Жанр: Драма
Генерал и его армия
...потому, что приехала только вчера поздно ночью.
- Ну вот, - удовлетворенно заявила Марина, едва взглянув на нее, - я так и знала.
И перевела на Федора Федоровича торжествующий взгляд.
Машина - "Мерседес", не слишком новый, но достаточно угрожающий, - оказалась именно такой, как она и
предполагала. Она даже похвалила себя тихонько.
Тонированные стекла отражали дневной свет, и казалось, будто внутри был гроб. Марина приставила ладони ко лбу
козырьком и придвинулась вплотную к окну.
Рассмотреть, что там, было трудно. Угадывалось что-то как будто белое и длинное на переднем сиденье, а больше
ничего.
- Эй! Чего надо?! Отойдите от машины сейчас же!!
Голос был не слишком громкий, но угрожающий, какой-то такой, что Марину продрал мороз, и она отпрыгнула
назад, зацепилась за ржавую цепь, ограждающую каждое "парковочное" место, боль взметнулась из коленки и ударила в
голову и проткнула ее насквозь, как гнилую тыкву.
- Отойдите от машины!
Павлик в зеркальных очках, шортах и без майки приближался к ним со стороны ворот. Бицепсы, трицепсы и также
прочая мышечная масса сверкали на солнце, перекатывались и поигрывали. Чугунный лоб нахмурен, отчего бульдожьи
складки наползали на очки. На правом пудовом кулачище болталась кожаная сумочка, именуемая в народе "барсеткой", а к
шортам спереди пристегнут мобильный телефон в кожаном футлярчике.
Марина стала оглядываться по сторонам, но некого, некого было позвать на помощь, даже охранник скорее всего
спал в своей будке, а до "жилых корпусов" так далеко... Черт бы побрал этот санаторий с его территорией, "почти целиком
отданной лесу", как говорилось в рекламном проспекте!
- Во, блин, дела! Че вам тут надо?! Какого хрена тогда за охрану платить, если всякий может!
Он подошел вплотную, Марина попятилась, Федор Тучков поддержал ее. Павлик сорвал с физиономии очки и стал
рассматривать дверь своей драгоценной машины. Колупнул что-то ногтем и опять стал рассматривать.
- Че вам надо возле моей машины?! Вам че, делать больше нечего?!
- Марина хотела посмотреть тонированные стекла, - вдруг сказал Федор Тучков. Как-то так сказал, что сразу стало
ясно - именно это и только это она и хотела сделать и подозревать их в посягательствах на машину глупо. - Я недавно
решил на свою тоже темные поставить. Она хотела посмотреть, как это будет выглядеть.
Павлик окинул ее взглядом, смерил с головы до ног. Взгляд перестал быть таким, как у ящерицы, хотя глаза
остались холодными, как будто отливали ртутью.
- Ну че? - вдруг спросил он. - Посмотрели?
- Посмотрели.
- А ваша где машина?
Федор Тучков качнул головой направо. Павлик взглянул направо, и Марина тоже взглянула. Справа стоял целый
ряд машин, и невозможно было угадать, какая из них принадлежит Федору Тучкову, но Павлик, очевидно, угадал, потому
что ответом удовлетворился.
- А че, этот сторож хренов дрыхнет, что ли?
- Черт его знает.
- Не, если дрыхнет, я за ихний паркинг платить не стану! Бабки тянут, а сторожить ни хрена!
Федор Тучков пожал плечами - колыхнулись фиолетовые волны.
Марине показалось, что он держится как-то несколько свысока, так, что чугунноголовый Павлик как будто немного
его опасается, хоть и старается не подать виду.
- Ну, ладно, мне... того... вещи надо вынуть. Я вчера не стал. Поздно уж было.
Неизвестно почему Тучков Четвертый не уходил и Марину под локоток придерживал.
Мигнули фары, машина свистнула, чмокнули двери.
Павлик распахнул водительскую дверь и полез внутрь. Марина заглянула в салон. То белое и длинное, что она
заметила из-за мутного стекла, оказалось свернутой в трубку газетой. Перегнутый твердый знак с волнистым хвостом
свидетельствовал о том, что это газета "Коммерсантъ".
Павлик читает "Коммерсантъ"?!
Марина вообще была не слишком уверена, что он умеет читать, а если уж умеет, то журнал "Клевые парни", но
"Коммерсантъ"?!
Вдалеке показался заспанный, но бдительный сторож, привлеченный возней на вверенной ему территории, и
Марина поняла, что сейчас начнется сражение, перед которым Бородинское, ставшее последним для предка Федора Тучкова,
- сущий пустяк.
- Пошли, - приказал потомок и увел ее.
За спиной разворачивалась баталия, и стало ясно, за кем будет виктория, а за кем - конфузия.
- Не, ты че, блин?! Спишь, что ли?! Я б уж давно ее угнал, если б мне надо было!
- Да ты ж не угнал!
- Да я, твою мать, тебе такого снотворного пропишу, что!
- Да че ты надрываешься-то?! Цела твоя машина!
- Да если б она не цела! И еще бабки им плати, охрана, блин! На хрена мне за такую охрану еще бабки платить!
Марина и Федор отошли уже довольно далеко, когда она обнаружила, что он держит ее под руку - ужас какой! Она
приостановилась - как будто для того, чтобы поправить сандалию, и рука оказалась на свободе.
Вот так-то лучше. Она не позволит себе, не позволит ему, не позволит, чтобы мама подумала, не позволит, чтобы
бабушка расстроилась...
А Эдик Акулевич, кстати, еще постоянно втирает в лысину луковый сок, смешанный с соком редьки и постным
маслом. Это его Маринина бабушка научила - для роста волос.
...Ну и что? Ну и что?!
Что самое главное в мужчине? Самое главное в мужчине - это ум. Только почему-то ее все тянет заглянуть за ворот
чудовищной фиолетовой распашонки, потрогать твердую кожу - есть на ней волосы или нет?! - вытащить странный
медальон из двух железок и рассмотреть его получше. И еще пальцами - вот самыми подушечками, легко-легко! - провести
по монументальной шее, снизу вверх, до заросшей твердой скулы, от которой чуть слышно и свежо пахнет, и щека кажется
влажной и волнующей.
Сбоку Марина посмотрела на Тучкова Четвертого. Только вчера она была уверена, что он кретин. Вид у него был
задумчивый.
Как только она увидела этот задумчивый вид, "приключение" моментально вернулось. Конечно, ну конечно же!
Она ведет "расследование"!
- Ну Павлик-то точно за нами следил, - выпалила Марина. - Совершенно точно! Это значит, что он знает, что мы
знаем, что он не знает, кто убил его напарника, и хочет, чтобы мы выяснили, и тогда он убьет того, кто убил.
- Для профессора математики, - заметил Федор кротко, - ты выражаешься на редкость ясно.
- Но ты же все понял, да? Понял же?
- Я понял, что в газету у него завернут отрезок трубы, - сказал Федор. - Старой и ржавой. Зачем?
Марина ахнула. Она не заметила никакого отрезка трубы. Она заметила газету - "Коммерсанта", а отрезка не
заметила.
- Ночью ехал, что ли? Боялся бандитов?
- Да он сам бандит!
- Мы этого не знаем.
- Вы, может быть, и не знаете, а я точно уверена!
Федор Тучков почесал за ухом.
- Видишь ли, точно ни в чем нельзя быть уверенным. Можно только предполагать, с той или иной степенью
вероятности.
Ну вот, опять! Опять понесло от него скукой, гладкостью и гавайской пестроцветной рубахой!
Если кто и найдет убийцу несчастного Георгия Чуева из номера триста двадцать пять, то это будет она сама,
Марина, и никто ей в этом не поможет, зря она так уж растаяла на его утреннем теннисном бенефисе, а потом еще в
бассейне, когда он поцеловал ее, а потом еще в коридоре, когда он...
Впереди и справа лежала река, - "О, Волга, пышна, величава, прости, но прежде удостой..." - блестела между
деревьями ясным июльским блеском. Марина ходила купаться под вечер, когда на санаторном пляже было мало людей, - в
следующий раз поедет на заимку, там совсем никаких людей не будет, прав Федор Тучков! - но навещала реку по несколько
раз в день.
- Пошли? Это быстро. Мы просто мимо пройдем. Или вы спешите?
- Я не спешу, - возразил Федор. - А почему, кстати, вы не купаетесь?
Пока она придумывала, что бы такое ему сказать поумнее, из-за поворота дорожки прямо на них выскочила Галка,
не жена, а любовница Вадима, у которой это слово было написано на лбу, по крайней мере по мнению Федора Тучкова.
- Галя! Что с вами?! Вы... упали?! Ушиблись?!
Лицо у нее было залито слезами, рот странно перекошен, и Марина не сразу поняла, что это оттого, что помада
размазана по подбородку.
- Господи, что случилось?!
Галя посмотрела на них обоих, губы еще больше повело в сторону, она как будто захлебнулась слезами, потому что
зажала рот рукой, замотала головой и кинулась бежать - вверх по дорожке. Волосы извивались и ползали по ее спине.
- Галя!
Но она уже исчезла за поворотом дорожки.
Марина посмотрела на Федора, а Федор на Марину.
- Что с ней такое? Господи, ее нельзя отпускать в таком состоянии! Она не в себе! Что могло случиться?!
Марина порывалась бежать следом, но Федор ее придержал.
- Да все, что угодно. Ей могли позвонить из дома и сказать, что заболел ребенок, или с работы и сказать, что с
первого числа ее сокращают. Все, что угодно.
- Не все, - возразила Марина. - Так можно рыдать, только когда... кончилась жизнь и дальше все темно.
- Ты когда-нибудь рыдала так, как будто кончилась жизнь?
- Нет. Никогда.
- Тогда откуда ты знаешь?
- Я знаю.
Они помолчали. Река нестерпимо сверкала между деревьями.
- Все это непонятно, - промолвил Федор Тучков, нашарил в переднем кармане защитных бриджей темные очки и
нацепил их на нос. Очки делали его странным образом похожим на Павлика Лазарева. - Очень непонятно. Ремень не тот.
Вероника видела, как покойник выходил из комнаты напротив. Что он там делал? Сама она неизвестно куда бегала утром, да
еще соврала, что не бегала. Зачем? Непонятно. Зачем Элеонора патрулировала территорию с корзиной? О чем она тебе
проговорилась?
- Когда... проговорилась?
- Тогда же. Утром. Она сказала, что Оленька что-то видела, или слышала, или ей показалось.
- Да, - согласилась Марина, - сказала.
- Что имелось в виду? Что ей могло показаться? Она знала покойного или все это выдумки ее мамаши? Почему
Элеонора так перепугалась? С кем ссорилась Вероника на балконе? Кого боится Вадим? Кто эта "она"? Между прочим, если
ты уверена, что Вероника ссорилась с мужчиной...
- С мужчиной.
- Значит, есть еще какая-то женщина. Вадим ее боится. Что это за женщина?
- И еще Юля с Сережей, помнишь, на дорожке? И Вероника вчера ночью. С кем она говорила?
Федор Тучков покрутил головой.
- Получается так, что каждый что-то скрывает, и нам нужно выяснить, что именно и имеет ли это отношение к...
убийству.
Ах, какие прекрасные, "детективные" слова! Кажется, где-то неподалеку бродит загорелый полицейский капитан с
пушкой, засунутой за ремень выцветших и потертых джинсов, и еще кажется, прошелестела юбка горничной - уж не
сжимает ли она в кармашке своего кружевного фартука пузырек темного стекла с надписью "Яд"?!
По Марининому лицу как-то сама собой растеклась счастливая и сосредоточенная улыбка.
- Поговори с Вероникой. - попросил Федор. - Если сможешь, поговори еще с Элеонорой, а лучше с Оленькой.
Самое лучшее - с обеими. Выясни, что имела в виду мамаша, когда сказала, что Оленька встретилась с покойным в
магазине и после этого расстроилась. С Галей тоже можно попробовать поговорить. Выяснить, что это такое с ней...
приключилось.
- Она не станет разговаривать.
- Почему?
Марина пожала плечами.
- Все ясно, - сказал Федор задумчиво. - Страсть ее скрутила своей мозолистой рукой. Вся в слезах и в губной
помаде.
Тут Марина обозлилась:
- Вы что, никогда не были так влюблены, чтобы... как она... чтобы... до слез...
- А вы что? Были?
- Почему вы говорите это таким тоном? Или влюбиться, по-вашему, стыдно?!
- Боже сохрани, - перепугался Федор Тучков, - наоборот, почетно.
Марина посмотрела на него, а он на нее.
- Вы странный человек, Федор Федорович.
- Я не одобряю истерик, - жестко сказал он. - Ни на каком уровне. Ни по какому поводу. Если человек в истерике,
значит, с ним не все в порядке. Значит, его нужно подлечить. Моя мать врач. Знаете, как называется состояние, в котором
пребывает наша Галя?
- Как?
- Неконтролируемая истероидная реакция.
Марина моргнула. Он усмехнулся.
- Просто у вас сформированы устойчивые стереотипы. Раз она в такой истерике, значит, у нее такая сильная
любовь. Или у него. Это... не правильные стереотипы. Любовь и истерика никак между собой не связаны. - Он немного
подумал. - Вернее, не совсем так. Очень часто под влиянием данных стереотипов мы как раз и принимаем истерику за
любовь, а на самом деле...
- Федор, - перебила его Марина, - ты что? Психиатр?
- Моя мать врач, - повторил он терпеливо, - очень хороший. Кстати, она преподавала на курсе, где училась Лена
Малышева.
- Кто?!
- Лена Малышева. Она теперь ведет программу "Здоровье". Мама всегда про нее говорила - талантливая девочка.
- Малышева?!
- Ну да. Мы, между прочим, дружили. Я даже в нее влюблен был. Но она выбрала... не меня.
- Какие у тебя... знакомства! - сказала Марина небрежно.
Упоминание о том, что он был влюблен, да еще в телевизионную звезду, ее расстроило.
Елена Малышева! Подумать только! Бабушка только и делала, что рассказывала, что "рекомендовала", а чего "не
рекомендовала" Малышева в очередной программе.
И еще Марину раздражало, что он так все разложил по полочкам - вот это любовь, вот это "истероидная реакция",
страсть скрутила мозолистой рукой!
Еще три дня назад он стоял перед ней, слегка согнувшись в пояснице, и предлагал пластмассовую зажигалку, а она
была как снежная королева - недоступная, отстраненная, холодная, в шляпе из итальянской соломки и платье а-ля "рюсс
пейзан".
Мама права - ни в коем случае никого нельзя "допускать до себя". "Допущенные" немедленно наглеют и садятся на
шею.
- Мне нужно вернуться в номер, - холодно сказала она.
- Как угодно, - тут же отозвался Тучков Четвертый. - Может быть, пройдем... над рекой?
Над рекой так над рекой, шут с ним.
И все, все! Больше ни за что она не станет с ним любезничать и вообще разговаривать не станет, не то что
целоваться, пусть идет к своей Малышевой и...
- Смотри!
Марина схватила Федора за руку.
Над обрывом, по самому краю, степенно вышагивали лошади, выступив из-за деревьев. На спинах у них
покачивались отдыхающие. Некоторые сидели, судорожно вцепившись в поводья, другие, наоборот, расслабленно и
свободно. Какой-то мальчишка - маленький совсем! - сидел в седле впереди отца, и они держали поводья вместе. Большие
руки, а сверху маленькие замурзанные ручки. Мальчишка подпрыгивал от счастья и все время оглядывался и верещал, а
отец наклонялся, причем видно было, что наклоняться ему неудобно, и что-то говорил ему в макушку. Третьим от конца
был Вадим.
- Она рыдает, - задумчиво проговорил Федор Федорович, - а он катается. Занятно.
Марина рассматривала лошадей, и ей было все равно, что именно он говорит.
- Федор, а мы можем покататься?
- Ну, конечно.
- Ты уверен?
- Ну, конечно.
- А это... трудно?
- Нет. Они же шагом идут.
Лошади прядали ушами, встряхивали гривами. Марина не могла оторвать от них глаз. Почему-то никогда раньше
ей не приходило в голову, что лошади - это так красиво!
Самая первая черная - или как надо говорить? Вороная? - которую вел в поводу хрупкий юноша в джинсах и
кепочке, стала поворачивать обратно к лесу. Все остальные двинулись за ним.
- Так не слишком интересно кататься, - констатировал Федор Федорович. - Но для первого раза, Конечно, можно.
Впрочем, для первого можно и на плацу.
В следующую секунду что-то случилось.
Лошадь Вадима вдруг взвилась на дыбы. Марина ахнула. Закричал мальчишка, который сидел впереди отца.
Юноша в кепочке еще только поворачивался, бросив поводья, а лошадь Вадима все сильнее молотила в воздухе передними
ногами и злобно и коротко ржала.
- Ах ты! - закричал на нее юноша и побежал, доставая из-за голенища слабый кнутик. Остальные лошади вдруг
забеспокоились и затанцевали над обрывом.
- Федор!
Лошадь ударилась копытами о землю, странно изогнулась, поддала крупом, и от этого движения Вадим пробкой
вылетел из седла.
- Федор!!
Вадим упал очень неудачно, спиной в обрыв, упал и покатился, и за ним поднималась пыль, а люди кричали, и
мужик с ребенком в конце концов спрыгнул на землю и быстро ссадил мальчишку. Марина видела, как тот стоит на земле
среди движущихся лошадиных ног - странно маленький и беззащитный.
Лошадь унеслась в лес - болтались поводья, и стремена цеплялись за кусты. Юноша, потерявший свою кепочку,
метался между испуганными животными. Какая-то женщина пронзительно завизжала.
Почему-то Марина вдруг увидела среди лошадей Федора Тучкова Четвертого и даже оглянулась, потому что до
этого он стоял рядом с ней. Он хватал поводья и пытался удержать животных, а лошади задирали морды, косили глазами,
как будто разом обезумели. Снизу, из-под обрыва, мчался кто-то в подвернутых тренировочных штанах, и еще кто-то бежал,
и тот самый мужик как из-под земли вырос перед Мариной и сунул ей в руки перепуганного мальчишку. Мальчишка был
увесистый и громко ревел - на одной ноте.
Марина отбежала с ним подальше.
- Тише, тише, маленький, - приговаривала она, - тише, тише... Все в порядке. Это лошадки играют. Играют
лошадки.
Все кончилось в одну секунду.
Изнутри плотного облака пыли вдруг вышел Федор Тучков, держа под уздцы двух потных лошадей. Они больше не
задирали морды и не дрожали, шли спокойно, только уши у них ходили и раздувались ноздри. Отец мальчишки оказался
как бы с другой стороны, и он пытался снять с лошади какую-то тучную даму в панаме.
- Видишь, видишь? - спрашивала Марина у мальчишки. - Все обошлось, все хорошо.
Мальчишка больше не гудел, только длинно всхлипывал и прижимался к Марине боком, и она обнимала его и
чувствовала, как дрожит маленькое тельце.
Федор Тучков передал поводья тому самому типу в подвернутых тренировочных штанах, подоспевшему снизу, а
сам ринулся с обрыва, осыпая за собой огромные неровные пласты песка.
- Федор!! - закричала Марина и закашлялась от пыли.
Люди кое-как спускались на землю, доходили до травы и почему-то садились на нее, как будто только что пережили
катастрофу самолета.
- Спасибо вам, - подскочивший молодой мужик схватил своего мальца в охапку и крепко прижал к себе.
Малец пискнул:
- Папочка! - И обнял его за шею, и прижался, и уткнулся, а потом пристроил подбородок на плечо и уставился на
Марину блестящими глазами.
Отец тоже посмотрел.
- Испугались?
- Очень.
- А мы с женой утром поссорились из-за этих лошадей! Она говорит - не ходи, опасно, да еще с Сашкой. А я
говорю - чего там опасного!
- Что случилось? Вы не видели?
- Да у одного лошадь как взбесилась! Ну и остальные переполошились. Пошли, Сашка, скорей к матери, а то она
как узнает, так тоже... переполошится! Пошли, Сашка!
Тут Марина вдруг вспомнила про Вадима и про то, как страшно он упал и покатился в обрыв и как Федор
Федорович, осыпая огромные пласты песка и смешно перебирая ногами, побежал под горку. Она вскочила, ринулась за ним,
даже оттолкнула кого-то с дороги, чего никогда раньше не делала. Небольшая толпишка стояла на краю обрыва, и еще одна -
побольше - обнаружилась, когда Марина заглянула вниз, и по пляжу кто-то бежал, и лица у всех были одинаковые
испуганно-любопытные.
Федора Тучкова Четвертого нигде не было.
Марина стала осторожно спускаться прямо здесь, где песчаные острова обрушивались из-под ног бесшумной
лавиной. До лесенки ей бежать не хотелось. Только бы нога не подвернулась и не зашлась от боли.
На половине спуска она не удержалась, взмахнула руками и с размаху села в песок. Немного проехала в песчаной
лавине и оказалась у ног Павлика Лазарева.
- Здрас-сте, - поздоровался Павлик.
Марина снизу вверх смотрела на него. Он не сделал ни одного движения, чтобы помочь ей подняться. Виду него
был недовольный, и только, никакого любопытства.
- Поехал на лошадке кататься! - жалостливо сказал кто-то в толпе. - Вот и покатался!
- Жену надо бы найти, - высказался еще кто-то. - Или с кем он тут?
Уже все было ясно, даже по тому, как странно люди молчат или говорят сдавленными "жалостливыми" голосами,
все было ясно, а слова только подтвердили догадку, но Марина все-таки спросила:
- А он... что он? Он... вообще-то жив?
- Вообще-то он помер, - нехотя сказал Павлик. - Шею сломал или спину. А может, и то и другое.
И сверху вниз посмотрел на Марину, которая все ковырялась в песке у самых его ног, поправил на носу зеркальные
очки и добавил задумчиво:
- Вот подлость какая!
- Да потому что это не развлечение для праздных гуляк-с! Нет-с, не развлечение! Мы же не кельты, которые
рождались в седле! Мы не приспособлены, ленивы, неловки! Как можно этого не понимать! Лошадь - животное тонкое,
интеллектуальное, непростое!
- Да че же ты говоришь, Иоаныч? Вот у нас в том годе мерин Звонкий повез, стало быть, председателеву тешшу в
дальний лес, да и случись тама у них...
- Генрих Янович, разве такое возможно, чтобы лошадь ни с того ни с сего сбросила седока?
Это Федор Тучков спросил, и Марина даже голову не повернула. Он не стал с ней разговаривать, когда она в конце
концов пробралась к нему там, на обрыве.
Он просто отвернулся от нее.
Он не сказал ей ни слова.
Он с досадой стряхнул ее руку, когда она взяла его за широкое запястье.
Больше никогда в жизни она не приблизится к нему.
Больше никогда в жизни она не станет на него смотреть.
Больше никогда в жизни она не возьмет его за руку.
- Генрих Янович?
- Да, ты нам ответь, ответь, Иоаныч!
- Ирина Михайловна, почему вы называете деда Иоаныч?
- Дак а как же? Иоаныч и есь!
- Да он Янович! Генрих Янович!
- Вот недослышала я! Как ты говоришь? Яковлеч?
- Вероника, не приставай к Ирине Михайловне! Мне, собственно, решительно все равно, как именно...
- Это же не дикий мустанг! Это обычный... укрощенный жеребец! Почему он вдруг его сбросил?!
- Не знаю, Федор Федорович, ничего не могу толком ответить. Могло быть все, что угодно. Лошадь от испуга или
от боли...
- Дак, стало быть, в дальний лес! А тама по веснянке мужики наши волчицу караулили. Волчица-то на Угурь-озеро
ушла и щенят увела, а дух ейный, волчий, остался, и вот наш мерин Звонкий...
- Ни испуга, ни боли! Я в двух шагах стоял. Лошадь успокоилась моментально.
- Такое тоже возможно, Федор Федорович! Говорю же, животное непростое, интеллектуальное, не всегда
управляемое!
- А неуправляемое, так и нечего скакать! Моду взяли - на лошадях! Ковбои какие! Еще бой быков бы тут устроили!
Оленька чуть дух не испустила, когда услышала!
- Это не мода, Элеонора Яковлевна. Это спорт такой.
- Ах, перестаньте, Вероника, что еще за спорт! Подумаешь, скачки с препятствиями!
- Самый лучший спорт - это бег, я всегда говорил. Легкая атлетика...
- ...королева спорта, - перебила его Вероника, - это всем известно, Сереженька, вы нам уже сообщали сто тридцать
три раза.
Юля невозмутимо дожевала салат и сказала веско:
- Ну это же правда. А правду можно повторять сколько угодно. На то она и правда.
Это глубоко философское замечание заставило всех замолчать. Марина посмотрела на соседей.
Вероника жевала яблоко, ее дед сердито тыкал вилкой в котлету. Бледная Оленька куталась в шаль, хотя в
санаторной столовой было душно и пахло "общепитом". Геннадий Иванович рассеянно посвистывал, глядя в сторону.
Павлик и его мамаша обедали как ни в чем не бывало - одинаково хлебали борщ и заедали толстыми кусками белого хлеба.
Даже уши у них двигались одинаково. Юля с Сережей переглядывались. Федор Тучков - на него Марина посмотрела в
последнюю очередь - был мрачен. Дальше стояли два пустых стула, придвинутые друг к другу вплотную.
Марина отвела глаза.
Нет, это невозможно. Так не бывает. Утром он был жив и здоров и собирался со своей Галкой "кататься на
лошадках". Вот и покатался.
Он собирался не только "кататься", он собирался еще в милицию, потому что знал что-то об убийстве. Он не пошел
в милицию, а пошел "на лошадок", и вот теперь все.
Все. Никто никогда ничего не узнает.
Самое ужасное, что теперь Марине не с кем даже поговорить - Федора Тучкова Четвертого она раз и навсегда
исключила из своей жизни, - а ей так хотелось поговорить, и так жалко было этого молодого балбеса, и так непонятно, о чем
плакала Галка и о чем он собирался рассказать в этой самой милиции!
Поначалу она подумала было, что его вполне могли "убрать" - ведь он объявил, что собирается в милицию! Он
объявил и стал опасен, и убийца вполне мог разделаться с ним - все в духе ее настоящего "детективного приключения". Но
потом она вспомнила, что своими глазами видела, как все произошло, - разве можно видеть чужими глазами?! И в том, что
она видела, был только один "несчастный случай" и не было никакого убийства!
Все равно жаль, что пришлось исключить из своей жизни Федора Тучкова и теперь с ним нельзя поговорить.
Бедная Галка, у которой на лбу написано, что она любовница, а не жена. Бедная жена, которой только предстоит
узнать, что ее муж так глупо погиб, да еще не в Алуште, а в дальней российской глубинке, и что он был вовсе не хорошим
мужем, а так, среднестатистическим стрекозлом!
- Хорошо, что на этих лошадях больше никто не угробился! Сколько там народу было! А если бы они всех в обрыв
перекидали?!
- Да это случайность, Элеонора Яковлевна! Хотя я говорил и еще раз повторю-с - конный спорт не развлечение для
отдыхающих!
- Я согласна, - отдуваясь после борща, заявила Валентина Васильна. - Я девчонкой в деревне на всех лошадях
скакала и ничего не боялась, а теперь ни за что не сяду, потому что конь - это вам не тачка на колесах! У него, у коня,
характер имеется!
- Дед, как ты думаешь, теперь базу закроют?
- Понятия не имею.
- Конечно, нужно закрыть. Эти животные опасны! - Оленька вступила в дискуссию, по самые брови утопившись в
шаль. Ее голос из шали звучал глухо и странно.
- Животные ни при чем. Они просто животные, и только.
- Как это ни при чем, когда молодой человек погиб! Такой славный молодой человек, ему бы еще жить и жить!
- Он мог разбиться на машине, - равнодушно заявила Вероника, - или утонуть в бассейне.
...Закладка в соц.сетях
