвонила бы Папе, если бы не одно
обстоятельство.
- Какое же?
- Дело в том, что у меня был роман с Полом Шлезингером.
x x x
Как и всем пострадавшим, я предложил ей в точности переписать для музея
картину более прочными красками, использовав материалы, которые наверняка
переживут улыбку Моны Лизы.
Но музей Гугенгейма, как и все остальные, отверг это предложение.
Никому не хотелось испортить курьезную сноску, которой я стал в истории
живописи. Еще чуть-чуть повезет и попаду в словари, где обо мне напишут:
кар-а-бек-ян, (муж. род, по имени Рабо Карабекян, США, XX в., художник)
- фиаско, которое терпит человек, когда по причине собственной глупости или
легкомыслия, или того и другого, полностью гибнут плоды его труда и
репутация.
34
Я не захотел ничего рисовать миссис Берман, и она сказала:
- О, вы просто упрямый мальчишка!
- Нет, упрямый старый джентльмен, который изо всех сил оберегает свое
достоинство и чувство самоуважения.
- Ну, пожалуйста, скажите только, какого рода вещь в амбаре - животные,
овощи, минералы? - не унималась она.
- Все вместе.
- Большое?
Я ответил правду:
- Восемь футов высотой и шестьдесят четыре длиной.
- Опять вы меня дурачите, - решила она.
- Конечно, - не возражал я.
В амбаре было восемь натянутых на рамы и загрунтованных холстов
размером восемь на восемь футов, поставленных впритык друг к другу. Все
вместе - я ей не соврал - занимало поверхность протяженностью шестьдесят
четыре фута. Это сооружение походило на ограду, разделявшую амбар на две
равных части, и не падало, потому что сзади его подпирали деревянные брусья.
Это были те самые полотна, которые осыпались и потеряли краску, а когда-то
считались моим самым знаменитым, а потом самым печально знаменитым детищем,
украшавшим, а потом превратившим в посмешище вестибюль одной компании на
Пятой авеню - "Виндзорская синяя 17".
x x x
Вот как я снова стал их обладателем за три месяца до смерти Эдит.
Их нашли под замком на самом нижнем из трех подземных этажей небоскреба
Мацумото, которое раньше принадлежало компании ДЖЕФФ. Опознала их по кое-где
уцелевшим остаткам Сатин-Дура-Люкса пожарный инспектор страховой компании
Мацумото, которая осматривала подвалы с целью выяснить, нет ли там
чего-нибудь пожароопасного. Обнаружила запертую стальную дверь, и никто не
знал, что за ней.
Инспектор получила разрешение взломать дверь. Это была женщина, причем,
как она сказала мне по телефону, первая женщина пожарный инспектор в
компании, да к тому же еще негритянка.
- Сразу двух зайцев убила, - рассмеявшись, сказала она. Очень у нее
приятный был смех. Ни злобы, ни издевки. Предложив вернуть мне полотна, так
как компанию Мацумото они не интересуют, она думала лишь о том, что добро
пропадает.
- Кроме меня, всем это безразлично, так что вы уж скажите, что делать.
Правда, доставку вам придется взять на себя.
- А как вы догадались, что это такое? - спросил я. Оказывается, она,
учась в школе медсестер в Скидморколледже, выбрала в качестве одного из
факультативных курсов "Понимание искусства". Получила диплом медсестры, как
и моя первая жена Дороти, но вскоре бросила это занятие, потому что доктора,
по се словам, относились к ней как к идиотке и рабыне. Кроме того, рабочий
день был очень длинный, и платили неважно, а у нее сирота-племянница, и не
только деньги нужны, но приходится и время выкраивать, чтобы девочка не
скучала.
На лекциях по истории искусства им показывали слайды выдающихся картин,
и два слайда были - "Виндзорская синяя 17" до и после того, как она
осыпалась.
- Это ваш преподаватель ее выбрал? - спросил я.
- Хотел немножко оживить свой курс. Уж очень он был серьезный.
x x x
- Так нужны вам эти холсты? - спросила она. Я молчал, и она начала
кричать в трубку:
- Алло? Слышите меня?
- Простите, - сказал я. - Вам кажется, должно быть, что это вопрос
простой, но мне сложно вам ответить. Словно ни с того ни с сего прямо с неба
позвонили и осведомились, взрослый я или еще ребенок.
Если такие безобидные вещи, как прямоугольники натянутых полотен,
способны повергнуть меня в такую растерянность, пробуждая чувство
отвращения, да, отвращения к миру, загнавшему человека в положение
неудачника и посмешища, значит, я еще ребенок, несмотря на свои шестьдесят
восемь лет.
- Ну, так я жду вашего ответа.
- Сам бы хотел поскорей его услышать, - сказал я. Холсты мне не нужны,
так я, во всяком случае, тогда думал. Писать снова я и правда не собирался.
Конечно, проблем с их хранением не было, ведь в картофельном амбаре полно
места. Но смогу ли я спокойно спать, если вещественные доказательства моих
самых горьких неудач все время будут тут, рядом? Надеялся, что смогу.
И слышу в конце концов, как говорю:
- Пожалуйста, не выбрасывайте их. Сейчас позвоню в контору "Все для
дома. Хранение и доставка" и попрошу взять холсты как можно скорее.
Простите, как вас зовут, чтобы контора могла вас найти?
А она говорит:
- Мона Лиза Триппингем.
x x x
Когда ДЖЕФФ повесила "Виндзорскую синюю 17" в своем холле и раструбила,
что это старейшая компания - и не только на уровне последних достижений
технологии, но и искусства, рекламные агенты компании делали упор на то, что
"Виндзорская синяя 17" - картина совершенно необычная по размерам: если не
самая большая в мире, то уж в Нью-Йорке - несомненно. Но было несколько
фресок в городе, и Бог знает сколько еще в мире, которые по размеру
значительно превосходили пятьсот двенадцать квадратных футов моей
"Виндзорской".
Этим рекламным агентам хотелось думать, что у них самая большая
картина, написанная на полотне, хотя на самом деле она состояла из восьми
отдельных полотен, соединенных сзади скобами вроде заглавной буквы "С". К
тому же оказалось, что в городском музее Нью-Йорка есть три полотна, сшитых
вместе, каждое из которых имеет ту же высоту как и мое, но втрое длиннее!
Это любопытное произведение - одна из первых попыток создать что-то вроде
кино, так как оба конца полотна прикреплялись к вращающимся цилиндрам. Его
перематывали с одного цилиндра на другой. И зрители всегда видели только
небольшую часть картины. На этих лентах, напоминавших о Бромбдингнеге* были
горы, реки, девственные леса, бескрайние луга, на которых паслись бизоны, и
пустыни, где стоит наклониться - и подбирай бриллианты, рубины, золотые
слитки. Там изображались Соединенные Штаты Америки.
/* Дж. Свифт. "Путешествия Гулливера"./
В старые времена с такими движущимися картинами ездили по Северной
Европе лекторы. Их помощники постепенно перематывали картину, а они убеждали
всех способных и честолюбивых покинуть выдоенную старушку Европу и
застолбить красивые и богатые владения в Земле Обетованной, которые ничего
не стоит получить, только попроси.
И зачем настоящему мужчине сидеть дома, когда самое время грабить
девственный континент?
x x x
Я очистил восемь полотен от всех следов вероломной Сатин- Дура-Люкс,
перетянул и загрунтовал их заново и установил в амбаре, где они сияли
белизной в своей возрожденной девственности, как до превращения в
"Виндзорскую синюю 17".
Жене я объяснил, что это эксцентричное творение есть акт изгнания
несчастливого прошлого, символического возмещения ущерба, причиненного себе
и другим за время недолгой карьеры художника. И было еще одно
обстоятельство, требовавшее объяснить словами то, что словами объяснить
нельзя: как и почему картина вообще появилась на свет.
Узкий, вытянутый амбар, которому сто лет, являлся такой же органической
частью моей картины, как вся эта белизна, белизна, белизна.
Мощные прожекторы, свисающие на цепях с потолка, тоже были ее частью,
выплескивая мегаватты энергии на это белое пространство, делая его до того
белым, что и представить себе невозможно. Я установил эти искусственные
солнца, когда получил заказ на "Виндзорскую синюю 17".
- Что ты собираешься делать с этим дальше? - спросила покойная Эдит.
- Картина готова, - сказал я.
- Ты ее подпишешь?
- Это ее только испортит. Даже мушиное пятнышко ее испортит.
- У нее есть название? - спросила Эдит.
- Да, - сказал я и тут же придумал название, такое же длинное, как Пол
Шлезингер - своей книге об успешных революциях: "Я старался, но не вышло, и
тогда все очистил, а теперь вы попробуйте".
x x x
Я думал о собственной смерти и о том, что скажут обо мне, когда меня не
будет. И тогда я впервые запер амбар, но только на один засов и замок. Как
мой отец и большинство мужей, я думал, что умру раньше Эдит. Движимый
чувством жалости к себе, я составил для нее причудливую инструкцию, что
сделать сразу после моих похорон.
- Поминки устрой в амбаре, и когда тебя спросят, что это там такое
белое-белое, скажи, что это последний холст твоего мужа, хоть он и пустой. А
потом дай название.
x x x
Но первой, всего два месяца спустя, умерла она. Остановилось сердце, и
она упала на клумбу.
- Боли не было, - сказал доктор.
На ее похоронах, в полдень на кладбище Грин-Ривер, стоя у разверстой
ямы всего в несколько ярдах от могил двух других мушкетеров - Джексона
Поллока и Терри Китчена, я отчетливо, как никогда в жизни, видел свободные,
вырвавшиеся из плена непредсказуемой плоти человеческие души. Прямоугольная
дыра в земле, а вокруг нее стоят чистые и невинные неоновые трубки.
Что это было? Сумасшествие? Конечно.
Поминки мы устроили в миле отсюда, в доме ее подруги.
Муж не присутствовал!
И он не вернулся в дом, где жил так уютно и бесцельно и где его любили
без всяких на то причин треть прожитой им жизни и почти четверть двадцатого
века.
Он пошел в амбар, отпер раздвигающиеся двери, включил прожекторы. И
стал рассматривать все это белое, белое.
Потом сел в свои "мерседес" и поехал в хозяйственный магазин в
Ист-Хемптоне, где продавались вещи, необходимые художнику. Я купил все, что
только может пожелать художник, кроме того ингредиента, который ему нужно
внести самому, - души, души, души.
Продавец недавно появился в Хемптоне и не знал, кто я такой. Перед ним
стоял безымянный старик в рубашке, галстуке и костюме, сделанном на заказ
Изей Финкельштейном, старик с повязкой на глазу. Циклоп находился в
состоянии крайнего возбуждения.
- Вы художник, сэр? - спросил продавец. Ему было лет двадцать. Он еще
не родился, когда я навсегда покончил с живописью, не писал больше никаких
картин.
Уходя, я сказал ему всего одно слово: "Возрождаюсь".
x x x
Слуги покинули дом. Я снова превратился в дикого старого енота, который
все свое время проводит в амбаре или около амбара. Скользящие двери держал
прикрытыми, чтобы никто не видел, что я делаю. А делал я это шесть месяцев!
Когда закончил, купил еще пять замков с засовами и запер все накрепко.
Потом нанял новых слуг и поручил адвокату составить новое завещание, в
котором - помните? - указывалось, что меня следует похоронить в костюме от
Изи Финкельштейна, что все, чем я владею, перейдет к двум моим сыновьям при
условии, если они выполнят небольшую мою просьбу в память их армянских
предков, и что амбар следует открыть только после моего погребения.
Жизнь сыновей моих сложилась весьма благополучно, несмотря на тяжелое
детство. Как я уже говорил, фамилия у них теперь не моя, а отчима, славного
человека. Анри Стил служит в армии, он офицер по связям с гражданскими
строительными фирмами. Терри Стил - рекламный агент команды "Чикаго Бэрз",
и, так как я владею долей в команде "Цинциннати Бенгалс", мы - футбольная
семья.
x x x
Сделав все это, я решил, что могу снова поселиться в доме, обзавелся
новой прислугой и стал тем выпотрошенным тихим старичком, которому четыре
месяца назад задала свой вопрос на пляже Цирцея Берман: "Расскажите, как
умерли ваши родители".
И вот накануне отъезда из Хемптона она спросила:
- Животные, овощи и минералы? Все вместе?
- Честное слово, - сказал я. - Вместе. - А поскольку какая же может
быть картина без красителей и связующих их живых существ, растений и почвы,
никаких сомнений, что там в амбаре - все вместе.
- Так почему вы не хотите показать?
- Потому что это единственное, что я могу оставить после себя. И лучше
мне не быть рядом, когда люди начнут судить, хорошо это или плохо.
- Иначе говоря, вы трусите, - сказала она, - и трусом я вас и запомню.
Я обдумал ее слова и вдруг услышал, как говорю:
- Хорошо, пойду за ключами. А потом буду вам очень признателен, миссис
Берман, если вы отправитесь со мной.
x x x
Мы вышли во тьму, подсвеченную пляшущим перед нами лучом фонарика. Она
как-то вся обмякла, успокоилась и преисполнилась благоговения, словно юная
девушка. Я же, наоборот, весь напрягся, подтянулся, меня всего распирало от
гордости.
Сначала мы шли по дорожке из плиток, которая сворачивала к гаражу.
Потом зашагали через заросший сад, по дорожке, проделанной Франклином Кули с
его тарахтящей сенокосилкой.
Я отпер двери амбара, вошел, нашарил рукой выключатель.
- Страшно? - спросил я.
-Да.
- И мне тоже.
Напоминаю, мы стояли у крайнего правого конца картины восьми футов
высотой и шестидесяти четырех футов длиной. Когда я включу прожекторы, мы
увидим ее спресованной в некий треугольник восьми футов высотой, но только
пяти футов длиной. С этой точки невозможно понять, что это за живопись -
что, собственно на картине изображено.
Я включил свет.
Полная тишина, а потом миссис Берман ахнула в изумлении.
- Оставайтесь на месте, - скомандовал я, - и скажите, как вы ее
находите.
- Нельзя пройти вперед?
- Можно, - сказал я, - но прежде я хочу знать, как это выглядит отсюда.
- Большая ограда, - сказала она.
- Продолжайте, - сказал я.
- Очень большая ограда, невероятно высокая и длинная, а каждый кусочек
ее инкрустирован великолепными драгоценностями.
- Большое спасибо. А теперь закройте глаза и дайте руку. Я отведу вас
на середину, и вы снова посмотрите.
Она закрыла глаза и пошла за мной, не оказывая никакого сопротивления,
словно детский надувной шарик.
Мы дошли до середины - по тридцать два фута живописи и справа и слева,
- и я опять велел ей открыть глаза.
Мы стояли на краю красивой зеленой весенней долины. По точному счету,
здесь, на краю или в самой долине, вместе с нами было пять тысяч двести
девятнадцать человек. Самая крупная фигура была величиной с сигарету, самая
маленькая - с мушиное пятнышко. На краю долины около нас находились
развалины средневековой часовни, внизу тут и там виднелись крестьянские
домики. Картина была так реалистична, что напоминала фотографию.
- Где мы? - спросила Цирцея Берман.
- Мы там, где находился я, когда встало солнце в день окончания второй
мировой войны в Европе.
Сейчас все это собрано в моем музее. В холле обреченные на страдания
маленькие девочки на качелях, потом ранние работы первых абстрактных
экспрессионистов, а уж после всего - уж и не знаю, как назвать, словом, эта
махина в картофельном амбаре. Я открыл заколоченные двери с другого конца
амбара, и бесконечный поток посетителей двигается без толчеи вдоль этой
махины.
Многие проходят по два, а то и по три раза - не по всей выставке, а
только по амбару.
Ха!
Ни один высокоумный критик пока не появлялся. Зато некоторые
непрофессионалы и непрофессионалки спрашивают, как бы я назвал этот вид
живописи. И я отвечаю то же самое, что скажу критику, который первым
полюбопытствует взглянуть, если хоть один объявится, хотя чтото непохоже,
потому что на простых зрителей эта махина производит слишком сильное
впечатление:
- Никакая это не живопись! Туристский аттракцион, только и всего!
Всемирная выставка! Диснейленд!
x x x
Мрачный, однако, Диснейленд. Несимпатично в нем как-то.
В среднем на каждом квадратном футе картины четко выписаны десять
уцелевших во второй мировой войне. Даже самые удаленные, не больше мушиного
пятнышка фигурки, если посмотреть через линзы, которые я специально разложил
в амбаре, окажутся узниками концлагерей, или угнанными в Германию рабами,
военнопленными из разных стран, немецкими солдатами различных родов войск,
местными крестьянами с семьями, сумасшедшими, выпущенными из лечебниц, и так
далее, и так далее.
И за каждой фигуркой на картине, хотя бы самой маленькой фигуркой, -
своя военная судьба. Я для каждой сочинил историю
...Закладка в соц.сетях
