Жанр: Драма
Студенты
...ась,
что у нее пропал аппетит. Она отодвинула тарелку и встала из-за стола.
- А ты, пожалуйста, ничего у меня больше не проси! И делай свой свитер
где хочешь!
Сергей не ответил и продолжал с аппетитом есть котлеты, густо намазывая
их горчицей. Когда он кончил второе, пришел Саша. Он разрумянился после
катка, весь пунцово светился, и черные глаза его блестели влажно и
радостно. От него сразу пахнуло свежестью, морозным простором улиц.
- А вот и я! - весело крикнул он, бросая коньки возле дверей. - Ох,
мам, и накатался я! Ноги не держат! Мы с Левкой на спор бегали... Как
здорово там - музыка играет, фонари, народищу жутко сколько! А есть я
хочу-у!
- Сейчас же положи на место коньки! - сказала Ирина Викторовна, ставя
на стол третий прибор. - Что за мерзкая привычка бросать где попало!
Сколько раз тебе говоришь, говоришь - горох об стенку.
Саша удивленно посмотрел на мать, потом на брата.
- Что это вы... какие-то?
- Какие - какие-то? Не говори глупостей. Мой руки и садись живо!
Ирина Викторовна вышла на кухню.
- Сережа! - сказал Саша, подойдя к брату. - Что это у вас...
- Ничего у нас! - грубо ответил Сергей. - Мал еще. Иди мой руки, уроки
делай и помалкивай.
- Подумаешь... какой сердитый! - Саша озадаченно замолчал, потом
проговорил решительно: - Ну ладно! А я тебе не скажу, кого я на катке
видел!
- Пожалуйста. Как-нибудь переживу.
Сергей подошел к книжному шкафу и, взяв томик Герцена, лег на диван.
Некоторое время в комнате все молчали.
Потом Саша спросил суровым голосом:
- Чай пить будешь?.. С печеньями.
- Ты хочешь сказать - с бисквитами? - усмехнулся Сергей. - Нет, я не
пью этого.
Он повеселел, вспомнив о Люсе и о персональной стипендии, и с
наслаждением потянулся на диване.
Пообедав и став добрее, Саша все же не утерпел:
- Ладно, так и быть, скажу, кого я видел: Вадима и эту девчонку,
которая приходила к тебе... Лена, что ли?
Сергей заинтересованно привстал.
- Лену? Они что... вместе были или как?
- Ну да, друг с дружкой катались! А у Лены этой свитер такой с оленями,
как в кино, знаешь...
Сергей промычал что-то и снова уткнулся в книгу. Перевернув две
страницы, он спросил:
- Они про меня не спрашивали? Вадим не спрашивал?
- Нет. Он только рукой мне помахал.
Не прочтя и десяти строк, Сергей бросил книгу, повернулся лицом к стене
и лежал так некоторое время, рассматривая обои. Потом встал с дивана и
ушел в свою комнату спать.
А Вадим в это время шел через Крымский мост. Он только что проводил
Лену до метро и возвращался домой пешком.
На мосту было ветрено, как всегда. Громады стальных колонн изморозно
светлели у подножий, а вершины их были невидимы. Они терялись во мраке
неба, которое было не черным, а грифельным, белесым от московских огней и
казалось подернутым паром.
Полночная Москва, необъятно раскинутая перед Вадимом, была теперь
городом огней. Днем здесь жили люди, теперь - огни. Все вокруг было
населено роями огней. На горизонте огни клубились, переливались, как
фосфоресцирующая морская волна, и дальше - там тоже были огни, но их уже
не было видно, и только светлой стеной в небе стояло их мощное зарево.
Парк лежал за мостом, курчавый и тихий, опустелый. Огромный каток возле
набережной, еще час назад полный стремительной и бурной жизнью, был теперь
безлюден. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню
про фонарики: "Гори, гори, гори-и-и..." Отсюда нельзя было различить той
маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть.
...Скамья стояла на повороте, рядом с большой аллеей. Лед возле нее был
обколот и выщерблен коньками, а посередине аллейки стоял полосатый
фанерный бакен, вроде речных бакенов, обозначающих мели, с надписью: "Лед
поврежден". Вадима душила жара - он размотал шарф и сдвинул на затылок
шапку с мокрого лба.
- Я кружусь, ох... У меня кружится голова, я пьяная! - Лена тихо
смеялась, откинувшись на спинку скамьи. - Вадим, положи руку мне под
голову, а то очень жестко.
Он сел к ней поближе, вытянув руку вдоль спинки скамьи, и она положила
на нее голову. От густого румянца лицо ее казалось совсем темным, лишь
влажно блестели губы. Мимо по большой аллее все время проносились люди.
Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным
скрежетом делали крутые повороты. Проехал степенным шагом дежурный
милиционер на коньках. Как все милиционеры на льду, он двигался как-то
чересчур прямо, с хозяйственной солидностью, растопырив руки и сурово
поглядывая по сторонам. Отталкивался он одной ногой. Толстый дядя в очках,
одетый как заправский спортсмен, но, очевидно, впервые в жизни ставший на
лед, медленно ехал вслед за милиционером. Он то и дело сгибался в поясе,
точно отвешивая кому-то короткие поклоны. Вдруг остановившись, дядя начал
страшно вибрировать всем телом и то, что называется - "бить копытом",
потом взмахнул руками и молча шлепнулся навзничь.
Лена захохотала, глядя на него, и выпрямилась как раз в то мгновение,
когда Вадим решил обнять ее.
- Ты помнишь наш спор? Насчет счастья? - вдруг спросила Лена. - Ты ведь
так ничего и не сказал...
Ему не хотелось сейчас говорить об этом и вообще не хотелось говорить.
Ему хотелось обнять ее. Никакие слова не годились для этого и были только
помехой. Лена придвинулась к нему и, раздумчиво склонив голову, сказала:
- Счастье? Это... знаешь что? - И, помолчав, она напевным,
выразительным шепотом прочитала:
Есть минуты, когда не тревожит
Роковая нас жизни гроза.
Кто-то на плечи руки положит,
Кто-то ясно заглянет в глаза...
И мгновенье житейское...
Лена полузакрыла глаза и чуть слышно, одним дуновением закончила:
...канет,
Словно в темную пропасть без дна.
И над пропастью медленно встанет
Семицветной дугой тишина.
- Да, да, это счастье... - пробормотал Вадим, обнимая ее, целуя ее
закрытые глаза, щеки, ее холодные, обжигающие губы. Опять к ним подъехали
мальчишки и демонстративно закрутились возле самой скамейки.
- Здесь не отдохнешь. Пойдем вон в ту беседку, там тихо, - сказала
Лена, вставая, и запела вполголоса: - "Гори, гори, гори-и-и..." Она такая
таинственная!
Вадим поднялся бодро и сказал:
- Пойдем. Только там сидеть не на чем.
- А мы эту скамейку возьмем! Давай?
- Подожди, - он отстранил Лену и потряс скамью. - Я ее и один донесу.
Взяв скамью двумя руками, Вадим разом поднял ее над головой. На него
посыпалась сухая снежная пыль. Ставя коньки враскос, медленными шажками он
пошел к беседке.
Лена кружилась вокруг него, испуганно повторяя:
- Ой, Вадька, упадешь! Ой, осторожно!.. Помочь тебе?
- Донесу...
- Бросай ее... Сейчас же брось! - кричала Лена. - Ну, я верю, что ты
сильный, верю! Ну, ты - Поддубный, Новак, Геркулес!
Руки его тряслись и гнулись, а коньки то и дело подламывались,
выворачивая ступни. Наконец он доковылял до беседки и с грохотом бросил
скамейку на промерзший деревянный пол. Лена вбежала за ним, стуча по
доскам коньками. В беседке была полная темнота, и вдруг Вадим увидел на
полу горящий уголек брошенной папиросы. И над ним, возле столба - две
фигуры, стоявшие близко друг к другу.
- Вадька, обратно! - шепнула Лена и сбежала по ступенькам на лед.
Вадим растерянно сошел за ней следом. Лена уже мчалась по аллейке и
неудержимо хохотала. А в беседке чей-то бас обрадованно проговорил:
- Вот спасибо, браток!
И снова - большой каток, расплывчатое сияние огней на льду, музыка. И
рука Лены в мокрой варежке, такая тонкая, невесомая и делающаяся
неожиданно твердой на поворотах.
Больше ничего не сказали они друг другу в этот вечер. Ему казалось,
будет еще много таких вечеров, очень много в его жизни. И будут такие же
плывущие в небе фонари, и пение льда, и музыка, и рядом с ним смеющаяся
девушка с покорной и тонкой ладонью... Все это будет у него еще много,
много раз. Он радостно верил в это.
...Когда Вадим проходил мимо белых, с ярко освещенными рекламными
щитами ворот парка, к нему вдруг подбежали две девушки.
- Вадим! Белов! - закричали они еще издали. - Постой!
Полная черноглазая Марина Гравец была из его группы, другая - Симочка
Мухтарова, красивая девушка с цыганским лицом, - с исторического
факультета. Обе были в спортивных штанах и с коньками.
- Нельзя сказать, чтобы он готовился к английской контрольной! - весело
и певуче сказала Марина и засмеялась.
- А разве у нас контрольная?
- В понедельник. Ольга Марковна еще позавчера грозилась. Что-то
страшное будет - на все времена!
- Он этого сейчас не понимает, - вполголоса сказала Симочка. - Для него
существует только настоящее время.
- А, да! - Марина понимающе кивнула.
Вадим сделал вид, что ничего не заметил.
Вместе с девушками он дошел до Калужской. Всю дорогу Вадим шутил с
ними, рассказывал анекдоты, сам смеялся над всякой чепухой. Ему было
весело и легко, как никогда.
- А мы знаем, отчего ты сегодня такой легкомысленный, - сказала вдруг
Марина, загадочно улыбаясь. - Знаем, Симочка?
- Знаем, знаем! - баском ответила Симочка.
Вадим усмехнулся:
- Вы же пифии, все знаете.
Они вышли на площадь и ждали у перехода, пока пройдет поток машин.
- У меня было такое впечатление, глядя на вас, - продолжала Марина
игриво, - будто вы обсуждаете последний семинар по политэкономии.
- Ну что ты! - сказал Вадим. - Мы объяснялись в любви, говорили
стихами...
Марина расхохоталась.
- Ого! Только учти, Белов, объяснения на катке бывают очень скользкими.
- И добавила серьезно: - А в общем ты делаешь успехи.
¶8§
Андрей Сырых зиму и лето жил под Москвой в дачной местности Борское.
Летом здесь было людно и весело, наезжало много дачников, молодежи, на
реке открывались лодочные станции и пляжи, с утра до вечера гулко стучал
мяч на волейбольных площадках, - жизнь была увлекательной и легкой,
похожей на кинофильм.
Но она исчезала так быстро, эта неповторимая летняя жизнь, унося с
собой запахи лугового настоя, тихую музыку по вечерам, и скрип уключин, и
влажную мягкость песка под босыми ступнями, - проносилась падучей
августовской звездой и исчезала. И в городе, деловом и дождливом, в его
будничной суете не было и следа этой жизни.
А потом начиналась осень, пустели дачи, в поле и в лесу почти не
встречалось людей, да и те, кто встречался, были редкие огородники,
торопящиеся на автобусный круг с мешком картошки за плечами. И плыла в
воздухе нетревожимая паутина, просеки затоплялись жухлой листвой - ее
никто уже не убирал до снега, и далеко по реке разносилось одинокое
гугуканье последнего катера с каким-нибудь случайным пассажиром,
забившимся от холода в нижний салон.
И на долгие месяцы затихало Борское под снегом. Синие морозные утра,
синие сумерки, а по ночам - лай заречных собак, шорох снега и далеко на
горизонте трепетное призывное миганье огней московской окраины...
Андрей мало времени проводил в Борском. Рано утром он уезжал в
институт, после лекций обедал в институтской столовой и шел заниматься в
библиотеку. В Борское он приезжал поздно вечером, а иногда и не приезжал
вовсе - оставался ночевать у своих приятелей в студенческом общежитии.
Отец Андрея работал мастером на большом станкостроительном заводе. Во
время войны и Андрей работал на заводе, не на отцовском, но тоже на
крупном. В военное училище его не взяли из-за близорукости, и в 1942 году
семнадцатилетним юношей он пришел на завод. В первые два месяца работал в
трубоволочильном цехе - тянул на волочильном стане "профиля". Потом его
перевели работать к горну, а оттуда в слесарную группу. Два года Андрей
простоял у слесарного верстака, на третий - перешел диспетчером в
инструментальный цех. У него было много друзей на заводе, и когда Андрей
уходил на учебу, ему казалось, что он обязательно будет продолжать эту
дружбу, ни за что не оторвется от ребят, с которыми прожил тяжелые годы
войны.
- Все вы обещаете, знаем! - говорил при прощании Пашка Кузнецов,
слесарь из инструментального. - А как уйдет - так и концы! Поминай как
звали.
Андрей сердился, ему казалась нелепой и оскорбительной даже мысль -
забыть ребят. Глупости! И он действительно в первое время забегал раз в
неделю на завод, в комитет комсомола, в клуб и общежитие. А потом
посещения эти стали все реже и через год прекратились вовсе. Закрутила,
отнесла в сторону новая жизнь, новые интересы, а главное - это жестокое
московское время, которого всегда не хватает.
Изредка теперь на улице, в трамвае или в метро на встречных эскалаторах
наскочит Андрей на кого-нибудь из заводских. И времени всегда в обрез, и
поговорить-то в толкучке, на проходе неудобно - помнут друг другу руки,
поулыбаются:
- А ты здоров стал! Ну как?
- Да ничего! А как на заводе?
- Да работаем, даем стружку... Серега на учебу ушел, директор у нас
новый.
- Ну! Нестеров, значит, ушел!
- Он-то давно ушел. Да ты забежал бы, Андрюха, что же ты?
- Да, да, я вот обязательно на днях забегу.
И опять ему кажется, что обязательно он на днях забежит, искренне
верит, что забежит. И радостно и грустно от этих встреч...
Недавно на хоккейном матче Андрей встретил Пашку Кузнецова. Он увидел
его уже на выходе со стадиона и узнал по широким плечам и знакомой кожаной
кепочке, в которой Пашка ходил большую часть года. После первых бесцельных
восклицаний, радостных тумаков и объятий друзья разговорились и долго шли
пешком. Павел, оказывается, ушел из цеха и теперь - освобожденный
секретарь комитета ВЛКСМ на заводе.
- Скоро уж отчетно-перевыборное провожу, - сказал он с гордостью.
- Сколько же мы с тобой не виделись? Да, два года... - Андрей вздохнул.
- Завидую я иногда тургеневским героям - только и делают, черти, что друг
к другу в гости ходят и чай пьют. Вот жизнь была!
Оба рассмеялись, весело взглянув друг на друга. Кузнецов взял Андрея
под руку.
- У меня к тебе дело есть, Андрюшка.
- А ну?
- Ты помнишь, у нас при клубе кружки были? Муз, драм, шах, изо - это
при тебе. Потом мы кройки и шитья организовали для девушек, мото и теперь
вот думаем - литературный. Народ у нас этим интересуется, в библиотеке от
читателей отбою нет. И писатели даже есть свои.
- Писатели?
- Ну, не писатели, сам понимаешь, а - пишут, в общем. Помнишь, был
такой Валек Батукин, ученик у Кузьмина? Ну - Кузьмин, мастер из шестого
механического? С бородой... Вот - ученик его, конопатый такой, Валек.
Теперь уже по пятому работает, строгалем. Такие, я тебе скажу, поэмы пишет
- ахнешь! У нас в газете печатают. Все говорят - настоящий талант. Вот
сегодня как раз в газете есть его стихи про столовую, сатира. Насчет
очередей здорово схватил. И другие у нас пишут. Народ есть!
- Это интересно, - сказал Андрей.
- Да, да. Это, я тебе скажу, очень интересно. Вот мы и хотим создать
литературный кружок. А то ведь они ребята способные, а образования не
хватает. В райкоме нам посоветовали обратиться в какой-нибудь литфак. Я
вот и думаю: нет ли у вас там кого? Со старших курсов, чтоб учился
нормально. Хоть и девушку можно. Раз в неделю или в две, по вечерам. С
завкомом я утрясу. А сам-то ты... небось занят очень?
- Я вот и соображаю, - сказал Андрей. - Завтра тебе позвоню, идет?
Андрей любил во всем советоваться с отцом. Так повелось с детства, с
тех давних пор, как умерла мать. Отец Андрея был мастером в группе
монтажников, его часто посылали в длительные командировки на заводы
Ленинграда, Ростова, Коломны. В этой трудной и трудовой жизни Андрей
быстро повзрослел и стал для отца помощником и другом. Степан Афанасьевич
был человек веселый и необычный. Приходя вечером домой и садясь за
обеденный стол, он всегда спрашивал: "Ну, молодежь, что сделано для
эпохи?"
Андрей и младшая сестра его, Оля, должны были рассказывать об учебных
делах со всеми подробностями. После этого Степан Афанасьевич сообщал
последние заводские новости и любил изображать в лицах то главного
инженера, то какого-нибудь мальчишку из ремесленного, то ворчливого
старика нормировщика. И всегда рассказывал что-нибудь смешное.
Узнав о предложении Кузнецова относительно кружка, Степан Афанасьевич
сразу же распалился.
- Иди, иди, не раздумывай! Давно тебе говорил: не теряй связи с
заводом. Рабочий класс! Шутишь? От рабочего класса никак нельзя
отрываться.
- Значит, ты мне советуешь?
- Не только что советую, а приказываю, твоей же пользы ради. - Степан
Афанасьевич сделал строгое лицо и поднял указательный палец. Потом, вдруг
улыбнувшись так, что блеснули в угольной бороде плотные молодые зубы,
заговорил мечтательно: - Вот кончишь ты свою академию, превзойдешь всю эту
книжную премудрость и станешь... кем? Педагогом или этим, как его...
литературоедом?
Андрей улыбнулся:
- Сколько уж говорил - педагогом, педагогом! Успокойся.
- Ну ладно. Пошлют тебя куда-нибудь за тыщу верст, где одни степи, к
примеру, или тайга непролазная, рыбаки, охотники, рабочий люд - и ни
одного литературоеда вокруг. А? И станешь ты ребятишек учить наукам, а они
тебя - пустяковине всякой, простоте, как меня когда-то студент-ссыльный
истории учил, а я его - как дроздов ловить, сопелки вырезывать...
- У тебя, пап, чай стынет, - сказала Оля, придвигая отцу стакан.
- Н-да... Подожди. А под старость и я к тебе притащусь. Вместе будем.
Ты со своими ребятишками, а я, глядишь, с твоими. Пчел заведем. Эх!.. - Он
вздохнул и рассмеялся, качая головой. - Что, молодежь, любит ваш батька
ерунду плести? Любит! И сам знает, что ничем его от цеха не оторвешь, а
плетет. Ничем. Вот беда... И как это мы с вами сделаемся?
- Не вздыхай ты раньше времени! - сказал Андрей, поморщившись.
Он не любил этих разговоров. Все чаще стали появляться у отца мысли о
неизбежной разлуке с детьми. С одной стороны - он твердо считал, что они
должны ехать на периферию, и именно туда, где специалистов мало, где они
всего нужнее, с другой стороны - понимал, что не сможет им сопутствовать.
Работа на заводе была его жизнью. Уйти с завода - значило перестать
дышать.
И сейчас он думал о том же, замолчав вдруг и машинально помешивая
ложечкой чай.
- Пап, ты мне обещал мясорубку починить, не забыл? - сказала Оля. - Там
винт сорвался.
- Ах, винт зарвался? - пошутил Степан Афанасьевич и, оживившись, быстро
завертел ложечкой. - Ну что ж, сейчас его призовем к порядку, ежели он
зарвался...
Ночью, лежа на коротком, со впалыми пружинами диванчике возле окна,
Андрей долго не мог заснуть. Думал о будущем своем кружке, о людях, с
которыми суждено будет познакомиться, а может быть, встретиться вновь.
Сумеет ли он заинтересовать их? Говорить с ними просто и увлекательно? Да
и есть ли у него вообще какие-нибудь педагогические способности? Если бы
не его проклятая застенчивость... Это был крест, который тяготил его всю
жизнь. В школе он считался вялым и неактивным, потому что никогда не
просился сам отвечать, не кричал с места, а на устных экзаменах часто
путался от волнения.
Начальник раздаточного бюро на заводе, старик Шатров, говорил ему: "Что
ты, Сырых, и вправду как недоваренный всегда? Ты бойкой должен быть,
горластый. Кто тебе перечит - ты его крой в голос, бери за кожу, если ты
диспетчер являешься". При девушках, особенно незнакомых, Андрей терялся и
в больших компаниях держался молчаливо и в стороне. Девушки считали его
угрюмым книжником и относились к нему с пренебрежительной досадой. Другие,
знавшие Андрея ближе, уважали его, но таких было немного.
А ведь он был и остроумен, и хорошо пел, и сам любил веселье. Но
застенчивость, или, как отец говорил, "дикость", часто мешала ему быть
самим собой.
Андрей не боялся работы, не боялся попасть впросак - свой материал он
знал хорошо. Но как его встретят ребята? Ведь многих он знал прежде,
работал в одном цехе, ходил в такой же, как и у них, темной от масла,
прожженной точильными искрами спецовке. Держаться с ними запросто? "А,
слесаришки! Ну как?.." Нет, только не это, а серьезно, внушительно, иначе
занятия превратятся в болтовню. Лекторская солидность! "Итак, товарищи, я
мыслю наши занятия..."
К черту! Все разбегутся. Ведь кружок будет после рабочего дня - он-то
знает, что это такое, сам работал...
Андрей ворочался с боку на бок, скрипел пружинами. Он вспотел от этих
бесплодных, мучительных дум. Или просто жарко было в комнате? В доме все
спали - ложились рано, потому что рано приходилось вставать; было темно и
тихо, от натопленной печи веяло нагонявшим бессонницу жаром.
Андрей встал, босиком подошел к окну, сиренево-белому от луны. Он стоял
там, пока его не пробрал холод. И когда он снова нырнул под нагретое
одеяло, он уже не думал ни о чем. Он просто увидел вдруг завод и свой цех,
где он начинал страшно давно... Возле горна стоял огромный пневматический
молот, он бухал весь день и всю ночь. В горне лежали оранжевые стальные
матрицы, их раскаляли для слесарной доработки. Чтобы прикурить, надо было
вынуть матрицу клещами - она так и полыхала, обдавая жаром лицо. Мастер
люто ругался. Но он и сам вынимал их, у него тоже никогда не было спичек.
Его фамилия была Смердов - маленький, измазанный маслом, с серым,
морщинистым лицом гнома. Он на всех кричал, не ходил, а бегал и все делал
сам. И он никогда не ел, не спал и даже не сидел на стуле. Его боялись и
уважали. Глядя на него, всем хотелось работать лучше. Звали его "Чума".
А в соседнем цехе работала Галя, такая полная, голубоглазая, с веселым
и нежным лицом.
Она ходила в ватнике и сапогах. Андрей только здоровался с ней и
смотрел на нее, когда она проходила по цеху. Так было очень долго. Однажды
он шел по темному коридору возле инструментальной кладовки, совсем
безлюдному - была ночная смена. Кто-то выбежал из дверей ему навстречу.
- Кто это?! - крикнул взволнованный голос. Он узнал голос Гали. Она
подбежала к нему. - Кто это?
- Это я, - сказал Андрей.
- В Ленинграде победа! Блокада прорвана! Победа! - крикнула она,
задыхаясь от бега, и вдруг мягкие руки обняли его за шею и губы ее горячо
и быстро прижались к его щеке.
- Откуда ты знаешь? Галя!
Но она уже убежала. А он так и не понял тогда, что это первый раз в
жизни его обняла девушка.
Потом он читал вместе с нею газету с сообщением Советского Информбюро и
объяснял Гале по карте ход военных действий. А потом Галя поступила
работать в госпиталь и уехала в Ленинград. Она была ленинградкой.
Ночью весь завод был во мраке, ни одного освещенного окна - идешь в
перерыв, только изредка цигарка мелькнет. И в этой тьме - гуденье, глухое,
натужное, беспрерывное. Гудят корпуса, только стекла потенькивают.
А сейчас, должно быть, светло...
Ведь окна какие, громадные там окна...
В этот вечер в общежитии праздновался "объединенный день рождения".
Юбилярами были Рая Волкова, Марина Гравец и Алеша Ремешков. Даты их
юбилеев разнились друг от друга на несколько дней, но по старой традиции
общежития все они праздновались в один день - так было и веселей, и
торжественней, и экономней.
Торжество происходило в большой комнате девушек, оформленной специально
для этого "особой юбилейной комиссией". Прямо перед входом висел большой
плакат: "Ударим по именинникам доброкачественным подарком!" - и на нем
нарисованы тушью образцы подарков, начиная с автомобиля "Москвич" и кончая
семейным очагом "керогаз".
В комнате было развешано еще много разных плакатов, карикатур,
торопливо состряпанных веселых стихотворений, а посредине стоял накрытый
стол, составленный из трех канцелярских столов и блистающий великим
разнообразием посуды (вплоть до пластмассовых стаканчиков для бритья) и
некоторым однообразием закусок. У каждого входящего рябило в глазах от
рубиновых россыпей винегрета.
На стене перед столом красовалась предостерегающая надпись: "Именины не
роскошь, а суровая необходимость!"
Вадим пришел с опозданием. Все уже усаживались за стол, и кипела та
шумная суетливая неразбериха, когда одному не хватает стакана, у другого
нет вилки, третьему не на чем сидеть, и он садится с кем-то на один стул,
и после первого неудачного движения оба летят, под общий хохот, на пол...
- Явление десятое, те же и Вадим Белов! Где музыка? - закричал,
вскакивая с места, долговязый Лесик. Он был уже навеселе и без пиджака, со
сбившимся набок галстуком. - И с подарками! Гость нынче сознательный
пошел...
Вадима вклинили между двумя именинницами. Марина Гравец, без умолку
болтая и смеясь, сейчас же принялась за ним ухаживать - налила полстакана
водки, навалила на тарелку гору закусок: винегрет, соленые помидоры,
колбасу и сыр, все вместе. Она была в красивом платье, нарядно завитая,
раскрасневшаяся, и черные глаза ее блестели счастливо и взбалмошно.
- Маринка, стоп! - протестовал Вадим. - Винегрета хватит.
- Нет, нет! Изволь! - кричала Марина хохоча. - Изволь все съесть!
Винегрет - принудительный ассортимент! Он испортится. На всех разнарядка,
на всех!
Справа от Вадима сидела высокая рыжеволосая Рая Волкова в строгом,
темно-синем костюме, на лацкане которого пестрели два ряда разноцветных
орденских планок. Так же как Вадим, Лагоденко и много других юношей и
девушек, учившихся теперь в институте, Рая прошла фронт - четыре года
отняла у нее война. Семнадцатилетней девушкой, только закончив сельскую
...Закладка в соц.сетях
