Жанр: Драма
Возвращение в Брайдсхед
...ей, где уже колосились
высокие хлеба, и рекламных щитов французских экспортных компаний --
"Дюбоннэ", "Мишлена", "Магазен дю Лувр",-- эта страна показалась мне очень
европеизированной и современной; теперь, под синими звездами, в обнесенном
стенами старом городе, где улицы были не улицы, а отлогие запыленные
лестницы и по обе стороны поднимались темные безглазые стены, смыкаясь и
снова раздаваясь над головой навстречу звездному свету; где между стертыми
булыжниками мостовых толстым слоем прилегла пыль и какие-то фигуры в белом
безмолвно проходили мимо, неслышно ступая мягкими подошвами восточных туфель
или твердыми босыми ступнями; где воздух пропах пряностями, воскурениями и
дымом очагов,-- теперь я понимал, что привлекло сюда Себастьяна и так долго
его здесь держит.
Швейцар консульства надменно шагал впереди меня, раскачивая фонарем и
звонко ударяя по камням своей длинной швейцарской булавой; кое-где в
раскрытых дверях мелькали безмолвные группы, сидящие вокруг жаровен в
золотистом свете ламп.
— Очень грязные народы,-- презрительно бросал он мне через плечо.--
Необразованные. Французы их такими оставили. Не то что британские народы.
Мои народы,-- сказал он,-- всегда очень британские народы.
Ибо он был из суданской полиции и рассматривал этот древний центр своей
культуры, как новозеландец мог бы рассматривать сегодняшний Рим.
Наконец мы остановились у последней из длинного ряда усеянных медными
заклепками дверей, и швейцар постучал в нее своей булавой.
— Британского милорда дом,-- пояснил он. За решетчатым оконцем
появился свет и смуглое лицо. Консульский швейцар произнес что-то не
допускающее возражений, засовы были отодвинуты, и мы вошли во внутренний
дворик с бассейном посередине, под густым виноградным сводом.
— Я подожду тут,-- сказал швейцар.-- А вы идите за этим туземцем.
Я вошел, спустился на одну ступеньку и оказался в комнате, где были
патефон, горящая керосинка и молодой человек между ними. Потом, когда я
огляделся, там обнаружились и другие, более приятные предметы — коврики на
полу, вышитые шелковые сюзане на стенах, резные раскрашенные потолочные
балки, тяжелая, изрешеченная отверстиями лампа на цепях, бросавшая по
комнате мягкие прихотливые тени. Но в первое мгновение только эти три
объекта — патефон своим шумом (он играл французскую джазовую музыку),
керосинка своей вонью и молодой человек своим волчьим видом — задержали мое
внимание. Молодой человек, развалясь, сидел в плетеном кресле, выставив
вперед и положив на какой-то ящик забинтованную ногу, он был одет в костюм
из дешевого центрально-европейского твида и открытую теннисную рубашку; на
здоровой ноге у него был коричневый парусиновый туфель. Рядом с его креслом
стоял медный поднос на деревянных козелках, а на нем две пивные бутылки,
грязная тарелка и блюдце, полное окурков; стакан пива он держал в руке, а на
нижней губе у него приклеилась сигарета, не падавшая, даже когда он
разговаривал. Его длинные светлые волосы были гладко, без пробора, зачесаны
назад, а лицо бороздили складки, неестественно глубокие при его очевидной
молодости; у него не хватало переднего зуба, из-за этого шипящие получались
у него шепеляво, а иногда и с присвистом, отчего он сам всякий раз смущенно
хмыкал; остальные зубы были желтые от табака и редкие.
Это явно была "темная во всех отношениях личность" из описаний консула,
"кинолакей" Антони Бланша.
— Я разыскиваю Себастьяна Флайта. Это ведь его дом, если не ошибаюсь?
Я говорил во весь голос, чтобы перекричать музыку, но он ответил
негромко, с определенной свободой во владении английским языком, которая
свидетельствовала о том, что этот язык стал для него привычным.
— Да. Но его шейчаш нет. Никого нет, кроме меня.
— Я приехал из Англии, чтобы повидать его по важному делу. Вы не
можете мне сказать, где его найти?
Пластинка кончилась. Немец перевернул ее, завел патефон и опять пустил
пластинку и только потом ответил на мой вопрос.
— Шебаштьян болен. Братья увежли его в лажарет. Может быть, они вас к
нему пуштят. А может быть, нет. Я шам должен буду на днях туда попашть, на
перевяжку. Могу тогда у них ужнать. Может быть, когда ему штанет лучше, они
вам ражрешат к нему пройти.
В комнате был еще один стул, я придвинул его и сел. Видя, что я не
ухожу, немец предложил мне пива.
— Вы не брат Шебаштьяна? — спросил он.-- Может быть, кужен, нет?
Может быть, вы женаты на его шештре?
— Всего только друг. Университетский товарищ.
— Я тоже имел универшитетшкого товарища. Мы ижучали ишторию. Мой
товарищ был умнее меня, такой маленький, хилый — я, когда бывал шердит,
подымал его прямо жа бока и тряш,-- но он был ошшень, ошшень умный. Один
день он вдруг шкажал: "Какого черта? В Германии вше равно нет работы.
Германия выброшена на швалку",-- и мы проштились с нашими профешорами, и они
тоже шкажали: "Да-да, Германия выброшена на швалку, штудентам тут нечего
делать". И мы ушли. Мы шли, шли, шли и наконец пришли шюда. Мы шкажали: "В
Германии теперь нет армии, но мы должны шра-жаться". И поступили в легион.
Мой товарищ, он прошлый год умер от дижентерии во время Атласской кампании.
И тогда я шкажал: "Какого черта?" — и штрелял шебе ногу. Теперь она вшя в
гное, хотя прошел уже целый год.
— Да,-- прервал его я.-- Это очень занимательно. Но меня сейчас
интересует главным образом Себастьян. Вы не могли бы рассказать мне о нем?
— Отличный парень, Шебаштьян. Мне подходит. Танжер — вонючая дыра. А
он привеж меня шюда — хороший дом, хорошая еда, хороший шлуга. Здесь мне
подходит, я шчитаю. Годится вполне.
— Его мать очень больна,-- сказал я.-- Я приехал сообщить ему об этом.
— Богатая?
— Да.
— Пошему бы ей не дать ему больше денег? Может быть, мы бы тогда
пошелилишь в Кашабланке, в хорошей квартире. Вы ее знаете хорошо? Можете
шкажать, чтобы она давала больше денег?
— Что с ним?
— Не жнаю. Я шчитаю, может быть, пьет шлишком много. Братья пришмотрят
за ним. Ему там подходит вполне. Братья хорошие парни. И ошень дешево.
Он хлопнул в ладоши и распорядился принести еще пива.
— Видите? Хороший шлуга, ешть кому ходить жа мной. Годится вполне.
Добившись от него названия лазарета, я поспешил с ним проститься.
— Передайте Шебаштьяну, что я еще тут и у меня вше в порядке. Я
шчитаю, он, может быть, бешпокоится обо мне.
Лазарет, куда я отправился на следующее утро, представлял собою
скопление домиков на полпути между старым и новым городом. Его содержали
францисканцы. Я пробрался сквозь толпу больных мавров и вошел в кабинет
доктора. Он был мирянин--обыкновенный гладко выбритый человек в белом
накрахмаленном халате. Говорили мы по-французски. Он сказал, что Себастьян
вне опасности, но ехать в настоящее время никуда не может. У него был грипп
с небольшим поражением одного легкого, и он очень слаб, низкая
сопротивляемость — ну, да чего же тут можно ждать? Он ведь алкоголик.
Доктор говорил бесстрастно, почти грубо, с удовольствием, которое люди науки
подчас испытывают от того, что могут ограничиться лишь голыми фактами и
свести свой предмет к полнейшей стерильности. Рассказ босого бородатого
брата, которому доктор меня препоручил, человека, лишенного научных
претензий, исполнявшего в палате грязную работу, звучал иначе:
— Он так терпелив. Не подумаешь даже, что он молод. Лежит и молчит и
никогда не пожалуется, а жаловаться у нас есть на что. Тут нет удобств.
Правительство отдает нам только то, что может уделить от солдат. И он так
добр. Тут приходит один бедный немец с незаживающей ногой и вторичным
сифилисом. Лорд Флайт подобрал его умирающего с голоду в Танжере, взял к
себе и дал ему кров. Настоящий добрый самаритянин.
"Бедный простак,-- подумал я,-- бедный олух царя небесного. Да простит
мне бог!"
Себастьян находился во флигеле для европейцев, где между койками были
невысокие перегородки, создававшие какое-то уединение. Он лежал, сложив руки
поверх стеганого одеяла и глядя в стену, на которой висела одинокая
олеография религиозного содержания.
— Ваш знакомый,-- сказал брат. Он медленно повернул голову.
— Я думал, это Курт. А вы что здесь делаете, Чарльз? Он был худ, как
никогда: вино, от которого другие жиреют и краснеют лицом, иссушило
Себастьяна. Брат ушел, и я селу его постели. Мы поговорили о его болезни.
— Я был дня два в забытьи,-- сказал он.-- Мне все мерещилось, что я
снова в Оксфорде. Вы заходили ко мне домой? Понравился ли вам дом? Курт там
еще? Я не спрашиваю, понравился ли вам Курт, он никому не нравится. Забавно.
А ведь я бы без него не мог.
Потом я рассказал ему о матери. Некоторое время он молчал, разглядывая
олеографию "Семь скорбей". Потом вздохнул:
— Бедная мама. Вот уж воистину femme fatale1, верно? Убивала с одного
прикосновения.
1 Роковая женщина (франц ),
Я телеграфировал Джулии, что Себастьян приехать не в состоянии, и
прожил в Фесе неделю, навещая его в лазарете каждый день, покуда он не окреп
настолько, что мог передвигаться. Первый признак его возвращающегося
здоровья состоял в том, что он попросил коньяка. На третий день у него уже
была бутылка, и он прятал ее у себя под одеялом.
Доктор сказал:
— Ваш друг снова пьет. Это здесь запрещено. Я ничего не могу сделать.
Здесь не исправительный дом. У нас нет надзирателей в палатах. Я здесь для
того, чтобы лечить людей, а не бороться с их же собственными вредными
привычками или обучать их владеть собой. Коньяк не причинит ему теперь
вреда. Он просто ослабит его к следующему разу, когда он заболеет, и в один
прекрасный день — ф-фу! — его унесет какое-нибудь совсем легкое
недомогание. Здесь не больница для лечения алкоголиков. Я вынужден буду
выписать его в конце недели.
Брат милосердия сказал другое.
— Ваш друг сегодня чувствует себя гораздо лучше. Он совсем
преобразился.
"Бедный простак,-- подумал я.-- Бедный олух царя небесного",-- но он
добавил:
— А знаете почему? У него бутылка коньяка в постели. Это я у него уже
вторую нахожу. Только я одну унесу, у него заводится другая. Такой
непослушный. Слуги-арабы ему достают. Но сердце радуется видеть его снова
веселым, он столько дней лежал в печали.
В последний вечер я спросил:
— Себастьян, теперь, когда ваша мать умерла (ибо мы получили в то утро
печальное известие), вы не думаете вернуться в Англию?
— Да, это было бы в некоторых отношениях совсем неплохо,-- отвечал
он.-- Но вы думаете, Курту там понравится?
— Бога ради,-- сказал я,-- вы что, собираетесь всю жизнь провести с
Куртом?
— Не знаю. Мне кажется, он ничего не имеет против. Ему подходит, я
шчитаю, может быть,--сказал Себастьян, подражая немцу, а потом добавил то,
что могло бы дать мне ключ, обрати я на его слова больше внимания; я же
тогда только услышал и запомнил, но не придал им значения.-- Знаете,
Чарльз,-- сказал он мне,-- это приятная перемена, когда всю жизнь кто-то
смотрит за тобой и вдруг появляется человек за кем тебе самому нужно
смотреть. Только, разумеется, это должен быть совсем уж пропащий человек,
если он нуждается в моем присмотре.
Перед отъездом я имел возможность несколько упорядочить его денежные
дела. Все это время он существовал, залезая в долги и потом испрашивая
телеграфно у лондонских поверенных какие-то случайные суммы. Я повидал
управляющего местным отделением банка и условился, что он будет получать
поступающее Себастьяну из Лондона месячное содержание и выплачивать ему
еженедельно определенную сумму на карманные расходы, оставляя какой-то
резерв на непредвиденные случаи. Эти резервные деньги могли быть вручены
только лично Себастьяну и только когда управляющий банком удостоверится, что
им назначено разумное применение. Себастьян с готовностью на это согласился.
— Иначе, когда я напьюсь, Курт даст мне подписать чек на всю сумму и
удерет и непременно попадет в беду,-- сказал Себастьян.
Я проводил его из лазарета домой. Сидя в своем плетеном кресле, он
казался слабее и беспомощнее, чем на больничной койке. Они сидели друг
против друга, два больных человека и патефон посредине.
— Давно пора было вернуться,-- сказал Курт.-- Ты мне нужен.
— Неужели, Курт?
— Я шчитаю, да. Не так-то приятно шидеть тут больному в одиночку. Этот
бой очень ленив, то и дело куда-то пропадает, когда он мне нужен. Один раж
вообще ночевать не пришел, и некому было подать мне утром кофе. Не так-то
приятно, когда у тебя вшя нога в гное. Иногда я даже шплю плохо. В другой
раз вожьму вот и удеру куда-нибудь, где жа мною будут лучше шмотреть.-- Он
хлопнул в ладоши, но слуга не появился.-- Вот видишь? — сказал он.
— Что тебе надо?
— Шигареты. У меня в рюкзаке под кроватью. Себастьян стал с трудом
подниматься с кресла.
— Я достану,-- сказал я.-- Которая его кровать?
— Нет, это моя обязанность,-- ответил Себастьян.
— Да,--сказал Курт,--я шчитаю, это Шебаштьяна обяжанность.
Так я оставил его вместе с его другом в маленьком домике за глинобитной
стеной в дальнем конце извилистого переулка. Больше я для Себастьяна ничего
не мог сделать.
Я предполагал вернуться прямо в Париж, но теперь устройство денежных
дел Себастьяна потребовало, чтобы я поехали в Лондон и повидался с
Брайдсхедом. Я решил ехать морем, сел в Танжере на пароход и в начале июня
был дома.
— Полагаете ли вы, что отношения моего брата с этим немцем носят
порочный характер? — спросил меня Брайдсхед.
— Ни в коем случае. Просто двое бездомных под одной крышей.
— Вы говорите, он преступник?
— Я сказал "преступный тип". Содержался в военной тюрьме и с позором
уволен с военной службы.
— И, по мнению доктора, Себастьян убивает себя тем, что пьет?
— Ослабляет свой организм. У него нет ни белой горячки, ни цирроза.
— И он в здравом уме?
— Безусловно. Он нашел себе товарища, с которым ему нравится жить, ему
приятно о нем заботиться. И место жительства нашел по своему вкусу.
— В таком случае, он должен получать причитающиеся ему деньги, как вы
предлагаете. У меня это не вызывает сомнений.
В каком-то смысле с Брайдсхедом было очень просто разговаривать. Ему
всегда все было до безумия ясно, и решения его принимались быстро и легко.
— Вам не интересно было бы написать этот дом? — вдруг спросил он.--
Один вид с фасада, другой — со стороны парка, потом еще вид главной
лестницы и интерьер парадной гостиной? Четыре небольшие картины маслом. Наш
отец хочет иметь их в Брайдсхеде на память об этом доме. Я не знаю ни одного
живописца. А Джулия сказала, что вы специализируетесь на архитектурной
живописи.
— Да,-- сказал я.-- Мне это было бы, конечно, очень интересно.
— Вы ведь знаете, его сносят? Наш отец продает его. Здесь собираются
построить доходный дом. Название они намерены сохранить — как выяснилось,
мы не вправе помешать этому.
— Как грустно.
— Разумеется, я тоже очень сожалею. Вы находите его ценным
архитектурным произведением?
— Это один из красивейших особняков, какие я видел. Это несомненно.
— А я этого не чувствую. Мне он всегда представлялся довольно
безобразным. Возможно, ваши картины покажут мне его с другой стороны.
Это был мой первый заказ; я должен был работать наперегонки со
временем, так как подрядчики дожидались только подписания последних бумаг,
чтобы приступить к сносу. Несмотря на это — или, быть может, именно
поэтому, ибо мой главный порок в том, что я слишком долго не могу поставить
точку и оторваться от уже законченного полотна,-- эти четыре картины
принадлежат к числу моих самых любимых, и их успех как у публики, так и у
меня самого положил начало всей моей дальнейшей карьере.
Я начал с парадной гостиной, так как им не терпелось вывезти мебель,
стоявшую там со дня постройки дома. Это была длинная симметричная комната в
изысканном адамовском стиле с двумя великолепными окнами в нишах, выходящими
на Грин-парк. В тот час, когда я приступил к работе, заливавший комнату свет
заходящего солнца был пронизан нежно-зелеными отблесками свежей листвы за
окном.
Я в карандаше разметил перспективу и аккуратно нанес все детали. Я
медлил приниматься за краски, как медлит ныряльщик у самой воды: но вот я
погрузился в божественную стихию, ушел с головой и испытал восторг и
восхитительную легкость. Обычно я писал маслом медленно и тщательно — в тот
день, и весь следующий день, и день, следующий за этим, я работал очень
быстро. Действия мои были безошибочны. По окончании каждого куска я
останавливался, трепеща, не решаясь начать следующий, точно игрок из страха,
как бы удача вдруг не изменила и весь выигрыш не исчез без следа. Пятно за
пятном, минута за минутой вещь оживала. Я не испытывал трудностей;
прихотливая многоплановость света и цвета обернулась гармоническим
единством; нужный оттенок отыскивался на моей палитре именно там, куда я за
ним тянулся; каждый завершенный мазок кисти, казалось, был на этом месте от
века.
— Можно мне побыть тут и посмотреть? Я обернулся и увидел Корделию.
— Можно,-- ответил я,-- только не разговаривайте.-- И сразу забыл о
ней, не прерывая больше работы, покуда померкший свет солнца не принудил
меня положить кисти.
— Замечательно, должно быть, уметь такое.
А я не помнил, что она здесь.
— Да.
Я все еще не мог оторваться от полотна, хотя солнце село монохромные
сумерки заливали комнату. Я снял картина с мольберта, поднес к окну, потом
снова поставил и подсветил какую-то тень. И вдруг, ощутив бесконечную
усталость в мозгу в глазах, в спине и в руке, все отложил и повернулся к
Корделии.
Ей было уже пятнадцать лет, и она очень вытянулась за эти полтора года.
Она не обещала стать, как Джулия, красавицей Кватроченто, в ее лице уже
теперь проглядывали брайдсхедовские черты — чуть длинноватый нос, чуть
выступающие скулы. Она была в трауре по матери.
— Уф-ф, устал,-- сказал я.
— Еще бы. Она готова?
— Практически. Завтра утром еще раз по ней npойдусь.
— А вы знаете, что уже давно время ужинать? В доме нет никого, кто бы
мог хоть что-нибудь приготовить. Я только сегодня приехала и не
предполагала, что здесь уже все в таком запустении. Вам очень не хочется
повести меня куда-нибудь поужинать?
Мы вышли с заднего подъезда и в сумерках пошли через парк к "Ритцу".
— Вы .виделись с Себастьяном? Он и теперь не хочет вернуться домой?
Я и не предполагал, что она так много понимает, и сказал ей об этом.
— Видите ли, я люблю его больше всех,-- ответила она.-- Грустно как с
Марчерсом, правда? А вы знаете, что на его месте хотят построить доходный
дом и Рекс собирался снять, как он выражался, "особняк" на крыше? Правда, на
него похоже? Бедная Джулия. Это было для лее уж слишком. Он ничего не понял,
он думал, ей будет приятно сохранить связь со своим старым домом. Быстро все
как-то кончилось, правда? Оказывается, папа давно в страшных долгах. Продажа
Марчерса дала ему возможность уладить свои дела, и, кроме того, это еще
принесет бог знает сколько экономии на ренте. Но все-таки, по-моему, жаль
его сносить. А Джулия говорит, пусть лучше сносят, чем там поселится
кто-нибудь чужой.
— А что будет с вами?
— Да, действительно это вопрос. Имеется множество различных
предложений. Тетя Фанни Роскоммон хочет, чтобы я жила у нее. Потом Рекс и
Джулия поговаривают о том, чтобы занять половину Брайдсхеда и жить там. Папа
назад не вернется. Мы думали, может быть, он захочет, но нет. А часовню в
Брайдсхеде епископ и Брайди закрыли; реквием по маме был там последней
службой. Когда ее похоронили, священник вернулся — я была там одна, он, я
думаю, меня не заметил,-- снял алтарную плиту и положил к себе в сумку;
потом сжег куски ваты со святым мирром и выбросил пепел за порог, вылил
святую воду из чаши, задул светильник в алтаре и оставил дарохранительницу
распахнутой настежь и пустую, словно теперь всегда будет страстная пятница.
Для вас это все, наверное, одни слова, бедный агностик Чарльз?
Я подождала там, покуда он уйдет, и тогда вдруг оказалось, что никакой
часовни больше нет, а есть просто очень странно убранная комната. Не могу
передать, как это было. Вы никогда не были на Tenebrae1?
— Нет.
— Жаль. Если б были, вы бы поняли, что чувствовали евреи, когда
разрушили их храм. "Quomodo seclet sola civitas...". Красивый распев. Надо
бы вам сходить хоть один раз послушать.
— Все еще пытаетесь обратить меня, Корделия?
— Нет-нет. С этим тоже покончено. А знаете, что папа сказал, когда
стал католиком? Мама мне рассказывала. Он ей сказал: "Вы возвратили мой род
к вере наших предков". Слишком выспренне, правда? Каждому свое. Ну да все
равно наша семья не выказала особого постоянства, ведь верно? Он сам отошел
от веры, и Себастьян отошел, и Джулия. Только, знаете, бог не даст им уйти
совсем. Помните рассказ, который читала нам мама в тот вечер, когда
Себастьян впервые напился,-- и в тот, другой, страшный вечер? Патер Браун
сказал примерно так: "Я изловил его — вора — с помощью скрытого крючка и
невидимой лесы, которая достаточно длинна, чтобы он мог зайти на край света,
но все равно притянет его назад, стоит только дернуть за веревочку".
Мы почти не упоминали о ее матери. Все время, пока шел этот разговор,
Корделия с аппетитом ела. Потом она спросила:
Католическая служба в страстной четверг, пятницу и субботу. "Как
одиноко спит город " (лат.) — первый стих из библейского "Плача Иеремии".
— Вы видели в "Таймсе" стихотворение сэра Адриана Порсона?
Удивительно, он знал ее лучше всех — ведь он всю жизнь ее любил — и,
однако же, кажется, будто это вовсе и не о ней написано. Из нас всех у меня
были с нею самые хорошие отношения, но и я, наверное, никогда не любила ее
по настоящему. Так, как она хотела и как заслуживала. И это странно, потому
что по натуре я очень любящая.
— Я никуда не был близко знаком с вашей матерью.
— Вы ее не любили. Мне иногда кажется, что, когда хотят ненавидеть
бога, ненавидят нашу маму.
— Я вас не понял, Корделия.
— Ну, видите ли, она была мученица, но не святая. Святую ведь нельзя
ненавидеть, верно? Тем более бога. Вот и выходит, когда хотят ненавидеть
бога и его святых праведников, ищут кого-нибудь похожего на самих себя,
представляют себе, будто это бог, и ненавидят. Вы, наверно, думаете, что все
это чушь?
— Я уже один раз слышал нечто подобное от совсем другого человека.
— О, я говорю вполне серьезно. Я об этом долго думала. По моему, это
многое объясняет в судьбе бедной мамы.
И это странное дитя с утроенной энергией вновь набросилось на свой
ужин.
— Первый раз ужинаю в ресторане одна со знакомым, - сказала она. И
позднее:
— Когда Джулия узнала, что Марчерс продают, она сказала "Бедняжка
Корделия. Значит, все-таки не будет ей там первого бала". Это у нас с ней
была любимая тема — мой первый бал в Марчерсе. И еще — как я буду
подружкой у нее на свадьбе. Из этого тоже ничего не получилось. Когда давали
бал для Джулии, мне разрешили побыть внизу один час, я сидела в уголке с
тетей Фанни, и она мне сказала: "Через шесть лет все это достанется и
тебе..." Я надеюсь, что у меня окажется призвание.
— Что это значит?
— Это значит, я смогу быть монахиней. Если вы не призваны, ничего все
равно не получится, как бы вы ни хотели этого, а если призваны, вам никуда
не деться, хотите или нет. Брайди думает, что призван, но ошибается. Раньше
я думала, что Себастьян призван, но не хочет, а теперь не знаю. Все вдруг
так резко переменилось.
Но я не мог слышать этих монастырских разговоров. В тот день я держал в
руке вдруг ожившую кисть — я вкусил от великого, сочного пирога творчества.
Я был в тот вечер человеком Ренессанса — Ренессанса по Роберту Браунингу. Я
бродил по улицам Рима в генуэзском бархате и видел звезды сквозь трубу
Галилея,-- и я с презрением отвергал нищенствующих братьев, их пыльные
фолианты и запавшие, завистливые глаза, их заумные схоластические речи.
— Вы полюбите,-- сказал я.
— Упаси меня бог. Как вы думаете, можно мне съесть еще одну такую
чудную меренгу?
* Книга третья. "СТОИТ ТОЛЬКО ДЕРНУТЬ ЗА ВЕРЕВОЧКУ" *
Глава первая
Моя тема — память, этот крылатый призрак, взлетевший надо мною однажды
пасмурным военным утром.
Эти воспоминания, которые и есть моя жизнь — ибо ничто в сущности, не
принадлежит нам, кроме прошлого,-- были со мной всегда. Подобно голубям на
площади Святого Марка, они были повсюду, под ногами, в одиночку, парочками,
воркующими стайками, кивая, расхаживая, мигая, топорща шелковые перья на
шее, опускаясь, когда я стоял совсем тихо прямо мне на плечо и даже
склевывая раскрошенное печенье у меня с губ, покуда гулкий пушечный выстрел
вдруг не возвестил полдень, и вот уже в трепете и блеске крыл мостовая
опустела, а небо над головой закрыла темная крикливая птичья туча. Так было
и в то военное утро.
Целых десять мертвых лет после того вечера с Корделией| меня влекло
вперед по дороге, внешне изобилующей событиями и переменами, но за весь этот
срок я ни разу — кроме, пожалуй, отдельных мгновений за мольбертом, да и те
случались все реже по мере того, как проходило время,-- ни разу не ожил до
конца, как я был жив, ког
...Закладка в соц.сетях
