Жанр: Драма
Студенты
...дент, я повышаю голос,
чтоб разбудить нахала! - вдруг слышит Вадим гремящий бас. Это излюбленная
шутка Кречетова.
Он вскидывает голову - голубые, хитро прищуренные глаза Кречетова
смотрят на него, и все студенты тоже обернулись к нему, смеются.
- Что вы, Иван Антоныч! Даже не думал, - говорит Вадим смущенно. -
"Трагедии Пушкина явились воплощением его мысли о..." - пожалуйста!
- Ну-ну, - Кречетов кивает головой, от чего его очки на мгновение
пронзительно и ядовито вспыхивают. - Допустим, это вам приснилось. Шучу,
шучу. Ну-с, дальше...
Кречетов ведет спецкурс по Пушкину. Записывать за ним невозможно: он
говорит быстро, горячо, стремительно перебрасываясь от одного образа к
другому. Следить за ним трудно и увлекательно. Однако Палавин, сидящий
рядом с Вадимом, всю лекцию что-то неутомимо пишет. Вадим заглядывает
через его плечо, - длинные листы исписанной бумаги, над одним жирная
надпись печатными буквами: "Глава первая". А, он же говорил на днях, что
начал писать какую-то повесть!.. Зачем он принес ее в институт? Сергей
изредка оборачивается к окну, покусывая ногти, думает. Лицо у него
необыкновенно озабоченное.
Староста курса - толстая, пучеглазая Тезя Великанова - пересылает
Вадиму записку: "Вадим, скажи своему другу, чтобы он не грыз ногти. Очень
неприятная привычка". Вадим пожимает плечами - какая чепуха! Только
слушать мешает. Эта толстая Тезя строит из себя классную даму, всем делает
замечания.
Вадиму любопытно знать: что это за новое увлечение у Сергея - повесть?
О чем она? В глубине души ему не очень-то верится, чтоб у Сережки открылся
вдруг писательский талант. И все же... Сережка такой человек, что от него
всего можно ожидать. Однако на расспросы Вадима Сергей отвечал уклончиво:
"Потерпи, брат, скоро, скоро узнаешь..."
В перерыве Вадим спрашивает у Сергея:
- Ну как, закончил "Войну и мир"?
- Нет, что ты! Я принес первую главу, хочу отдать нашей машинистке
перепечатать. Но там надо было кое-что доделать, отшлифовать, а я вчера не
успел. Вот и пришлось на лекции, к сожалению. Ты же знаешь, как я люблю
Ивана Антоныча...
Подошла Лена. Она сегодня в новом платье и волосы уложила по-особому, с
большим бантом сзади. Она стала похожа на десятиклассницу.
- Кто закончил, какую главу? - спрашивает она живо.
- Сергей повесть пишет.
- Ты, Сережа? Ой, как интересно! О чем, о войне?
- Нет, Леночка.
- А о чем же? Или это секрет?
- Нет, это вовсе не секрет. Но дело в том, что повесть далеко не
кончена, что выйдет - неизвестно. Может быть, и ничего не выйдет.
- Почему это?
- Ну, почему... - Сергей скромно улыбается и разводит руками. - Талант
нужен, Леночка. А шут его знает, есть ли он? Вот я и не говорю раньше
времени.
"Ишь как скромен! - думает Вадим, усмехаясь. - А сам небось уверен, что
талант у него есть". Ему вдруг хочется подшутить над новоиспеченным
писателем. Он подмигивает Лене и говорит серьезно:
- А ты заметила, с каким подъемом читал сегодня Иван Антоныч? Шутка ли,
даже Палавин стал записывать?
- Правда? А, он писал свою повесть? - Лена смеется. - Нет, а я
действительно хочу почитать. Может быть, ты станешь когда-нибудь великим
писателем, лауреатом, будешь разъезжать по разным странам...
К Лене подбегают несколько девушек и сразу начинают говорить очень
громко, торопливо и все вместе. Громче всех, конечно, Люся Воронкова -
голос у нее крикливый, пронзительный, тонкие руки так и мелькают в
воздухе.
- Лена, ты записываешь Кречетова?
- Да, немного.
- Вот видишь! Это просто ужасно. Я его очень люблю, но подумай сама -
нам же его сдавать! Этот фейерверк, сравнения, импрессионизм какой-то...
- Да, да, Люся, правда! У меня пальцы отнялись...
- Лекции слушают мозгами, а не пальцами, - говорит Нина Фокина,
плотная, широколицая девушка в роговых очках.
- Ах, как умно! Не все же такие гении, как ты.
- Вот Козельский читает, - говорит Воронкова, - и не спецкурс, а общий
курс, и - пожалуйста! Все ясно, определенно...
- Разжевано, да? - перебивает Фокина. - Ивана Антоныча с Козельским
даже сравнивать нельзя!
- А сдавать? А сдавать как?
- Девочки, вы не правы, - говорит Лена. - Мы же не в школе, верно?
Пушкин родился в тысяча семьсот девяносто девятом году, умер в тысяча
восемьсот тридцать седьмом. И него была няня, он учился в лицее и так
далее... Иван Антоныч предполагает, что мы достаточно знаем и биографию
Пушкина и его творчество. Он разговаривает с нами как со своими коллегами.
В разговор ввязывается Сергей:
- Что вы галдите? Если для вас Кречетов не понятен, это факт вашей
биографии. Зачем же весь курс тянуть назад?
- Конечно, - говорит Вадим.
Раздается звонок, и в аудиторию входит Кречетов с группой студентов,
продолжая с ними начатый еще в коридоре разговор.
- А ты, Вадим, молчи! - кричит Воронкова, отбегая к своему месту. -
Ты-то, ясно, будешь Леночке подпевать.
Вадим хмурится, краснеет, бормочет что-то невнятное о "бестолковых
кликушах" и садится.
Зимнее утро сумеречно, как вечер. В аудитории жидкий электрический
свет, его потушат после второго перерыва, когда посветлеет.
"Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
...Я гибну - кончено - о Дона Анна!
(Проваливаются.)"
Вадим много раз, и в детстве и недавно, перечитывал эту пушкинскую
трагедию, и всегда ее последнее слово - "проваливаются" - звучало для него
неожиданно иронически. Теперь он ощущает вдруг глубокий смысл этого конца.
Дон Гуан "проваливается" оттого, что впервые в жизни полюбил! А он -
неизменный счастливец и герой бесчисленных легких побед - не имел права на
счастье. Он должен умереть. Вадим представляет себя на месте Дон Гуана. В
то мгновение, когда руку его сжимает каменная рука Командора, он даже
видит свое лицо: бледное, искаженное смертельной тоской и страхом. Да,
бесстрашный и всегда улыбавшийся перед лицом смерти Дон Гуан дрожит от
страха за свою жизнь... А как несчастна эта жизнь и как одинока! Никто не
видит ее конца. Даже Дона Анна: она, кажется, упала в обморок...
Лена изредка что-то записывает. Лица ее не видно. Белый бант
отсвечивает холодной синевой окна. Он так аккуратно разглажен, этот
единственный на курсе бант. "Дон Гуан Пушкина - это человек страсти, это
не мольеровский волокита..." О чем она думает сейчас? Локти ее, круглые и
полные, так спокойно лежат на столе. Вот она обмакнула перо, сняла с него
волосок, вытерла пальцы о промокашку. Ведь о чем-то она думает?
Вадим держал портфель Лены, пока она надевала боты и шапочку. Потом он
помог ей надеть пальто. Лицо ее покраснело оттого, что она долго стояла
нагнувшись и кровь прилила к щекам.
- Ну вот, спасибо, - сказала она, натягивая перчатки и внимательно их
разглядывая. - Здрасте, уже рваться начали.
- Перчатки? - спросил Вадим.
- Ну да! Папка купил какую-то дрянь... Вы, мужчины, ничего не можете
толком купить!.. - Лена шутливо ударила Вадима перчаткой и сказала
назидательно: - Учти, когда женишься, сам ничего жене не покупай! Только
конфеты и билеты в театр.
- Так точно-с, учту-с! - сказал Вадим, выпучив глаза и козыряя. - А
кого же она в таком случае пилить будет за плохой товар? Это ж для нее
полное неудобство...
Шутливый тон разговора был Вадиму в тягость. Он отдалял его от Лены, а
ему надо было заговорить серьезно. Этим пустым фатовским языком почему-то
было принято болтать с девушками, но Вадиму никогда не удавалось это
искусство. А с Леной и вовсе выходило фальшиво, грубо. Когда они вышли из
ворот, он сказал:
- Можно посмотреть сегодня новую картину. В газетах хвалят. Сценарий,
между прочим...
- Да, я знаю, - сказала Лена. - Я ее видела на просмотре, в Доме кино.
Они прошли несколько шагов молча. Потом он сказал, уже без всякой
надежды:
- Я так давно не был в Пушкинском музее...
- И я, - сказала Лена.
- Нам велели сходить туда по курсу Возрождения.
- Я бы с удовольствием, Вадим, но я сегодня занята. Я не смогу.
- Занята, - повторил он машинально, не зная, о чем ему теперь говорить.
- У меня что-то голова разболелась, - сказала Лена, томно вздохнув. - В
аудитории ужасно топят...
Вадим усмехнулся.
- Ты видела ее на просмотре. Ты сегодня занята. У тебя что-то
разболелась голова, и, наконец, - в аудитории ужасно топят.
- Ну и что? Зачем ты меня цитируешь?
- Просто так, из любви к анализу.
- Глупо! - Лена пожала плечами. - Если ты вздумал обижаться, это очень
глупо... Сегодня я занята, пойдем в субботу. Ну, в субботу - хорошо?
Ее правдивые, ясно-карие глаза стали вдруг очень серьезными, на
мгновение почти испуганными. И он глядел в них уже примиренный, все
простивший за это одно мгновение. Вот чего не могли бы сделать никакие
слова.
- Ну? Хорошо? - настойчиво повторила Лена и тронула его за руку.
- Хорошо, - сказал он и улыбнулся. - Кстати... Если б мы пошли в кино,
у меня бы на обед не хватило.
Между первой и второй сменой в столовой обычно часы "пик". Веселая
теснота, пахнущая паром и котлетами. Бодрый обеденный шум, беготня
официанток. С разных сторон разговоры: о зимней сессии, которая вот-вот, о
соревнованиях по боксу, о последнем романе Федина, о том, что Трумэн все
же лучше Дьюи, о Новом годе, о Курильских островах, о мухе-дрозофиле, о
любви и о мясных тефтелях.
В громкую русскую речь вплетаются мягкий украинский говор, гортанный
смех и голоса кавказцев. За одним из столиков сидит группа молодых
албанцев, поступивших в этом году на первый курс. Они говорят о чем-то
весело, очень быстро и все сразу - кажется странным, что они понимают друг
друга. Потом к ним подсаживается русская девушка, и голоса албанцев сразу
стихают - они старательно и медленно выговаривают русские слова, помогают
один другому и больше смеются, чем говорят.
Вадим и Сергей пришли в столовую, как обычно, вместе. Они подсели к
столику Кречетова. Рядом с профессором сидел Се Ли Бон - юноша-кореец со
второго курса, худенький, большеголовый, со смуглым серьезным лицом. Он
уже кончил обедать и разговаривал с Кречетовым, держа на коленях толстую
пачку книг. Увидев Вадима и Сергея, Ли Бон поспешно поднялся.
- Садитесь, товарищ, я кончился, - сказал он, вежливо улыбаясь, -
пожалуйста, до свиданья!
- Чудесный малый этот Ли Бон! - сказал Кречетов, глядя ему вслед. - Вы
помните, в прошлом году он не знал по-русски ни слова. А теперь уже
Пушкина читает, Горького. Удивительно упорный человек. Он прочел недавно
"Полтаву" - сейчас расспрашивал меня о Петре, о Мазепе. У нас, говорит,
тоже есть Мазепа - Ли Сын Ман, но мы его все равно бросим в море, как
собаку. Он - "предатель народа". И так он, знаете, грозно и с гневом это
сказал, что я даже не поправил его. А что ж - слово выразительное, не
правда ли? - Иван Антонович обратился к Сергею: - Ну-с, а как поживает ваш
реферат о Гейне?
Сергей сказал, что реферат "поживает прекрасно" и будет готов через две
недели. Работать ему трудно, времени не хватает, но реферат будет готов в
срок. Он сказал это серьезно и с таким убеждением, что Вадим удивился про
себя: "Ведь он говорил недавно, что еще не брался за работу и никакого
желания нет".
- Поспешайте, Палавин, поспешайте, чтобы кончить до сессии, - говорил
Кречетов. - "Гейне и фашизм" - очень серьезная тема, я бы сказал -
философская. Вы у Нины Аркадьевны консультируетесь? Обратите внимание на
высказывание Гейне об Америке в "Людвиге Берне" - он говорит о расизме в
этой "богом проклятой стране". Обязательно найдите это место! А главное,
будьте смелее, делайте обобщения, не копайтесь в пустяках. Это беда
начинающих - вы пьянеете от бытовых мелочей, мемуарного хлама, анекдотов.
Это всегда уводит. А вы держитесь магистрали. У вас получится, я в вас
верю! - Он ободряюще похлопал Сергея по плечу. - Ну-с, я покидаю вас,
юноши. Заседание кафедры в три часа, опаздываю. Да, а у вас как с
рефератом, Белов?
- Я, вероятно, не успею до Нового года, - сказал Вадим.
- Что так?
- Не успею, Иван Антоныч.
- Не успеете? А жаль. Я на вас надеялся. Ну, мы еще поговорим! - Иван
Антонович сурово погрозил пальцем и, взяв портфель, пошел к выходу.
Портфель его всегда был так набит, что замок не закрывался, и Иван
Антонович носил портфель под мышкой.
- А почему, собственно, ты не успеешь? - спросил Сергей.
- Я всегда работаю медленно, ты же знаешь.
Да, он работал медленно и кропотливо, с трудом подчиняя себе материал,
- и не умел иначе. Сам себя он называл тугодумом, и ему казалось, что его
метод и стиль слишком тяжеловесны, скучны, обыкновенны, что он никогда не
сумеет в своих работах блистать легкостью языка, полемическим задором,
неожиданной и остроумной мыслью, - всем тем, чем отличался Сергей.
И, однако, Вадим сказал не полную правду. В последнюю неделю он работал
более чем медленно, дело совсем застопорилось. Он слишком много думал о
Лене. Как только он оставался один и садился дома за стол, он начинал
думать о Лене. Если бы каждый день он не встречался с нею в институте, ему
было бы легче. Вот и сейчас Сергей что-то оживленно рассказывал, шумно
прихлебывая суп, а он уже не слышал его, потому что думал о Лене...
К столику подошел Андрей Сырых - громоздкий, плечистый юноша в очках, с
застенчивым лицом. В руке он держал стакан компота.
- Ну, жара... - сказал он, садясь и снимая запотевшие очки. Лицо его
без очков стало совсем отроческим и кротким. - Невозможная жарища!..
- Не надо так много кушать, - сказал Сергей. - Тебе надо худеть. Ты
безобразно жирный.
- Я жирный? Чудак! - Андрей беззлобно рассмеялся и, наклонив лицо к
стакану, вытянул правую руку: - На, потрогай, какой это жир.
- Все равно ты какой-то слишком мясной. И поэтому тебе в любви не
везет, - верно, Вадим? Мужчина должен быть сухопарым.
- Это справедливо. Мне не везет.
- Сгоняй вес! Когда боксерам не везет, они сгоняют вес и выступают в
другой категории. А почему тебе не везет?
- Не знаю даже... времени не хватает. - Андрей допил компот и вытер
губы бумажной салфеткой. - Вот мне и не везет, - повторил он, глядя на
Сергея и улыбаясь. - И живу я за городом, на дорогу три часа уходит. И
потом: кружки, научное общество... теперь еще в агитколлектив ввели. Так
вот и не везет.
- Да... хороший ты парень, - сказал Сергей задумчиво. - Знаешь, ты на
чеховского Дымова похож. Такой же наивный и положительный. И очень
здоровый - как рыбий жир. А? Ха-ха...
- И такой же противный, как рыбий жир?
- Ну что-о ты, что ты, брат! Я бы хотел такого мужа своей двоюродной
сестре. Родной, к сожалению, нет...
- Что-то ты расшалился сегодня, - сказал Андрей, добродушно усмехаясь.
- С чего бы это веселье?
У столика появился вдруг Алеша Ремешков, которого все называли Лесик, -
долговязый кудрявый парень, весельчак и острослов с третьего курса. Он с
живостью обратился к Андрею:
- А ты разве не знаешь? Он же повесть пишет! Повесть!
- Какую повесть?
- Ну да! Говорят, нечто гениально-эпохальное. А другие говорят, нечто
эпохально-гениальное. Идут страшные споры. А он между тем пишет и пишет.
Повесть! - И Лесик продолжал громко, на всю столовую: - Палавин пишет
повесть! Повесть Палавина! В печать!
С соседних столиков начали оглядываться с любопытством. Кто-то крикнул
издали:
- Алло, кто там повесть пишет?
- Палавин! По буквам: Пушкин - Алигер - Лермонтов...
- Ну хватит, черт! - хохотал Сергей, хватая Лесика за рукав. -
Перестань, черт же...
Андрей встал и попрощался. Его тоже зачем-то вызвали на заседание
кафедры. Грузный, широкоплечий, он осторожно двигался между тесно стоящими
столиками, боясь кого-нибудь случайно задеть и, по привычке сильных людей,
широко растопыривая локти. Сергей, прищурясь, смотрел ему вслед.
- Он похож на комод моей тетушки, - сказал Сергей неожиданно. - Всегда
молчалив, замкнут, и неизвестно, что там, под очками. И комод моей тетушки
всегда заперт на все замки и такой же широкий, тяжеловесный... Я никогда
не видел его открытым, и мне почему-то казалось в детстве, что там должны
быть какие-то чудеса, удивительные вещи. А там, может, и не было-то ничего
- пустые полки, какое-нибудь старое тряпье... А?
Они уже кончили есть, и Вадим поднялся.
- Идем?
- Да, идем. Подожди минутку! По-моему, это неплохо, с комодом. Надо
его... - Сергей вынул записную книжку и что-то быстро записал. -
Пригодится. Я теперь все записываю. Если не записывать, многое забывается,
- сказал он озабоченно. - Ты знаешь, я в последнее время научился как-то
по-новому все видеть. Ты заметил, как у нашего официанта блестит лысина? А
мне сразу пришло в голову: "Лысина была единственным светлым пятном в его
жизни". А? Ха-ха-ха... Это уже образ. А? Вадим?
- Ничего, - сказал Вадим.
Столовая находилась в доме напротив института, через улицу. Пока они
одевались в вестибюле, потом вышли на улицу и шли через голый, с пустыми
скамейками институтский сквер, Сергей все рассказывал о различных
сравнениях и образах, которые приходят ему в голову, о том, как он трудно
пишет и какая это увлекательная работа. О теме своей повести он так и не
сказал. "Вот буду читать, тогда узнаешь". Уже второй день Сергей курил не
папиросы, а красивую прямую трубку с янтарным мундштуком. И пахло от него
хорошим табаком.
Вадим слушал его рассеянно. Он думал - в том, что Лена сегодня занята,
нет ничего удивительного. Она всегда много занимается, зубрит иногда
целыми днями, и, кроме того, у нее - "вокал". Хм, "вокал"... Ему долго
казался смешным, чересчур торжественным и пышным этот консерваторский
термин, и он подтрунивал над Леной, а она обижалась: "Что за глупые шутки?
Так все говорят, это принято в нашей среде". Как бы там ни было, а этот
"вокал" требует времени. Не каждый может и учиться и заниматься
общественной работой и "вокалом". Нет, она молодец! Но какое это
отвратительное слово - "занята"... И как еще далеко до субботы! Три дня!
И, однако, несмотря на то что Вадим тщательно объяснил себе, почему
Лена была сегодня занята, осталось в нем чувство досады за испорченный
день. Да, день был испорчен. И все оттого, что он раньше времени строил
разные планы относительно сегодняшнего дня и теперь все порушилось. И
никто в этом не виноват. А что порушилось, в сущности? Просто он уже
настроился, а теперь надо расстраиваться. Лучше всего прийти домой и сесть
за "Капитал". Самое трудное в этой сессии - политэкономия. Надо сегодня же
сесть и законспектировать одну-две главы. Сразу же, не откладывая на
вечер... Но ведь у Лены "вокал" по средам и понедельникам, а сегодня -
вторник?
Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади
окликнул. Нина Фокина быстрым шагом догоняла их и махала рукой:
- Подождите! Сергей!
Вадим и Сергей остановились.
- Сережа, моя работа у тебя с собой? - спросила Нина, запыхавшись. Ее
широкое веснушчатое лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, и очки сползли
на середину носа.
- А что такое? - спросил Сергей. - Протри окуляры, потные же...
- Дело в том, что я хочу отложить завтрашнее обсуждение. Я дала
прочитать Андрею, и он мне сделал несколько замечаний, очень серьезных. Он
даже вызвался помочь мне развить одну тему - о судьбе личности в
социалистическом обществе, у меня это только намечено. А тема эта
настолько важна, тем более в работе о Пановой, что ее нельзя мимоходом -
понимаешь? Он совершенно прав! И он обещал дать мне некоторые
теоретические материалы, журнальные статьи, о которых я не знала. Так что
ты мне верни реферат, я переработаю...
- У меня его нет с собой, - сказал Сергей. - И вообще... Мне кажется,
это не метод.
- Что не метод?
- Да вот - брать назад, перерабатывать не вовремя, срывать заседание.
Ты что - боишься, что тебя будут критиковать?
- Нисколько. Я как раз хочу, чтобы меня дельно критиковали. Но зачем
выносить на обсуждение то, что меня уже не удовлетворяет? Если я вижу
ошибки и вижу, как их можно исправить, - почему не сделать это до
обсуждения?
- Да потому, что ты срываешь заседание! - сказал Сергей раздраженно. -
Я читал, думал над твоей работой, составил конспект выступления, потратил
время, и все попусту? Придут люди, понимаешь... Все знают, готовятся...
Почему нельзя провести заседание, выслушать критику и потом
перерабатывать?
- Нет, я этого не хочу. В четверг я встречаюсь с Андреем, мы с ним
вечер просидим, и на той неделе я все закончу. А завтра можно другую
какую-нибудь работу...
- Да где ее взять?
Нина молчала, растерявшись от резкого тона, каким заговорил Сергей.
- Отчего ты кипятишься? - спросил Вадим, удивленно глядя на приятеля. -
Нина права, если она хочет взять работу, чтобы доделать ее, и ничего
страшного тут нет.
- Да пожалуйста! Делайте что хотите!.. Только второй раз я оппонировать
не буду.
- Это, по-моему, неумно.
- Позволь уж мне знать, Вадик!
- Ну хорошо, - сказала Нина, помолчав. - Я тебя предупредила. Если ты
считаешь, что зря потратил на меня время, - извини, конечно... А завтра не
забудь принести. До свиданья!
Сергей шел, нахмуренно глядя под ноги, и носком ботинка подталкивал
перед собой обледенелый камешек. Вдруг он ударил ногой с размаху, и
камешек отлетел далеко вперед.
- Вот бестолочь! Все мне расстроила...
- Да что она тебе расстроила? - спросил Вадим, все еще недоумевая.
- Как что? Ты пойми: я же собирался говорить не только об ее реферате,
но и о всей нашей работе. А ее реферат был как раз иллюстрацией к моей
мысли - об отсутствии мысли. Ясно тебе?.. Да я уверен, что ничего
существенного она там не изменит, разведет воды еще на десять страниц - и
все! Просто перетрусила. И Андрей еще тут, благодетель... Ох! - Сергей
сокрушенно вздохнул и сделал рукой жест полной безнадежности. - Научное
общество, н-да... Один другому что-то подписывает, подделывает.
- Да что подделывает? Если Андрей взялся помочь...
- Ну, ясно! Иначе мы не можем! - перебил Сергей насмешливо. - Привыкли
друг у друга все списывать - и английские экзерсисы и конспекты, теперь и
научные работы будем скопом писать!
- Да подожди! Не скопом, а, так сказать... Не понимаю, неужели тебе
надо простые вещи объяснять? - сказал Вадим, уже начиная сердиться. -
Чепуху ты городишь.
- Я не против помощи, но это надо делать вовремя! Вовремя! - проговорил
Сергей тем особым, резким и довольно гнусавым голосом, который появлялся у
него внезапно в минуты раздражения.
- Еще бы ты был против!
- Я против школярства - понял? Школярства!
- Да где школярство? Ты сам не знаешь, против чего ты - да, да! А
просто ты... захотелось тебе завтра блеснуть, а вот не придется.
- Ну, посмотрим!
- Дело-то ведь не в выступлениях, Сережка, не в разгромах. Что бы ты
запел, если бы тебя заставляли выступить с работой, которую ты сам
считаешь неготовой?..
Они спорили долго и шли по улице от остановки к остановке, забывая, что
им надо садиться в троллейбус. Сергей понемногу сдавался и наконец заявил:
может быть, он и не прав, требует невозможного, но просто ему хочется,
чтобы научное общество было действительно научным. А с Ниной он, правда,
переборщил - надо бы повежливей. Характер дурной, черт его знает, нервы...
В общем, он недоволен тем, что срывается завтрашнее заседание, но
выступать завтра он будет все равно.
Вадим слушал все это молча, с удовлетворением чувствуя, что Сергей
немного растерялся от его неожиданного отпора и теперь ему неловко, он
даже старается замять разговор.
Помолчав и посопев трубкой, Сергей сказал со вздохом:
- Нет, а вот Андрей для меня действительно закрытый комод... Как
студент он поразительно способный. Ты помнишь, как он сдавал историческую
грамматику? Наш старик глаза вытаращил.
- Я помню. Ты тогда чуть не засыпался.
- Да, я эту схоластику терпеть не могу. И все же вытянул на четверку -
помнишь? Книжки в руках не держал. Но Андрей... и все-таки он скучный
человек.
- Почему скучный? - Вадим пожал плечами. - Тоже манера - всем
привешивать ярлыки! А я не скучный? А ты не скучный? Каждый человек чем-то
скучен, чем-то интересен и смотря для кого...
- Нет, Андрей определенно скучный. Активно скучный. Не спорь, Вадим, ты
теперь споришь по инерции. Он скучен потому, что он все делает с
одинаковой старательностью. У него нет главного предмета, нет своего.
Учеба вообще, понимаешь? Как процесс. И ты не спорь, он ограничен. Что?
Да, да, он знает, что говорили и писали другие, а вот самому раскинуть
мозгами... Аппарат звукозаписи. В будущем это компилятор, если он будет
ученым.
- Что ты вдруг набросился на него? - спросил Вадим удивленно.
- Ты споришь, а я доказываю. Я против него ничего не имею. Он очень
хороший парень, добрый, честный, но... скучный. Да и еще потому, что он
слишком помногу молчит. И неизвестно - все ли он понимает или ему нечего
сказать.
- Просто он никогда не говорит о себе.
- Ну... это уж не аргумент!
- Нет, милый Кекс, он способнее всех нас, а ты... Уж не завидуешь ли ты
этому "скучному человеку", а?
- Я? Завидую?! - Сергей расхохотался. - Вот уж глупость! Чему же мне
завидовать?.. Тому, что он целыми днями чахнет над своими толстыми
тетрадями в коленкоровых переплетах? "Прожигает жизнь" в библиотеках? У
меня другие методы учебы, а знает ли он больше меня - сомневаюсь! Я
завидую! Блеск! Ха-ха-ха... Я только сказал, что Андрюшка ску
...Закладка в соц.сетях
