Жанр: Драма
Возвращение в Брайдсхед
... — Как в классической комедии,--сказал я.--Декорации--барочный фонтан в
саду знатного вельможи; акт первый — на закате, акт второй — в сумерки,
акт третий — при луне. Действующие лица каждый раз сходятся у фонтана безо
всякой к тому причины.
— Комедии?
— Ну, драме. Трагедии. Фарсе. Как тебе будет угодно. Идет сцена
примирения.
— А разве была ссора?
— Было отчуждение и взаимное непонимание во втором акте.
— Почему такой безобразный, подлый тон? Неужели тебе обязательно все
воспринимать со стороны? Ну почему то, что происходит, для тебя спектакль?
Почему моя совесть — пре-рафаэлитская картина?
— Так мне представляется.
— Это отвратительно!
Ее вспышка ярости была так же внезапна, как и все, что происходило в
этот вечер головокружительных виражей. Неожиданно она хлестнула меня липовым
прутиком по лицу, хлестнула со злобой, больно, изо всей своей силы.
— Отвратительно! Почувствовал теперь? Она ударила еще раз.
— Ну? — сказал я.-- Бей еще.
Она уже занесла руку, но осеклась, и полуободранная палочка полетела в
фонтан и закачалась на воде, черно-белая в лунном свете.
— Больно?
— Да.
— Я?.. Тебя?..
Ярость ее улетучилась; ее слезы, хлынув с новой силой, увлажнили мне
щеку. Я отстранил ее, положив ей руку на плечо, и она, склонив голову,
по-кошачьи потерлась об мою руку щекой, совсем не по-кошачьи уронив на нее
слезу.
— Эх ты, кошка на крыше,-- сказал я.
— Бессердечный!
Она прикусила мою руку, но я не пошевелился, когда ее зубы притронулись
к моей коже, и она, не укусив, коснулась губами и, не поцеловав, лизнула ее.
— Кошка под луной.
Такое настроение ее было мне знакомо. Мы пошли к дому. В освещенной
прихожей она тронула пальцами горящие рубцы на моем лице.
— Бедные щеки. Будут завтра следы?
— Очевидно.
— Чарльз, я с ума сошла? Что случилось сегодня? Я так устала.
Она зевнула; на нее напала непреодолимая зевота. Она сидела у себя за
туалетным столом, опустив голову, уронив волосы на лицо, и безудержно,
беспомощно зевала, и, когда она выпрямилась на минуту, из-за ее плеча я
увидел и зеркале лицо, оцепеневшее от усталости, как у солдата в
отступлении, а выше — мое собственное, перечеркнутое двумя пунцовыми
полосами.
— Так устала,-- повторила она, снимая свое золотое платье и оставляя
его на полу,-- устала, и с ума сошла, и ни на что не гожусь.
Я уложил ее спать; голубые веки сомкнулись; бледные губы зашевелились,
касаясь подушки, но было ли то пожелание спокойной ночи или же молитва --
детская присказка, которая пришла ей на язык в это сумеречное мгновенье
между сном и страданием, древний религиозный стих, который дошел к няне
Хокинс через века, через все перемены языков и наречий из тех времен, когда
развьючивали по вечерам лошадей на долгом Пути Странника - этого я не знал.
На следующий вечер приехал Рекс со своими политическими дружками.
— Они не будут воевать.
— Они не могут воевать. У них нет денег... у них нет нефти.
— У них нет молибдена... у них не хватит людей.
— У них не хватит наглости.
— Они побоятся.
— Они боятся французов... боятся чехов... боятся словаков... боятся
нас.
— Это блеф.
— Конечно, блеф. Где у них вольфрам? Где у них марганец?
— Где у них хром?
— Я расскажу вам одну историю...
— Вот, вот, послушайте, это интересно, Рекс расскажет одну историю.
— ...один мой приятель путешествовал на машине по Шварцвальду, только
на днях вернулся, и вот он рассказывал мне вчера, пока мы с ним играли в
гольф. Едет он, представьте, проселочной дорогой, дорога поворачивает, и он
с ходу выезжает на шоссе. А на шоссе — что бы вы думали? Танковая колонна.
Тормозить поздно, он вылетает на асфальт и на всем ходу врезается прямо в
танк. Ну, думает, крышка... Слушайте, слушайте, сейчас будет самое смешное.
— Сейчас будет самое смешное.
— Он проехал танк насквозь и даже краску с кузова не содрал. Что б вы
думали? Танк-то был брезентовый — разрисованный брезент на бамбуковой раме.
— У них нет стали.
— У них нет станков. Нет рабочей силы. Они голодают.
- У них нет жиров. Их дети болеют рахитом.
— Их женщины страдают бесплодием.
— Их мужчины страдают бессилием.
— У них нет докторов.
— Доктора были евреи.
— Теперь у них туберкулез.
— Теперь у них сифилис.
— Одному моему приятелю говорил Геринг...
— Одному моему приятелю говорил Геббельс.
— Мне говорил Риббентроп, что армия поддерживает Гитлера у власти,
пока ему все достается на дармовщину. Стоит ему где-нибудь наткнуться на
сопротивление, и все будет кончено. Военные расстреляют его.
— Либералы повесят его.
— Коммунисты разорвут его на куски.
— Он бы уже погубил себя, если бы не Чемберлен.
— Если бы не Галифакс.
— Если бы не сэр Сэмюель Хоур.
— И Комитет 1922 года.
— Мирные обещания.
— Министерство иностранных дел.
— Нью-йоркские банки.
— Все, что нужно,-- это твердая разумная политика.
— Сформулированная Рексом.
— И мною.
— Мы дадим Европе твердую разумную политику. Европа ждет, чтобы Рекс
выступил с речью.
— И чтобы я выступил с речью.
— И я. Объединим все миролюбивые народы земли. Германия поднимется,
Австрия поднимется. Чехи и словаки не могут не подняться.
— За речь, с которой выступит Рекс, и за речь, с которой выступлю я.
— А как насчет роббера-другого? Виски? Кто хочет толстую сигару,
друзья? А вы, парочка, уходите?
— Да, Рекс,-- ответила Джулия.-- Мы с Чарльзом идем любоваться луной.
Мы закрыли за собою двери на террасу, и голоса заглохли. Лунное сияние
лежало на террасе, подобно густому инею, и пение фонтана достигло нашего
слуха; каменная балюстрада террасы была как троянские стены, а безмолвный
парк лежал внизу, точно лагерь греков, в шатрах которых находилась в ту ночь
прекрасная Крессйда.
— Несколько дней, несколько месяцев.
— У нас нет времени.
— У нас есть целая жизнь от восхода луны до захода. А потом тьма.
Глава четвертая
— И, разумеется, попечение над детьми останется за Селией.
— Разумеется.
— А как насчет Дома священника? Вы ведь едва ли захотите поселиться с
Джулией у нас под самым носом. И дети, знаете ли, считают Дом священника
своим домом. Робину поселить семью негде, покуда не помрет его дядюшка. А
новой мастерской вы ведь, в конце концов, так и не пользовались? Робин
только на днях говорил, что там получится замечательный гимнастический зал
— хватит места даже для бадминтона.
— Пусть Робин берет Дом священника себе.
— Теперь что касается денег. Селии и Робину, естественно, для себя
ничего не нужно, однако имеется еще такая сторона, как обучение детей.
— С этим все будет в порядке. Я поговорю с моими поверенными.
— Ну, по-моему, все,-- сказал Мулкастер.-- Знаете, видел я в своей
жизни разводы, но не помню, чтобы хоть раз все устраивалось так удачно для
всех заинтересованных сторон. Всегда, как бы по-дружески люди сначала ни
держались, чуть доходит до дела, и выплывают всякие там обиды и счеты.
Имейте в виду, я все равно считаю, что последние два года вы иногда
обходились с Селией, так сказать, не слишком. Конечно, о родной сестре
трудно судить, но, на мой взгляд, она девица что надо, для всякого лакомый
кусок — да еще с артистическими интересами, как раз по вашей части. Должен,
впрочем, сказать, у вас губа не дура. Я сам всегда был неравнодушен к
Джулии. Ну, теперь все обернулось ко всеобщему счастью. Робин уже больше
года без ума от Селии. Вы его знаете?
— Смутно. Помнится, такой прыщавый зеленый юнец.
— Ну нет, я бы не сказал. Конечно, он довольно молод, но, самое
главное, Джонджон и Каролина от него без ума. У вас двое превосходных детей,
Чарльз. Так передайте мой поклон Джулии, да скажите ей, что в память о
прошлом я желаю ей счастья.
— Я слышал, ты разводишься,-- сказал мой отец.-- Неужели это так
обязательно после всех лет, что вы были счастливы вместе?
— Дело в том, что мы не были особенно счастливы.
— Не были? Вот как? Я отчетливо помню, что видел вас вместе на
Рождество и еще удивился вашему определенно счастливому виду. Ломать свой
жизненный уклад-- это очень хлопотно, уверяю тебя. Сколько тебе сейчас --
тридцать четыре? В таком возрасте поздно начинать жизнь сначала, время
окончательно остепениться. Каковы твои дальнейшие намерения?
— Собираюсь жениться вторично, как только будет оформлен развод.
— Ну, знаешь ли, это я считаю полнейшим вздором. Могу понять человека,
который сожалеет, что вступил в брак, и желает из него выпутаться — хотя
сам я ничего подобного не испытывал,-- но избавиться от одной жены, чтобы
тут же связать себя с другой --это, извини меня, просто нелепо. Селия всегда
была со мной в высшей степени любезна. Я находил ее на свой лад вполне
приятной особой. Если ты не сумел быть счастливым с ней, какие у тебя
основания рассчитывать на счастье с какой-либо другой женщиной? Послушай
совета, мой мальчик, и откажись от всей этой затеи.
— Но при чем тут мы с Джулией? — сказал Рекс.-- Если Селия хочет
снова выйти замуж, на здоровье, пусть выходит. Это дело ее и ваше. Но,
по-моему, мы с Джулией вполне счастливы, как есть. Вы не можете сказать,
чтобы я чинил какие-то затруднения. Многие на моем месте наломали бы дров.
Но я человек светский. И потом, у меня есть свои интересы. Однако развод --
это совсем другое, от развода еще никогда ни одному человеку не было проку.
— Это дело ваше и Джулии.
— О, Джулии подавай развод во что бы то ни стало. Я надеялся, может,
вы бы ее отговорили. Не знаю, кажется, я никому не мешал, старался, во
всяком случае. Если я мешал, если приезжал слишком часто, прошу мне сказать.
Сейчас так много всяких дел, Брайди вот хочет, чтобы я выселился из дома,
ей-богу, у меня и без того забот полон рот.
Политическая карьера Рекса приближалась к решающему повороту. Она
сложилась не так благополучно, как он рассчитывал. Я ничего не понимал в
финансах, но и мне приходилось слышать разговоры о том, что на его
финансовую деятельность в ортодоксальных консерваторских кругах смотрят
довольно косо. Даже его достоинства — его общительность и энергия --
сослужили ему дурную службу, ибо о его брайдсхедских сборищах начинали
поговаривать. Вообще о нем слишком часто писали в газетах, он пользовался
неизменной любовью властителей Прессы и их грустнооких, бодро улыбающихся
клевретов; в своих речах он говорил такие вещи, которые были хлебом насущным
для Флит-стрит, а это сильно подрывало доброе отношение к нему его
партийного руководства; только война могла произвести решающий толчок и
вынести Рекса на вершины власти. Развод не должен был причинить ему особого
вреда; просто, я думаю, он так был занят важными делами, что не хотел
отвлекаться на мелочи.
— Что ж, если Джулия непременно хочет развода, придется ей дать
развод,-- сказал он. — Но ей-богу, она выбрала неподходящее время. Чарльз,
скажите ей, чтобы подождала хоть самую малость, будьте другом.
— Вдовушка Брайди сказала: "Я слышала, вы разводитесь с одним
разведенным мужчиной и выходите за другого? Звучит очень сложно, милочка.--
Она назвала меня "милочкой" не меньше двадцати раз.--Я заметила, что в
каждом католическом доме есть один отпавший от церкви член семьи, и очень
часто это ее гордость и украшение".
Джулия только что приехала с обеда, который давала леди Роскоммон в
ознаменование помолвки Брайдсхеда.
— Какова она собой?
— Пышная и величественная; вульгарная, конечно; гнусавый голос,
большой рот, глазки-точечки, крашеная блондинка — и вот что я тебе скажу:
она обманула Брайди насчет своего возраста. Ей добрых сорок пять лет. И,
по-моему, она неспособна обеспечить продолжение рода. Брайди на нее не
надышится. Он так и ел ее глазами весь вечер самым неприличным образом.
— Держалась дружески?
— О да, очень. Дружески-снисходительно. Понимаешь, она, вероятно,
привыкла быть первой дамой в морских кругах, где всякие флаг-адъютанты и
прочие юные карьеристы ходили вокруг нее па цыпочках и смотрели ей в рот.
Ну, естественно, у тети Фани на роль первой дамы ей не очень-то приходилось
рассчитывать, поэтому она была рада иметь подле себя заблудшую овцу, которая
нуждается в наставлении на путь истинный. Она сосредоточила на мне все свое
внимание, спрашивала моего совета насчет магазинов и покупок, сказала,
довольно подчеркнуто, что надеется часто видеть меня в Лондоне. По-моему, ей
зазорно только спать под одной крышей со мною. А у модистки, или в
парикмахерской, или за завтраком в "Ритце" я не могу причинить ей особого
вреда. И в любом случае это Брайди такой щепетильный, а не его вдовушка; у
нее просто мертвая хватка.
— А она им заметно помыкает?
— Пока не очень. Он пребывает в любовном оцепенении, бедняга, ничего
не видит и не слышит. А она просто добрая женщина, которая хочет обеспечить
дом для своих детей и не потерпит никаких препятствий у себя на пути. Сейчас
она разыгрывает карту набожности. Но, по-моему, потом, устроившись, она не
будет так уж держаться всяких строгостей.
Среди наших знакомых о предстоящих разводах говорили много; в то лето
общей тревоги еще сохранились укромные уголки, где частным делам уделялось
преимущественное внимание. Моя жена, как всегда, сумела представить события
в свете, выгодном для нее и неблагоприятном для меня; всем было ясно, что
она держалась замечательно и что только одна она способна выказать такое
терпение. "Робин на семь лет ее моложе, он и для своего возраста немного
недозрелый,-- шептались в укромных уголках,-- но зато он всем существом
предан бедняжке Селии, и, право же, она этого заслуживает после всего, что
ей пришлось пережить". А что до Джулии и меня, то ведь это не новость.
"Выражаясь грубо,-- пояснил мой кузен Джаспер, как будто он когда-либо
выражался иначе,--непонятно, почему вдруг тебе пришла охота жениться".
Кончилось лето; ликующие толпы встречали Невиля Чемберлена из Мюнхена;
Рекс произнес в Палате общин "бешеную" речь, которая раз навсегда решила его
судьбу, хотя как именно должно еще было показать будущее. Адвокаты Джулии, в
чьей конторе черные жестяные коробки с надписью "Маркиз Марчмейн" занимали
чуть не целую комнату, начали кропотливую, медлительную процедуру ее
развода; мои адвокаты, представители более оперативной фирмы, опережали их
на несколько недель. Было необходимо, чтобы Рекс и Джулия официально
разъехались, поэтому Джулия впредь до новых перемен осталась у себя в
Брайдсхеде, а Рекс перевез свои чемоданы и своего камердинера в их
лондонский дом. Протокол против меня и Джулии был составлен у меня на
квартире. Свадьба Брайдсхеда была назначена на рождественские каникулы,
чтобы его будущие пасынки могли принять в ней участие.
Однажды в ноябрьские сумерки мы с Джулией стояли у окна в гостиной и
смотрели, как ветер хозяйничает в парке и оголяет ветви лип, срывая желтые
листья, как гонит их, то взметая вверх, то кружа и раскидывая по цветникам и
террасам, по светлым лужам и темной траве, то тут, то там прижимая к стене
или оконному стеклу одинокий трепещущий лист и оставляя их наконец у стены
наметанными в большие мокрые груды.
— Весной мы их уже не увидим,-- сказала Джулия.-- А может, и вообще
больше никогда...
— Один раз, давно, уезжая отсюда, я уже думал, что больше не вернусь.
— Может быть, через много лет, да только что останется от нас и что
останется от всего этого?..
Позади нас в сумраке комнаты открылась и закрылась дверь. Уилкокс
прошел в красном свете камина и почтительно остановился у окон в сером
отблеске угасшего дня.
— Телефонный звонок, ваша светлость, от леди Корделии.
— От леди Корделии! Откуда она звонила?
— Из Лондона, ваша светлость.
— Уилкокс, как чудесно! Она едет домой?
— Леди Корделия звонила уже по пути на вокзал и предполагает быть
здесь после ужина.
— Я не видел ее двенадцать лет,-- сказал я; я действительно последний
раз виделся с нею в тот вечер, когда мы ездили вместе ужинать и она
обмолвилась о своем желании стать монахиней; в тот вечер, когда я писал
парадный интерьер Марчмейн-хауса.-- Она была обаятельная девочка.
— Она живет странной жизнью. Сначала этот монастырь; потом, когда там
ничего не вышло, война в Испании. Я не видела ее с тех пор. Другие девушки,
которые отправлялись с санитарным транспортом, после окончания войны
вернулись, но она осталась, помогала людям добираться домой, работала в
лагерях для военнопленных. Странная девушка. И знаешь, она выросла совсем
некрасивой.
— Ей известно про нас?
— Да, она прислала мне чудесное письмо. Больно было думать о том, что
Корделия выросла "совсем некрасивой", что весь этот горячий запас любви
тратится на инъекции и порошок против вшей. Когда она приехала, усталая с
дороги, довольно дурно одетая, с поступью женщины, которая не заботится о
производимом ею впечатлении, я нашел ее действительно некрасивой. Странно,
думал я, как одни и те же составные части в разных сочетаниях образуют и
Брайдсхеда, и Себастьяна, и Джулию, и ее. Что она их сестра, не вызывало
сомнений, но в ней не было грации Себастьяна и Джулии, как не было
серьезности Брайди. Она производила впечатление деловой и энергичной
женщины, привыкшей к обстановке лагерей и перевязочных пунктов,
насмотревшейся на простые и великие страдания и потому утратившей
способность к более тонким удовольствиям. На вид ей было много больше ее
двадцати шести лет; трудная жизнь огрубила ее; постоянная необходимость
изъясняться на чужых языках привела к утрате нюансов родной речи; она сидела
у огня, слегка расставив ноги, и, .когда она сказала: "Хорошо дома", это
прозвучало для меня как урчание собаки, укладывающейся вечером на свою
подстилку.
Таковы были впечатления первого получаса, обостренные контрастом с
белой кожей и шелковистыми мерцающими волосами Джулии и с моими
воспоминаниями о ней самой — девочке.
— Моя работа в Испании кончена,-- сказала она.-- Власти были отменно
любезны, выразили благодарность за все, что я сделала, даже дали медаль и
выставили меня вон. Но кажется, здесь тоже скоро будет сколько угодно такой
же работы.-- Потом она спросила: — Еще не поздно подняться к няне?
— Нет, она просиживает до глубокой ночи у своего приемника.
Втроем мы поднялись в бывшую детскую. Мы с Джулией бывали у няни Хокинс
каждый день. Она и мой отец оказались единственными людьми, не подверженными
никаким переменам, за все время, что я их помнил, ни тот, ни другая не
постарели и на час. Теперь небольшой радиоприемник прибавился к собранию ее
простых удовольствий — к молитвеннику, "Книге пэров", аккуратно обернутой в
серую бумагу для лучшей сохранности красного с золотым тиснением переплета,
фотографиям и каникулярным сувенирам, разложенным на комоде. Когда мы
сообщили ей, что собираемся с Джулией пожениться, она сказала: "Ну что ж,
милочка, надеюсь, это все к лучшему",-- ибо ее религия не позволяла ей
сомневаться в правоте поступков Джулии.
Брайдсхед не был ее любимцем. Услышав весть о его помолвке, она
заметила: "Долго же он собирался",-- а когда ее поиски сведений о родне
миссис Маспрэтт по страницам Дебретта оказались бесплодными, заключила: "Ну
конечно, поймала она его".
Мы застали ее, как всегда по вечерам, у камина с чашкой чаю на столике
и с рукоделием на коленях.
— Я знала, что вы придете,-- сказала она.-- Мистер Уилкокс послал
предупредить меня.
— Я привезла тебе кружев, няня.
— Да, милочка, это очень красивые кружева. Совсем как покойница ее
светлость нашивала в церковь. Хотя зачем их делают черными, не могу понять,
ведь от природы-то кружева белого цвета. Большое спасибо, деточка, очень
мило с вашей стороны.
— Можно, я выключу радио, няня?
— Ну конечно. Я на радостях и не заметила, что оно играет. Что это вы
сделали со своими волосами?
— Да, ужасно, я знаю. Теперь, когда я вернулась, надо будет всем этим
заняться. Няня, голубушка моя.
Теперь, когда мы сидели и разговаривали и любящие глаза Корделии
покоились на всех нас, я начал различать, что и у нее тоже есть своя,
особенная красота.
— Я видела Себастьяна месяц тому назад.
— Сколько уж, как он уехал! Здоров ли?
— Да не совсем. Я потому к нему и ездила. Ведь от Испании до Туниса
рукой подать. Он там у монахов.
— Надеюсь, они там хорошо за ним смотрят. Тоже, наверно, хлебнули с
ним горя. Мне он каждое рождество присылает поздравления, да ведь это совсем
другое дело, когда бы он сам приехал. Зачем вам всем непременно за границу
надо, не могу понять. Ну в точности как его светлость. Когда пошли тут эти
разговоры насчет войны с Мюнхеном-то, я так себе и сказала: "Ну вот, а
Корделия, Себастьян и его светлость — все трое за границей, какое для них
неудобство".
— Я хотела, чтобы он поехал со мною домой, но он не согласился.
Знаешь, у него теперь борода, и он очень набожен.
— Ну, этому я никогда не поверю, даже если увижу своими глазами. Он
всегда был настоящий маленький язычник. Брайдсхед, тот был церковная душа, а
Себастьян — нет. И борода, подумать только. Когда у человека такая чистая,
хорошая кожа. Он всегда казался умытым, хоть бы целый день близко к воде не
подходил, а вот Брайдсхеда как ни мой, все равно, бывало, не отмоешь.
— Страшно подумать,-- сказала однажды Джулия,-- как ты совершенно
забыл Себастьяна.
— Он был предтечей.
— Так ты сказал тогда, во время шторма. Но мне иногда кажется, что,
может быть, я тоже только предтеча.
"Может быть,-- думал я, ощутив, как ее слова повисли между нами в
воздухе, точно клок табачного дыма, чтобы потом растаять как дым и не
оставить в душе следа,-- может быть, всякая наша любовь — это лишь знак,
лишь символ, лишь случайные слова, начертанные мимоходом на заборах и
тротуарах вдоль длинного, утомительного пути, уже пройденного до нас
многими; может быть, ты и я — лишь некие образы, и грусть, посещающая нас
порою, рождается разочарованием, которое мы испытываем в своих поисках,
тщась уловить в другом то, что мелькает тенью впереди и скрывается за
поворотом, так и не подпустив к себе".
Я не забыл Себастьяна. Он каждый день был со мною в Джулии, вернее, в
нем любил я Джулию в далекие аркадийские дни.
— Звучит не слишком-то утешительно,-- сказала Джулия, когда я
попытался ей это объяснить.-- Откуда мне знать, что в один прекрасный день я
не окажусь кем-то еще? По-моему, это удобный предлог бросить бедную девушку.
Я не забыл Себастьяна; каждый камень в том доме был для меня памятью о
нем, и теперь, при словах Корделии, расставшейся с ним не далее как месяц
назад, он наполнил все мои мысли. Когда мы вышли из детской, я сказал:
— Расскажите мне о Себастьяне.
— Завтра. Это длинная история. И вот назавтра, прогуливаясь по
дорожкам осеннего парка, она мне рассказала:
— До меня дошли сведения, что он умирает. От одного бургосского
журналиста, недавно побывавшего в Северной Африке. Речь шла о совершенно
опустившемся человеке по фамилии Флайт, о котором говорили, будто он
английский лорд; святые отцы из одного монастыря близ Карфагена подобрали
его умирающим с голоду и взяли к себе. Вот что я услышала. Я знала, что это
не может быть абсолютной правдой — как ни мало мы сделали для Себастьяна,
по крайней мере его деньги ему пересылаются,-- но выехала, как только
смогла.
Все оказалось очень просто. Я, прежде всего, пошла в консульство, и там
о нем было известно; он находился в лазарете при одной из миссий. По
сведениям консула, в Тунис он приехал в один прекрасный день в автобусе из
Алжира и хотел поступить в миссию медицинским братом. Отцы-миссионеры только
посмотрели да него и принять отказались. И тогда он начал пить. Он жил в
маленькой гостинице на краю арабского квартала. Я потом там была; это
небольшой бар, а наверху несколько номеров. Хозяин там грек. Во всем доме
пахнет горячим маслом, и чесноком, и перекисшим вином, и старой одеждой, и
там собираются мелкие торговцы-греки, играют в шашки и слушают радио. Там он
прожил больше месяца, пил греческую полынную водку, иногда уходил куда-то,
они не знали куда, потом возвращался и снова пил. Они боялись, как бы с ним
чего не случилось, и иногда незаметно ходили за ним следом, но он бывал
только в соборе или же нанимал автомобиль и ездил в монастырь за городом.
Его там любили. Его, как видите, по-прежнему любят, где бы и в каком бы
состоянии он ни находился. Это его свойство, оно всегда останется при нем.
Слышали бы вы, как о нем говорил хозяин гостиницы и все его домочадцы,
говорили со слезами на глазах; они, несомненно, грабили его, как только
могли, но при этом ухаживали за ним и старались, чтобы он обязательно
что-нибудь ел. Их это страшно пугало — что он отказывался есть, что при
таких деньгах он был худ как щепка. Кое-кто из тамошних завсегдатаев забрел
в гостиницу, пока мы вели этот разговор на своеобразной разновидности
французского языка, и все повторяли на всевозможные лады одно и то же --
такой хороший господин, говорили они, больно было видеть, как он бедствует.
Они очень дурно отзывались о его родных, которые допустили его до подобного
состояния; у них, греков, такого не могло бы с
...Закладка в соц.сетях
