Жанр: Драма
Возвращение в Брайдсхед
...л очки и внимательно посмотрел на меня.
— Тебя исключили,--сказал он.--Брат предупреждал меня.
— Нет. Никто меня не исключал.
— Ну так о чем же тогда весь этот разговор? — неодобрительно спросил
он, надевая очки и разыскивая место в книге.-- Все проводят в Оксфорде по
меньшей мере три года. Я знал одного человека, которому потребовалось семь
лет, чтобы получить диплом богослова.
— Просто я думал, что, раз я не собираюсь заниматься ни одной из
профессий, где нужен диплом, наверно, лучше будет сейчас же приняться за то
дело, которое я для себя избрал. Я намерен стать художником.
Но на это отец мне тогда ничего не ответил. Однако мысль, как видно,
запала ему в душу; когда мы в следующий раз заговорили на эту тему, она уже
твердо в не укоренилась
— Если ты будешь художником,-- сказал он в воскресение за завтраком,--
тебе понадобится студия.
— Да.
— Ну а здесь нет студии. Нет даже комнаты, которую удобно было бы
использовать под студию. Не могу же я допустить тебя заниматься живописью в
галерее.
— Конечно. Я и не предполагал.
— И я не могу допустить, чтобы в дом набивались обнаженные натурщицы и
художественные критики с их ужасным жаргоном. И потом, мне не нравится запах
скипидара Я полагаю, ты намерен браться за дело всерьез и писать масляным
красками.
Мой отец принадлежал к тому поколению, которое делило художников на
серьезных и несерьезных в зависимости от того, пишут ли они маслом или
акварелью.
— Едва ли я буду писать первый год. И потом, я вообще, вероятно,
поступлю в какую-нибудь художественную школу.
За границей? — с надеждой спросил отец — Говорят, за границей есть
превосходные школы.
Дело продвигалось гораздо быстрее, чем я предполагал"
— За границей или здесь Мне надо сначала оглядеться.
— И оглядись за границей,-- сказал он.
— Так ты согласен, чтобы я оставил Оксфорд?
— Cогласен? Мой дорогой мальчик, тебе уже двадцать года
— Двадцать,-- поправил я.-- Двадцать один в октябре.
— Только то? Мне представлялось, что это тянется уже так давно.
Завершает этот эпизод письмо от леди Марчмейн "Дорогой Чарльз,-- писала
она,-- сегодня утром Себастьян уехал от меня за границу к своему отцу. Перед
его отъездом я спросила, написал ли он вам, и он ответил, что нет, так что
это должна сделать я, хотя не знаю, как я смогу выразить в письме то, что не
сумела выразить во время нашей последней прогулки. Однако нельзя, чтобы вы
оставались в неведении. Себастьяна исключили из колледжа только на один
семестр и согласны взять назад при условии, что он поселится у монсеньера
Белла. Пусть он решает сам. Между тем мистер Самграсс любезно согласился
взять его пока под свое покровительство. Как только он вернется от отца,
мистер Самграсс берет его с собой в поездку по Ближнему Востоку, где мистер
Самграсс давно уже хотел обследовать местные православные монастыри. Он
надеется, что это может стать новым интересом для Себастьяна.
На рождество, когда они возвратятся, я знаю, Себастьян непременно
захочет увидеть вас, и мы все тоже. Надеюсь, ваши планы на будущий семестр
не очень сильно расстроились и все у вас пойдет хорошо.
Искренне Ваша
Тереза Марчмейн.
Нынче утром я пришла в садовую комнату и мне было так грустно".
* Книга вторая. БРАЙДСХЕД ПОКИНУТЫЙ *
Глава первая
— И как раз когда мы поднялись на перевал,-- рассказывал мистер
Самграсс,-- сзади раздался стук копыт и два солдата проскакали в голову
каравана и повернули нас обратно. Их послал за нами генерал, но еще немного,
и они бы опоздали. Наступал такой час, когда путешествовать в горах было
небезопасно.
Он сделал паузу. Слушатели молчали, понимая, что он хочет произвести
впечатление, но не зная, как выразить ему свой интерес?
— Час банд? — рискнула Джулия.-- Ну и ну! Чувствовалось однако, что
этого ему недостаточно. Наконец молчание нарушила леди Марчмейн:
— Но джаз-банды в тех местах, я думаю, не представляют интереса.
— Дорогая леди Марчмейн, бог с вами. Банды разбойников, бандиты.--
Рядом со мной на диване Корделия давилась беззвучным смехом.-- Горы кишат
ими. Отставшие солдаты армии Кемаля, греки, оказавшиеся отрезанными при
отступлении. Народ отчаянный, можете мне поверить.
— Умоляю, ущипните меня,-- шепнула Корделия. Я ущипнул ее, и стоны в
пружинах дивана смолкли.
— Благодарю,-- сказала она, вытирая глаза рукой.
— И вы так и не добрались до этого места — как оно там называется? --
сочувственно сказала Джулия.-- То-то, наверно, ты был раздосадован,
Себастьян?
— Я? — Голос Себастьяна прозвучал из темноты за пределами света,
падавшего от лампы, и тепла от горячих поленьев, за пределами семейного
круга, в стороне от фотографий, разложенных для показа на ломберном
столике.-- Я? По-моему, меня в тот день с ними не было, верно, Сами?
— Да, вы были нездоровы.
— Я был нездоров,-- как эхо, повторил он,-- поэтому я бы все равно не
побывал в этом месте, как оно там называется, верно, Сами?
— А вот это, леди Марчмейн, это караван на заезжем дворе в Алеппо. Это
наш повар армянин Бегедбян; а это я верхом на лошади; вот свернутая палатка;
а вот один малоприятный курд, который пристал к нам и повсюду упорно за нами
следовал... Вот я в Понте, в Эфесе, в Трапезунде, в Крак-де-Шевалье, в
Самофракии, в Батуми-- разумеется, они у меня еще не разложены в
хронологическом порядке.
— Проводники, руины, мулы,-- сказала Корделия.-- А где же Себастьян?
— Он,--поспешил ответить мистер Самграсс с торжеством словно ожидая
этого вопроса и заранее к нему приготовясь,-- держал фотоаппарат. Он
сделался завзятым фотографом, как только обучился не заслонять рукой
объектив, верно, Себастьян?
Голос из темноты промолчал.
Мистер Самграсс выудил из кожаного планшета еще одну фотографию.
— Вот группа на террасе отеля "Святой Георгий", снятая в Бейруте
уличным фотографом. Вон Себастьян.
— Позвольте, да ведь это Антони Бланш! — воскликнул я.
— Да, мы много времени проводили вместе, случайно встретились в
Константинополе. Очень приятный человек. Непонятно, как я с ним раньше не
познакомился. Он доехал с нами до самого Бейрута.
Чайный сервиз убрали и задернули шторы на окнах. Был третий день
рождества и мой первый вечер в Брайдсхеде; Себастьян с мистером Самграссом
тоже приехали только сегодня, я, к моему удивлению, встретил их на перроне.
За три недели до того леди Марчмейн прислала письмо:
"Я только что получила весточку от мистера Самграсса, он пишет, что они
с Себастьяном, как мы и надеялись, к Рождеству будут дома. От них так давно
не было известий, что я уже боялась, не потерялись ли они, и не хотела
заранее ни о чем уславливаться. Себастьян непременно захочет видеть вас.
Приезжайте к нам на рождество, если сможете, или как только освободитесь
после Рождества".
Я должен был провести рождество у дяди и не мог нарушить слова, поэтому
я ехал издалека и пересел на полпути в местную ветку, полагая, что Себастьян
уже давно дома; но оказалось, что он приехал в соседнем вагоне со мной, а
когда; я спросил, где он был все это время, мистер Самграсс очень гладко и
многословно объяснил мне, что у них затерялся багаж и что контора Кука была
закрыта на праздники, и я сразу же почувствовал, что существует другое
объяснение, которое от меня скрывают.
Мистеру Самграссу было явно не по себе; внешне он держался с прежней
самоуверенностью, но дух нечистой совести, точно застарелый табачный запах,
ощутимо шел от него, и леди Марчмейн встретила его с чуть заметной
настороженностью. Он оживленно рассказывал о своей поездке все время, пока
пили чай, но потом леди Марчмейн увела его наверх для "разговора по душам".
Я посмотрел ему вслед с чувством, близким состраданию; любому игроку в покер
было ясно, что карта у мистера Самграсса никудышная, а за чаем я начал
подозревать, что он не только блефует, но и передергивает. Было у него
что-то на душе, что следовало, но очень не хотелось и отчего-то трудно было
сказать леди Марчмейн о прошедшем Рождестве, но еще, я догадывался, он
обязан был, но отнюдь не собирался рассказывать правду обо всем левантийском
путешествии.
— Пошли проведаем няню,-- сказал Себастьян.
— Можно, я тоже с вами? — попросилась Корделия.
— Идем.
Мы поднялись под купол в детскую. На лестнице Корделия спросила:
— Неужели ты совсем не рад, что вернулся?
— Конечно, рад.
— Мог бы как-нибудь и показать это. А я так ждала. Няню не нужно было
особенно занимать разговором. Она любила, чтобы те, кто приходит к ней, не
обращали на нее внимания, предоставляя ей вязать чулок, и разглядывать их
лица, и думать о том, какие они были маленькие; все их теперешние дела
ничего не значили рядом с младенческими болезнями и проступками, хранимыми в
ее памяти.
— Да,-- сказала она Себастьяну,-- вы заметно осунулись. Все, я думаю,
эта их заграничная пища. Нужно вам теперь немного поправиться. И ложились,
видно, за полночь, посмотреть на вас — все, поди, балы эти. (У нянюшки
Хокинс было твердое убеждение, что в высшем свете люди проводят вечера
главным образом на балах.) Рубашку вон надо подштопать. Принесите мне, перед
тем как отдавать прачке.
Себастьян и в самом деле выглядел нездоровым. Пять месяцев изменили
его, как несколько лет; он стал бледнее, исхудал, под глазами появились
мешки, углы рта опустились, и на подбородке сбоку был заметен шрам от
фурункула; голос его сделался глуше, движения вялы или, наоборот, очень
резки; одежда его была потрепана, и волосы, которые прежде вились в
счастливом беспорядке, теперь казались нечесаными; но что хуже всего, во
взгляде его я встретил ту самую настороженность, которую уловил еще на пасху
и которая сделалась для него, как видно, привычной.
Обезоруженный этой настороженностью, я не стал его ни о чем
расспрашивать, а вместо этого рассказал о себе, о прожитых осени и зиме, о
квартире на Иль-де-Сен-Луи, и о классе живописи, и о том, как хороши старые
учителя и как плохи их ученики.
— Они близко не подходят к Лувру,-- рассказывал я,-- а если когда и
подойдут, то только потому, что какой-нибудь из их дурацких журналов вдруг
"открыл" художника, отвечающего модной в этом месяце эстетической теории.
Половина из них жаждет наделать шуму и приобрести популярность в духе
Пикабиа1; другая половина стремится только зарабатывать деньги, рисуя
картинки для журнала мод или интерьеры ночных клубов. А их учителя
по-прежнему хотят научить их писать, как Делакруа.
— Чарльз,-- вмешалась Корделия,-- ведь верно же, что модерн — это
чепуха?
— Совершенная чепуха.
— О, я так рада! Мы поспорили с одной нашей монахиней, она говорила,
что не следует критиковать то, чего мы не понимаем. Вот я теперь скажу ей,
что слышала это от настоящего художника, будет тогда знать!
Вскоре наступило время Корделии идти к себе ужинать, а нам с
Себастьяном спуститься в гостиную, где подавали
1Пикабиа, Франсис — французский художник, один из зачинателей так
называемого "дадаизма".
коктейли. Там в одиночестве сидел Брайдсхед, но следом за вами вошел
Уилкокс и объявил:
— Миледи желала бы побеседовать с вами у себя наверху, милорд.
— Что-то не похоже на маму — приглашать к себе. Обычно она сама
заманивает того, кто ей нужен.
Подноса с коктейлями в гостиной не было. Мы подождали несколько минут,
потом Себастьян позвонил. Появившийся на звонок лакей сказал:
— Мистер Уилкокс наверху у ее светлости.
— Неважно, принесите коктейли.
— Ключи у мистера Уилкокса, милорд.
— М-м... ну ладно, пришлите его с ними сюда, когда он освободится.
Мы немного поговорили об Антони Бланше: — Он отпустил бороду в
Стамбуле, я потом уговорил его побриться,-- но минут через десять Себастьян
сказал: — Ладно, не хочу никакого коктейля, пойду приму ванну,-- и ушел.
Была половина восьмого; я уже думал, что все ушли наверх одеваться, и
как раз собрался последовать их примеру, когда на пороге комнаты столкнулся
с вернувшимся Брайдсхедом.
— Одну минуту, Чарльз, я должен вам кое-что объяснить. Наша мать
распорядилась, чтобы ни в одной из комнат не оставляли спиртное. Почему --
вам понятно. Если вам чего-нибудь захочется, позвоните и велите Уилкоксу
принести. Только лучше подождите, пока будете один. Мне очень жаль, но...
вот так.
— Это необходимо?
— Насколько я понимаю, совершенно необходимо. Не знаю, известно вам
или нет, но у Себастьяна был еще один срыв, как только они возвратились в
Англию. Он исчез на рождество. И мистер Самграсс отыскал его только вчера
вечером.
— Я догадывался, что произошло нечто в этом роде. Вы уверены, что
такой способ наилучший?
— Это способ, избранный нашей матерью. Не выпьете ли теперь коктейля,
пока он наверху?
— Он стал бы у меня в горле.
Мне всегда отводили ту же комнату, что и в первый мой приезд,-- рядом с
Себастьяном, отделенную от него бывшей гардеробной, двадцать лет назад
превращенной в ванную посредством замены кровати на глубокую медную ванну,
вправленную в красное дерево, которая наполнялась нажатием на массивный
бронзовый рычаг, напоминавший какое-то корабельное приспособление; прочая
обстановка гардеробной осталась нетронутой; зимой в камине всегда горел
огонь.
Я часто вспоминаю эту комнату — застекленные акварели запотели от
пара, на спинке старинного кресла согревается большое банное полотенце — и
сравниваю ее со стандартными, клиническими ванными помещеньицами, сплошь
зеркальными и никелированными, которые сходят за роскошь в современном мире.
Я полежал в ванне, потом медленно вытирался перед камином, не
переставая думать о печальном возвращении моего друга под родной кров. Надев
халат, я вошел к Себастьяну, отворив дверь, как всегда, без стука. Он сидел
полуодетый у камина и раздраженно обернулся к двери, поспешно поставив на
столик стакан для чистки зубов.
— А, это вы. Я уж испугался.
— Так вы все-таки раздобыли выпивку,-- сказал я.
— Не понимаю, о чем вы.
— Бога ради,-- сказал я,-- уж со мной-то вам незачем притворяться.
Лучше бы угостили.
— Просто у меня было с собой немного во фляжке. А больше не осталось
ни капли.
— Что происходит?
— Ничего. Многое. Потом расскажу. Я оделся, зашел за Себастьяном, но
он сидел, как я его оставил — полуодетый в кресле у камина. В гостиной я
застал одну Джулию.
— Ну,-- сказал я,-- что тут происходит?
— Да ничего, очередной семейный potin1. Себастьян снова напился, и мы
все должны за ним приглядывать. Ужасная скука.
— Ему это тоже не слишком весело.
— Сам виноват. Почему он не может вести себя, как все? Кстати, насчет
приглядывания, что вы скажете о мистере Самграссе? Чарльз, вы ничего
подозрительного в нем не замечаете?
— Еще бы не замечать! Как вы думаете, ваша мать это видит?
— Мама видит только то, что ей удобно. Не может же она держать под
наблюдением весь дом. Я, например, если слыхали, тоже причиняю семье
беспокойство.
Я ничего не слыхал;-- ответил я и сокрушенно
1 Тарарам (франц.).
и пояснил: — Я ведь только что из Парижа,-- чтобы не создалось
впечатление, будто кому-то может быть что-то о ней неизвестно.
Тот вечер был на редкость унылым. Ужинали в Расписной гостиной.
Себастьян опоздал к столу, и нервы у всех были так натянуты, что, мне
кажется, каждый в глубине души был готов увидеть, как он войдет.,
по-шутовски качаясь и громко икая; он же, разумеется, держался безупречно;
извинился, сел на свободный стул и предоставил мистеру Самграссу довести до
конца свой монолог, который никто больше не прерывал и, кажется, никто не
слушал. Друзья, патриархи, иконы, клопы, романские руины, экзотические блюда
из козьих и овечьих глаз, французские и турецкие чиновники — весь каталог
ближневосточных реалий был представлен для нашего развлечения.
Я наблюдал, как обносили шампанским. Когда очередь дошла до Себастьяна,
он сказал: "Мне, пожалуйста, виски",-- и я видел, как Уилкокс поверх его
головы взглянул на леди Марчмейн, а она чуть заметно кивнула. В Брайдсхеде
каждому желающему подавали отдельный наполненный графинчик, куда помещалось
с четверть бутылки; графин, который Уилкокс поставил перед Себастьяном, был
наполовину пуст. Себастьян демонстративно поднял его на свет, поболтал,
потом молча вылил в стакан, который заполнился не более чем на два пальца.
Все сразу вдруг заговорили, все, за исключением Себастьяна, и мистер
Самграсс на какое-то мгновенье остался без слушателей, толкуя о маронитах
одному подсвечнику; но тут же все снова умолкли, и он безраздельно владел
столом до самой той минуты, когда леди Марчмейн с Джулией вышли из комнаты.
— Не засиживайтесь долго, Брайди,-- сказала она на пороге, как
говорила всегда, и в тот вечер у нас не было ни малейшего желания
засиживаться. Стаканы наши были наполнены портвейном, после чего графин
немедленно исчез со стола. Мы быстро осушили стаканы н перешли в гостиную,
где Брайдсхед попросил мать почитать вслух, и она до десяти часов с большим
одушевлением читала "Дневник Никого", а в десять закрыла книгу и объявила,
что почему-то ужасно устала, настолько, что даже не зайдет перед сном в
часовню.
— Кто едет завтра на охоту? — спросила она.
— Корделия,-- ответил Брайдсхед.-- Я беру молодую кобылку Джулии,
пусть познакомится с собаками. Часа на два, не больше.
— Рекс приезжает завтра неизвестно когда,-- сказала Джулия.-- Мне
лучше остаться, чтобы его встретить.
— Где назначен сбор?--неожиданно спросил Себастьян.
— Здесь. Флайт Сент-Мери.
— Тогда я тоже хотел бы поехать, если найдется для меня лошадь.
— Разумеется. Это просто чудесно. Я бы сам позвал тебя, только ты
раньше всегда был так недоволен, когда приходилось ехать. Можешь взять
Колокольчика. Он отлично ходит в этом сезоне.
Все вдруг ужасно обрадовались, что Себастьян хочет ехать на охоту;
сумрак вечера немного рассеялся. Брайдсхед позвонил, чтобы принесли виски.
— Может быть, еще кому-нибудь?
— Мне принесите, пожалуйста, тоже,--сказал Себастьян, и на этот раз не
Уилкокс, а лакей так же посмотрел на леди Марчмейн и получил в ответ еле
заметный кивок. Все в доме были предупреждены. Виски принесли уже разлитое в
два стакана, словно заказанное у стойки, и все наши глаза следовали по
комнате за подносом, как глаза собак в столовой, провожающие блюдо с дичью.
Однако благодушие, порожденное желанием Себастьяна участвовать в
завтрашней охоте, сохранилось; Брайдсхед написал записку для конюха, и мы в
радужном настроении разошлись по комнатам.
Себастьян сразу лег; я сидел у его камина и курил трубку.
— Может быть, мне поехать завтра вместе с вами? — сказал я.
— Ничего интересного вы не увидите,-- ответил он.-- Могу вам точно
сказать, что я намерен сделать. Отстану от Брайди у первой же норы, потрушу
легонько в ближний кабак и проведу там весь день, упиваясь на свободе. Раз
они обращаются со мной, как с алкоголиком, пусть тогда и получают алкоголика
на здоровье. Да и потом, я все равно ненавижу охоту.
— Ну, что же. Помешать я вам не могу.
— Между прочим, можете — если не дадите мне денег. Они закрыли этим
летом мой лицевой счет. Отсюда проистекли мои главные трудности. Часы и
портсигар я уже заложил, чтобы обеспечить себе счастливое рождество, так что
завтра мне придется за деньгами обратиться к вам.
— Я не могу. Вы отлично знаете, что это невозможно.
— Невозможно, Чарльз? Ну что-ж. Как-нибудь устроюсь сам. Я теперь стал
ужасно ловкий по этой части — как устраиваться самому. Пришлось, ничего не
поделаешь.
— Себастьян, что у вас там было с мистером Самграссом?
— Он же вам рассказывал за обедом про руины, мулов и местные
достопримечательности — это все было у Сами. Просто мы решили, что каждый
пойдет своим путем, вот и все. Бедняга Сами, в сущности, до последнего
времени вел себя довольно сносно. Я надеялся, что он и дальше не подкачает,
но, боюсь, он проявил крайнюю неосмотрительность, рассказав о моем
счастливом рождестве. Наверное, думал, что если изобразит меня в слишком
хорошем свете, то, пожалуй, еще потеряет место телохранителя.
Понимаете, ему оно очень выгодно. Я не хочу сказать, что он ворует,
нет. По-своему он довольно честен в денежных делах. Во всяком случае, он
ведет такую неприятную книжицу, куда вносит все суммы, которые получает по
аккредитивам, и все расходы, и в любой момент может предъявить ее маме и
адвокатам. Но ему очень хотелось проехаться по всем этим местам, и благодаря
мне он смог проделать путешествие с комфортом, а не ютиться бог знает где,
как обычные университетские преподаватели. Единственной неприятной стороной
было мое общество, но мы очень скоро это уладили.
Начали мы, как вы понимаете, с размахом, в стиле большого турне, у нас
были письма к разным видным людям во всех местах, и мы останавливались на
Родосе у военного губернатора и у посланника в Константинополе. Это-то и
послужило для Сами главной приманкой. Конечно, у него были свои заботы --
приходилось постоянно держать меня под присмотром, но он всякий раз спешил
предупредить людей, что я ненормален.
— Себастьян!
— Не совсем нормален — ну а так как у меня не было денег, разойтись
мне особенно не было возможности. Он даже на чай давал за меня, сунет
человеку ассигнацию и тут же запишет к себе в книжицу. Но в Константинополе
мне привалила удача. В один прекрасный вечер Сами за мной недосмотрел, и я
умудрился выиграть немного денег в карты и назавтра, улизнув от него, засел
в баре Токатляпа, где и проводил время в свое удовольствие, как вдруг кто
бы, вы думали, там появился? Антони Бланш с бородой и новым дружком, евреем.
Антони успел одолжить мне десятку, прежде чем туда ворвался, запыхавшись,
бедняга Сами и вновь завладел мною. После этого меня ни на секунду не
оставляли одного; сотрудники посольства посадили нас на пароход, идущий в
Пирей, и не уходили с пристани, пока мы не отчалили. Но в Афинах все
оказалось просто. После обеда я преспокойно вышел из здания посольства,
обменял у Кука мою десятку, расспросил там, чтобы сбить Сами со следа, о
пароходе до Александрии, а сам сел в автобус, приехал в порт, нашел там
одного матроса, который говорил по-американски, спрятался у него, пока не
отошел пароход, и без труда очутился снова в Константинополе.
Антони со своим еврейским дружком жили в чудесном полуразвалившемся
домишке рядом с базаром. Я у них и сидел там, пока не похолодало, потом мы с
Антони пустились в путь к югу и в конце концов, как было условлено, три
недели назад соединились в Сирии с Сами.
— И Сами не возражал?
— О, мне кажется, он получил большое удовольствие на свой чудовищный
лад. Правда, в высшем свете ему, конечно, не пришлось больше вращаться.
Сначала он, наверное, немного -беспокоился. Но я не хотел, чтобы он выслал
на поиски весь средиземноморский флот, поэтому телеграфировал ему из
Константинополя, что со мной ничего не случилось и пусть переводит деньги на
Оттоманский банк. Получив телеграмму, он тут же прискакал в Константинополь.
Конечно, у него было трудное положение, потому что я совершеннолетний и пока
еще свидетельства о психической неполноценности на меня не выправили, так
что арестовать он меня не мог. И не мог меня бросить умирать с голоду, а сам
пока жить на мои деньги, и не мог сообщить маме, чтобы не оказаться в полных
дураках. Куда ни кинь, он был у меня в руках, бедняга Сами. У меня была
сначала мысль расстаться с ним совсем, и дело с концом, но Антони мне тут
очень помог, он сказал, что гораздо лучше будет все уладить по-дружески, и
все замечательно уладил. И вот я здесь.
— После рождества.
— Да. Я твердо решил устроить себе веселое Рождество.
— Ну и как? Устроили?
— Вероятно. Я мало что помню, а это хороший признак, верно ведь?
На следующее утро за завтраком Брайдсхед был в алом;
Корделия, высоко вздернув подбородок над белым шарфом своей нарядной
амазонки, запричитала, увидев Себастьяна в твидовом пиджаке:
— Ой, Себастьян, ну разве так можно! Ну пожалуйста, ступай
переоденься. Тебе так к лицу охотничий костюм!
— Его засунули куда-то. Гиббс не мог найти.
— Это басни. Я сама помогала все достать до того, как тебя разбудили.
— Там половина принадлежностей потеряна.
— И это так скверно повлияет на местные нравы. Если б ты только знал,
до чего опустились в этом сезоне Стриклэнд-Винеблсы. Они даже сняли цилиндры
с грумов!
Было уже без четверти одиннадцать, когда лошадей наконец подвели к
крыльцу, но больше никто из обитателей дома до сих пор не показывался внизу;
они словно затаились все, выжидая, пока не замолкнет в отдалении стук копыт
Себастьяновой лошади.
Перед самым выездом, когда остальные уже сидели в седле, Себастьян
поманил меня в холл. На столе рядом с его шляпой, перчатками, хлыстом и
бутербродницей лежала фляга, которую он передал, чтобы ее наполнили. Он
поднял ее и поболтал-- она была пуста.
— Видите,-- сказал он,-- я даже настолько не заслуживаю доверия.
Сумасшедший не я, а они. Теперь вы не можете отказать мне в деньгах.
Я дал ему фунтовую бумажку.
— Еще.
Я дал ему вторую и, стоя на крыльце, смотрел, как он сел на лошадь и
тронул рысью за братом и сестрой.
И тотчас же, словно по знаку режиссера, подле меня очутился мистер
Самг
...Закладка в соц.сетях
