Жанр: Драма
Возвращение в Брайдсхед
... надо
будет утрясти это дело с вашим университетским начальством.
— Я им велел пригласить моих адвокатов,-- сказал Мулкастер,-- и они
отказались. Это беззаконие, и я не понимаю, почему надо им это спускать.
— Бога ради не заводите пререканий. Признайте себя виновным и
заплатите штраф. Вы поняли?
Мулкастер, ворча, подчинился.
В суде все произошло точно так, как предсказывал Рекс. В половине
одиннадцатого мы уже стояли на улице, мы с Мулкастером — свободные люди,
Себастьян — под обязательством явиться в суд через неделю. Мулкастер
промолчал о своих юридических претензиях; нас с ним пожурили и заставили
заплатить каждого по пять шиллингов штрафа и пятнадцать шиллингов судебных
издержек. Общество Мулкастера начинало всерьез тяготить нас, и мы с
облегчением вздохнули, когда он, сославшись на какие-то дела в городе,
наконец нас покинул. Адвокат тоже куда-то спешил, и мы с Себастьяном
остались у подъезда в одиночестве и унынии.
— Придется, наверное, сказать все маме,-- жалобно проговорил
он.--Проклятье! Холодно. Я домой пойду. Мне некуда идти. Давайте уедем
тихонько в Оксфорд и подождем, пока, мы им понадобимся.
Жалкие завсегдатаи полицейских участков проходили мимо нас вверх и вниз
по ступеням; мы стояли на ветру и не могли принять решения.
— Почему бы не посоветоваться с Джулией?
— Может, мне уехать за границу?
— Мой дорогой Себастьян, вам только сделают внушение и предпишут
заплатить несколько фунтов штрафа.
— Да, но вся эта морока — мама, и Брайди, и родственники. и
преподаватели. Лучше уж в тюрьму. Если я тихонько улизну за границу, они
ведь не смогут меня оттуда выволочь, верно? Так всегда поступают люди,
которых преследует полиция. Я знаю, мама повернет дело так, будто вся
тяжесть удара досталась ей.-- Давайте позвоним Джулии и условимся с ней
где-нибудь встретиться.
Мы встретились у "Гантера" на Беркли-сквер. Джулия по моде того времени
была в зеленой шляпе, низко надвинутой на лоб и приколотой бриллиантовой
стрелкой; под мышкой она держала крохотную собачку, на три четверти
упрятанную в меха. Она выказала к нам гораздо больше интереса, чем обычно.
— Ну, вы и хорошенькая парочка; надо сказать, вид у вас на удивление
цветущий. Единственный раз, когда я напилась, я на следующий день не могла
шевельнуть ни рукой, ни ногой. Неужели вы не могли меня взять с собою? Бал
был просто тоска зеленая, а мне всегда так хотелось побывать в "Старой
сотне". И никто меня не берет. Как там было, восхитительно?
— Значит, ты тоже все уже знаешь?
— Рекс позвонил мне сегодня утром и все рассказал. А какие вам
достались барышни?
— Не будь неприличной.
— Моя была похожа, на череп. --- А моя на чахоточную.
— Ну и ну!
Нас явно возвысило в глазах Джулии то, что мы ездили к женщинам; для
нее весь интерес был именно в этом.
— А мама знает?
— Про ваши черепа и чахоточных — нет. Она знает, что вы были в
кутузке. Я ей сказала. Конечно, она отнеслась к этому по-ангельски. Ты ведь
знаешь, все, что делал дядя Нед, прекрасно, а он однажды угодил за решетку
за то, что привел на митинг, где выступал Ллойд Джордж, живого медведя;
поэтому она держится вполне по-человечески. Она ждет вас обоих сегодня к
обеду.
— О боже!
— Единственная беда — это газеты и родные. У вас тоже ужасная родня,
Чарльз?
— У меня один отец. Он ни о чем не узнает.
— А у нас ужасная. Бедной маме предстоит вытерпеть от них бог знает
что. Они будут слать письма, наносить сочувственные визиты, и все время
половина из них в глубине души будет думать: "Вот к чему привело
католическое воспитание", а Другая половина будет думать: "Вот к чему
привело обучение в Итоне, а не в Стонихерсте". Бедная мама никак на них не
угодит.
Обедали мы у леди Марчмейн. Все случившееся она приняла с веселым
смирением. И сделала только один упрек:
— Не понимаю, зачем вам понадобилось ночевать у мистера Моттрема.
Разве вы не могли приехать ко мне и все мне рассказать?
— Что мне сказать нашим родным? — вздыхала она.-- Они будут
шокированы, когда поймут, что огорчены больше моего. Вы знаете мою золовку
Фанни Роскоммон? Она всегда считала, что я плохо воспитала детей. Теперь я
начинаю думать, что, может быть, она права.
Когда мы вышли, я сказал:
— Она была само доброжелательство. Чего вы боялись?
— Не могу вам объяснить,-- уныло ответил Себастьян.
Неделю спустя состоялся суд, и Себастьяна оштрафовали на десять фунтов.
Газеты уделили делу неприятно много внимания, одна даже дала ироническую
шапку: "Сын маркиза не привык к вину". Судья заявил, что лишь благодаря
своевременным действиям полиции ему не пришлось предстать перед судом по
более тяжкому обвинению. "Чистая случайность, что вы не оказались в ответе
за серьезное несчастье..." Мистер Самграсс засвидетельствовал, что Себастьян
пользуется безупречной репутацией и что под угрозой находится блестящая
университетская карьера. Эту тему тоже подхватили газеты:
"Будущее образцового студента поставлено на карту". Судья заявил, что,
если бы не свидетельство мистера Самграсса, он бы склонился к тому, чтобы
вынести по делу воспитательный приговор; закон ведь один и для оксфордского
студента, и для любого юного правонарушителя; даже более того, чем
благополучнее дом, тем позорнее проступок...
Мистер Самграсс оказался неоценим не только на Бау-стрит. В Оксфорде он
выказал столько же рвения и находчивости, сколько Рекс Моттрем в Лондоне. Он
беседовал с начальством, с инспекторами, с помощником ректора; убедил
монсеньера Белла съездить к декану Себастьянова колледжа; устроил для леди
Марчмейн прием у самого ректора; и в результате нас троих посадили до конца
семестра "под вечерний замок". Хардкаслу, опять неизвестно по каким мотивам,
запретили пользоваться автомобилем, и на том все дело и кончилось. Самой
долгой карой была близость с Рексом Моттремом и мистером Самграссом, но так
как жизнь Рекса протекала в Лондоне, в мире политики, а мистер Самграсс был
в Оксфорде, рядом с нами, от него мы страдали больше.
Он преследовал нас до конца семестра. Оказавшись "под вечерним замком",
мы не могли проводить вечера вместе и девяти часов находились в одиночестве,
на милости мистера Самграсса. Не проходило вечера, чтобы он не заглянул к
одному из нас. Он говорил о "нашей маленькой эскападе" так, словно он тоже
посидел за решеткой и это объединяло нас. Один раз я перелез через стену, и
мистер Самграсс застал меня у Себастьяна после закрытия ворот и из этого
тоже сделал общий секрет, объединяющий его с нами. Поэтому я нисколько не
удивился, когда приехал после Рождества в Брайдсхед и нашел там мистера
Самграсса, который словно поджидал меня, сидя один у камина в комнате,
которую они называли Гобеленовым залом.
— Вы застаете меня здесь единственным владельцем,-- сказал он мне, и
когда он встал мне навстречу и гостеприимно протянул руку, действительно
казалось, будто он владеет этим залом и темными сценами охоты, развешанными
по его стенам, владеет кариатидами по обе стороны камина, владеет мною
самим.-- Нынче утром,-- продолжал он,-- здесь был смотр марчмейнской своры,
восхитительно архаическое зрелище, и сейчас все наши юные друзья уехали на
лисью охоту, включая даже Себастьяна, который, как вы сами понимаете, был на
редкость элегантен в своем розовом казакине. Брайдсхед выглядел скорее
солидно, чем элегантно; он исполняет роль главы местных охотников на пару с
неким сэром Уолтером Стриклэнд-Винеблсом, здешней комической
достопримечательностью. Жаль, что их изображения нельзя поместить на эти
весьма посредственные гобелены — они внесли бы в них немного фантазии.
Наша хозяйка осталась дома; не поехал также монах-доминиканец на
поправке, читавший слишком много Маритена и слишком мало Гегеля, и,
разумеется, Адриан Порсон, а также два довольно суровых венгерских кузена --
я испытал их по-немецки и по-французски, и ни на том, ни на другом языке они
нисколько не занимательны. Все эти лица отбыли сейчас с визитом к соседям. А
я коротал вечерок у огня за чтением несравненного Карлуса. Ваше прибытие
придало мне отваги, и я сейчас позвоню, чтобы подали чай. Как мне
подготовить вас к встрече со здешним обществом? Увы, завтра все будет
кончено: леди Джулия уезжает куда-то встречать Новый год и увозит с собою
весь beau-monde1. Мне будет недоставать этих прелестных созданий — в
особенности одной из них, по имени Селия; она приходится родной сестрой
нашему давнему товарищу по несчастью Бою Мулкастеру и имеет с ним на диво
* Свет (франц.).
мало сходства. Она беседует, как птичка, по крупинке расклевывая
предмет разговора в самой пленительной манере, и носит туалеты а la
школьница, что я лично нахожу весьма пикантным. Мне будет недоставать ее,
говорю я, потому что я завтра не уезжаю. Завтра я всерьез приступаю к работе
над книгой хозяйки дома — рукописи, кстати сказать, представляют собою
кладезь сокровищ своей эпохи, подлинный и неподдельный 1914 год.
Подали чай, и вскоре вслед за тем вернулся Себастьян. Он объяснил, что
давно отбился от охоты и потихоньку потрусил к дому; за ним появились
остальные охотники — их под вечер подобрал автомобиль; не видно было только
Брайдсхеда, у него были еще дела в собачнике, и вместе с ним туда
отправилась Корделия. Гости и домочадцы собрались в зале, и вскоре все уже
утоляли голод яичницей и сдобными булочками; мистер Самграсс, который раньше
спокойно пообедал и подремал у камина, тоже ел вместе со всеми яичницу и
булочки. Потом приехала и леди Марчмейн со своим сопровождением, и, когда мы
расходились по комнатам переодеваться к ужину, она сказала: "Кто со мною в
часовню?" Себастьян и Джулия ответили, что должны немедленно принять ванну,
и тогда вместе с нею и монахом-доминиканцем пошел мистер Самграсс.
— Я бы хотел, чтобы мистер Самграсс уехал,-- сказал Себастьян, сидя в
ванне.-- Мне осточертело все время быть ему благодарным.
В продолжение следующих двух недель нелюбовь к мистеру Самграссу стала
секретом, который делили между собою все домочадцы: в его присутствии
прекрасные старые глаза сэра Адриана Порсона обращались к какому-то дальнему
горизонту, а его губы складывались в гримасу классического пессимизма. Одни
только венгерские кузены, неправильно оценив социальное положение
университетского наставника и принимая его за кого-то из слуг, никак не
реагировали на его присутствие.
Все разъехались, и остались только мистер Самграсс, сэр Адриан Порсон,
венгры, монах, Брайдсхед, Себастьян и Корделия.
В доме властвовала религия — не только в часовне, в ежедневных мессах
и молитвах, утренних и вечерних, но и во всех разговорах.
— Мы должны сделать из Чарльза католика,-- заявила леди Марчмейн, и за
то время, что я у них гостил, она нередко заводила со мною душевные
разговоры, осторожно направляя их в божественную сторону. После первого
такого разговора Себастьян спросил:
— Что, мама вела с вами свой знаменитый "разговор по душам"? Она без
этого не может. Проклятье.
На эти разговоры по душам никогда не приглашали и специально их не
подстраивали; просто как-то само собой выходило, если ей хотелось
поговорить, что ты оказывался с нею наедине — летом где-нибудь в тенистой
аллее над прудом или в прохладном уголке розового питомника, а зимой в ее
комнате на втором этаже.
Эта комната была ее собственным созданием; она выбрала ее для себя и
переделала настолько, что, переступая порог, ты словно попадал в другой дом.
Потолки были опущены и сложный карниз, в том или ином виде украшавший каждую
комнату, оказался недоступен взгляду, стены, некогда обтянутые парчой, были
оголены, выкрашены голубой клеевой краской, по которой шли вразброс
миниатюрные акварельные пейзажики; в воздухе стоял сладкий аромат цветов и
высушенных пахучих трав. Собственная библиотека леди Марчмейн — много раз
читанные томики стихов и религиозных сочинений в мягких кожаных переплетах
— заполняла небольшой шкаф из розового дерева; каминная доска была
заставлена дорогими ей вещицами — здесь была статуэтка мадонны из слоновой
кости, гипсовый святой Иосиф, здесь же стояли последние фотографии ее трех
героев братьев. Когда мы с Себастьяном жили в то ослепительное лето в
Брайдсхеде одни, в комнату его матери мы не заходили.
Вместе с комнатой вспоминаются обрывки разговоров. Помню, как она
говорила:
— Когда я была девушкой, наша семья была сравнительно бедной, по
все-таки много богаче, чем большинство людей, а когда я вышла замуж, то
стала очень богатой. Раньше меня это мучило, и я думала, что дурно иметь так
много красивых вещей, когда у других нет ничего. Теперь же я поняла, что
богатому легко согрешить завистью к бедным. Бедные всегда были любимыми
детьми у бога и святых, но я полагаю, что можно и должно достигнуть такой
благодати, чтобы принимать жизнь целиком, включая богатство. В языческом
Риме богатство непременно означало нечто жестокое, но теперь это вовсе не
обязательно.
Я сказал что-то про верблюда и игольное ушко, и она радостно подхватила
эту тему.
— Но конечно же,-- сказала она,-- очень мало вероятно, чтобы верблюд
прошел через игольное ушко. Но ведь писание — это просто каталог
маловероятных вещей. Разве вероятно, чтобы бык и осел поклонялись младенцу?
Вообще животные в житиях святых совершают удивительнейшие поступки. Это и
есть поэтическая, сказочная сторона религии.
Но я не поддался ее религии, как не поддался и ее обаянию, вернее,
поддался тому и другому в равной мере. Мне тогда ни до чего не было дела,
кроме Себастьяна, и я уже чувствовал нависшую над ним угрозу, хотя и не
подозревал еще, как она страшна. Он неотступно и отчаянно молил только об
одном: чтобы его оставили в покое. У голубых вод своей души, под шелестящими
пальмами он был счастлив и миролюбив, как полинезиец; только когда за
коралловым рифом бросил якорь большой корабль, и к песчаному берегу лагуны
пристала шлюпка, и вверх по склону, не знавшему отпечатка сапога,
устремилось грозное вторжение торговца, правителя, миссионера и туриста --
только тогда настало время выкопать из земли допотопное племенное оружие и
бить в барабаны в горах или же, еще того проще, уйти с солнечного порога в
темную глубину хижины и на земляном полу у стены, по которой шествуют
упраздненные рисованные боги, лежать дни и ночи, надрываясь от кашля, в
окружении бутылок из-под рома.
А так как для Себастьяна среди нарушителей его покоя были и его
собственная совесть, и все человеческие привязанности, дни его в Аркадии
были сочтены. Ибо в то для меня столь безмятежное время Себастьян учуял
опасность. Мне было знакомо это его тревожное, подозрительное настроение,
когда он, словно олень, вдруг поднимал голову при первом отдаленном звуке
охоты; я видел и раньше, как он весь настораживался, когда речь заходила о
его семье или его религии; теперь же я обнаружил, что тоже нахожусь под
подозрением. Любовь его не стала холодней, но стала безрадостной, ибо я не
делил с ним больше его одиночества. Чем больше я сближался с членами его
семьи, тем неотвратимее становился частью того внешнего мира, от которого он
пытался спастись; я делался еще одной цепью, приковывавшей его к чуждому
миру. Именно эту роль старалась мне навязать его мать своими задушевными
беседами. Но прямо ничего не говорилось. Я только смутно чувствовал, и то
далеко не всегда, что происходит вокруг.
Внешне единственным врагом был мистер Самграсс. Мы с Себастьяном
прожили в Брайдсхеде две недели, предоставленные главным образом самим себе.
Брат его был занят спортом и делами имения; мистер Самграсс сидел в
библиотеке и работал над книгой леди Марчмейн; сэр Адриан Порсон занимал
почти все ее время. Мы встречались с остальными только по вечерам; под этой
просторной крышей хватало места для нескольких независимых друг от друга
жизней.
По прошествии двух недель Себастьян сказал:
— Не могу больше выносить мистера Самграсса. Поедемте в Лондон.
Мы уехали, и он остановился у нас и с тех пор стал отдавать
предпочтение моему дому перед "Марчерсом". Отцу он понравился.
— Я нахожу твоего друга забавным,-- сказал он мне.-- Почаще приглашай
его.
Позже, опять в Оксфорде, мы вернулись к прежней жизни, но она словно
уходила у нас из-под ног. Грусть, охватывавшая Себастьяна и в прошлый
семестр, теперь превратилась в постоянную хмурость, даже по отношению ко
мне. Где-то на сердце у него лежала боль, но природы ее я не знал и только
сострадал ему, понимая, что бессилен помочь.
Если он бывал весел теперь, это означало, что он пьян, а пьяный он
бывал одержим идеей "извести мистера Самграсса". Он сочинил куплеты с
припевом "Самграсс — свиней пас!" на мотив боя курантов Святой Марии и не
реже чем раз в неделю устраивал у него под окнами серенады. Мистер Самграсс
удостоился чести первым среди преподавателей получить домашний телефон.
Подвыпивший Себастьян звонил ему по этому телефону и напевал в трубку свое
немудреное сочинение. И все это мистер Самграсс принимал, как говорится, с
доброй душой, при встрече улыбался заискивающе, но раз от разу все
увереннее, словно каждое полученное оскорбление каким-то образом укрепляло
его власть над Себастьяном.
В том семестре я начал понимать, что Себастьян — пьяница совсем в
другом смысле, чем я. Я напивался часто, но от избытка жизненных сил,
радуясь мгновению и стремясь продлить, испить его до дна; Себастьян пил,
чтобы спрятаться от жизни. Чем старше и серьезнее мы оба становились, тем
меньше пил я и тем больше он. Я узнал, что нередко после моего ухода он
допоздна засиживался один, накачиваясь вином. Несчастья обрушились на него в
такой быстрой последовательности и с такой жестокой силой, что даже трудно
сказать, когда я впервые понял, что мой друг в беде. На пасхальные каникулы
я уже это ясно видел.
Джулия любила говорить: "Бедняжка Себастьян. Это в нем что-то
химическое". Так было модно выражаться в те годы, отдавая дань популярным
фантастическим представлениям о науке. "Между ними что-то химическое",--
говорилось о двух людях, испытывающих друг к другу непреодолимую ненависть
или любовь. То была старинная концепция детерминизма, только в новой форме.
Я не считаю, что в моем друге было что-то химическое.
Пасхальные каникулы в Брайдсхеде прошли печально и завершились
меленьким, но незабываемо грустным происшествием. Себастьян страшно напился
перед ужином в материнском доме и тем ознаменовал начало нового периода
своей плачевной жизни, сделав еще один шаг в бегстве от семьи, приведшей его
к гибели.
Это произошло на исходе того дня, когда из Брайдсхеда разъехалась
пасхальные гости. В сущности, пасхальные гости собрались только во вторник
на пасхальной неделе, потому что время со страстного четверга до пасхи все
Флайты проводили в молитвенном уединении на подворье какого-нибудь
монастыря. В этом году Себастьян сказал сначала, что не поедет, но в
последний момент уступил и вернулся домой в состоянии глубокой
подавленности, из которой я оказался бессилен его вывести.
Он пил уже целую неделю — только я один знал, как много,-- пил нервно,
тайком, совсем не так, как когда-то. Пока в доме гостил народ, в библиотеке
всегда стоял винный поднос, и Себастьян завел привычку заглядывать туда в
разное время дня, не сказавшись даже мне. Днем в доме часто никого не было.
Я трудился в маленькой садовой комнате, разрисовывая еще одну панель.
Себастьян, сославшись на простуду, оставался дома и все это время почти не
бывал трезвым; внимания он избегал, по целым дням не произнося ни слова.
Время от времени я замечал бросаемые на него удивленные взгляды, но никто из
гостей не знал его настолько близко, чтобы заметить перемену, а родные все
были поглощены каждый своими гостями.
Когда я заговорил с ним об этом, он сказал:
— Не могу выносить всю эту публику.
Но только когда "вся эта публика" уехала и он остался лицом к лицу со
своими домашними, произошел срыв.
По заведенному порядку поднос для коктейлей ставили в гостиной ровно в
шесть; каждый наливал себе что хотел, а когда мы уходили одеваться к ужину,
поднос уносили; позднее, уже перед самым ужином, коктейли появлялись снова,
теперь уже разносимые лакеями.
После чая Себастьян исчез; свет померк, и я провел следующий час, играя
в ма-джонг с Корделией. В шесть часов я сидел в гостиной один, как вдруг он
вошел с хмурой гримасой, которую я слишком хорошо знал, и в голосе его,
когда он заговорил, была знакомая мне пьяная хрипота.
— Что, коктейли еще не принесли? — Он неуклюже дернул сонетку. Я
спросил:
— Где вы были?
— Наверху у няни.
— Не верю. Вы пили где-то.
— Я сидел у себя в комнате и читал. У меня насморк. Сегодня хуже.
Когда появился поднос, он плеснул себе в стакан джина и вермута и унес.
Я пошел за ним, но наверху он захлопнул у меня перед носом дверь своей
комнаты и повернул ключ.
Я вернулся в гостиную, полный тоски и дурных предчувствий.
Собралась семья. Леди Марчмейн спросила:
— Куда запропастился Себастьян?
— Он пошел к себе и лег. У него разыгралась простуда.
— Ах господи, надеюсь, это не инфлуэнца. Последние дни я замечала, что
его как будто бы лихорадит. Ему ничего не нужно?
— Нет. Он просил, чтобы его ни в коем случае не беспокоили.
У меня мелькнула мысль поговорить с Брайдсхедом, но его суровая,
гранитная маска исключала всякую откровенность. С горя я сказал перед ужином
Джулии:
— Себастьян пьет.
— Что вы! Он даже не спускался за коктейлем.
— Он пьет у себя в комнате с самого обеда.
— Вот скука. Какое странное занятие. Он сможет выйти к ужину?
— Нет.
— Ну, придется вам о нем позаботиться. Это не мое дело. Часто он этим
занимается?
— В последнее время часто.
— Как это скучно.
Я попробовал толкнуть дверь Себастьяна, убедился, что она заперта, и от
души понадеялся, что он спит, но, вернувшись к себе в комнату из ванной,
застал его сидящим у моего камина. Он был совсем одет к ужину, не считая
ботинок, но галстук его был повязан криво, а волосы торчали дыбом; лицо его
пылало, глаза чуть заметно косили. Речь его звучала невнятно.
— Чарльз, вы были правы. Не у няни. Пил виски здесь. В библиотеке
теперь нет, раз гости уехали. Все уехали, одна мама. Я, кажется, сильно
пьян. Думаю, пусть мне лучше принесут чего-нибудь сюда поесть. Чем ужинать с
мамой.
— Ложитесь в постель,-- сказал я ему.-- Я объясню, что вы чувствуете
себя хуже.
— Гораздо хуже.
Я отвел его к нему в комнату, которая была рядом с моей, и попытался
уложить в постель, но он остался сидеть перед туалетным столиком,
разглядывая свое отражение и стараясь перевязать галстук. На письменном
столе у камина стоял графин, до половины наполненный виски. Я взял его,
думая, что Себастьян не увидит, но он рывком обернулся от зеркала и сказал:
— Поставьте на место.
— Не будьте ослом, Себастьян. Вы уже достаточно выпили.
— А вам-то какое дело? Вы здесь только гость, мой гость. И я пью что
хочу в моем собственном доме. Он готов был полезть в драку.
— Ну хорошо,-- сказал я, ставя графин на место,-- только бога ради не
показывайтесь никому на глаза.
— Не ваша забота. Вы приехали сюда как мой друг, а теперь шпионите за
мною по маминому поручению, я знаю. Так вот, можете убираться и передайте ей
от меня, что впредь я сам буду выбирать себе друзей, а она пусть сама
выбирает себе шпионов, мне они не нужны.
Так я его оставил и спустился к ужину.
— Я был у Себастьяна,-- объявил я.-- Его простуда разыгралась не на
шутку. Он лег в постель и сказал, что ему ничего не нужно.
— Бедняжка Себастьян,-- сказала леди Марчмейн.-- Надо ему выпить
стакан горячего виски. Я схожу погляжу, как он.
— Не ходи, мама, я пойду,-- сказала Джулия, поднимаясь.
— Пойду я,-- сказала Корделия, которая ужинала сегодня со взрослыми по
случаю отъезда гостей. И прежде чем кто-либо мог ее остановить, она уже была
на пороге и скрылась за дверью.
Джулия встретилась со мною взглядом и чуть заметно печально пожала
плечами.
Через несколько минут Корделия вернулась, и лицо ее было очень
серьезно.
— Нет, ему ничего не надо,-- сказала она.
— Ну а как он?
— Не знаю, конечно, но по-моему, он очень пьян,-- ответила она.
— Корделия!
И тут девочку разобрал смех.
— "Сын маркиза не привык к вину",-- бормотала она, хихикая.-- "Карьера
образцового студента под угрозой".
Чарльз, это правда?
Да.
Тут объявили, что ужинать подано, и все пошли в столовую; там эта тема
не затрагивалась.
Когда мы с Брайдсхедом остались одни, он спросил:
— Вы, кажется, сказали, что Себастьян пьян?
— Да.
— Какое неподходящее время он выбрал. Вы не могли его удержать от
этого?
— Нет.
— Да, — согласился Брайдсхед,-- вероятно, это было невозможно. Я
однажды видел пьяным отца в этой самой комнате. Мне тогда было не больше
десяти. Невозможно удержать человека, если он хочет напиться. Наша мать не
могла удержать отца.
Он говорил в своей всегдашней странно-безличной манере. Чем ближе я
знакомился с этой семьей, тем непостижимее они мне казались.
— Сегодн
...Закладка в соц.сетях
