Жанр: Драма
Студенты
...не опаздывайте на "капустник"! Сергей сочинил такой
чудесный текст, мы просто лежим от смеха, играть невозможно! Ну - блеск!
Вот увидите, как здорово!..
Она недавно включилась в репетиции "капустника" и в последние дни
только и говорила о нем.
Однако Вадим опоздал: сегодня ему почему-то особенно грустно было
уходить от Веры Фаддеевны. Он долго сидел возле ее кровати, читал вслух
Вересаева до тех пор, пока она не отобрала у него книгу и не велела идти
на вечер. "Я хочу спать", - сказала она сердито. На самом деле ей просто
было жалко сына и хотелось, чтобы он отдохнул и развлекся. А Вадиму вовсе
не хотелось развлекаться, он шел на вечер в смутном, неопределенном
настроении, далеко не праздничном...
Уже подходя к зданию института, Вадим слышал приглушенную музыку,
взрывы смеха; окна клуба ярко светились, и видны были черные спины и
головы людей, сидевших на подоконниках.
В зале все места были заняты, студенты стояли тесной толпой у входа и в
конце зала, за рядами стульев. Среди зрителей Вадим увидел нескольких
девушек и ребят с завода - он сразу не узнал их, одетых в нарядные платья
и праздничные костюмы. Андрей Сырых и Кузнецов сидели в одном из задних
рядов и делали Вадиму приглашающие жесты, имевшие только символический
смысл - сесть рядом с ними было негде.
Вадим пробрался в конец зала и нашел место на подоконнике. "Капустник"
был в разгаре. На сцене изображался прием экзаменов профессором русской
истории Станицыным. Сам Станицын, высокий седовласый старик, сидел на
стуле почти возле сцены: он плохо слышал и, приставив к уху ладонь,
улыбался и качал головой. В институте Станицына любили - человек он был
очень знающий, авторитетный, но отличался предельным мягкосердечием и
рассеянностью. На всех заседаниях ученого совета Станицыну попадало за
"либерализм".
Играл Станицына сам Палавин. Он сидел за столом в долгополом старинном
сюртуке, в парике из клочьев ваты и тонким жалобным голосом спрашивал:
- Так скажите, голубчик, какое море явилось театром военных действий в
период Крымской баталии пятьдесят третьего - пятьдесят шестого годов? И
назовите даты этой баталии.
Студент что-то отвечал, но голоса его не было слышно из-за дружного
смеха зрителей. Когда стало тише, студент задумчиво переспросил:
- Какое море?
- Да. Какое же?.. Ну, ну?.. Че-о...
- Черное, профессор?
- Черное, голубчик, Черное. Совершенно верно. Ну, даты вы знаете.
Так... Теперь скажите, кто такие безлошадные крестьяне?
- Безлошадные? Это, наверно... которые, это...
- Ну, ну? Которые что? Которые не имели чего?.. Ло-о...
- Лошади! - вдруг догадывался студент.
- Лошади, ну конечно! - восклицал профессор, растроганно улыбаясь. -
Совершенно верно. Вот и прекрасно. Так давайте же вашу - что? За...
- Зачетку?
- Нет, молодой человек, - строго говорил профессор. - Не зачетку, а
зачетную книжку. Научитесь говорить по-русски, голубчик.
При общем смехе Станицын шутливо грозил кулаком артистам: "Вот я вам
теперь покажу!" Следующие эпизоды "капустника" изображали работу
редколлегии, совещание клубного совета, распределение путевок и другие
сюжеты из жизни института и общежития. "Капустник" имел успех. Вадим
видел, как смеялись преподаватели в первых рядах, улыбались Мирон
Михайлович Сизов и сидевший рядом с ним директор института Ростовцев. А
заместитель директора по хозяйственной части, маленький, полный,
сверкающий лысиной Бирюков, хохотал тонко и заразительно, обмахиваясь
носовым платком.
Последний номер относился к длительной тяжбе института с треском
"Химснаб", занимавшим часть нижнего этажа здания. Институт законно
добивался выселения "Химснаба", который занял нижний этаж временно, в
период войны. На всех собраниях Бирюков заявлял, что "вопрос на днях
решится, наша берет", однако дело тянулось уже третий год, а "Химснаб" все
не выезжал.
Между полотнищами занавеса появился большой картонный рупор, и Лесик
заговорил в него голосом и с интонациями Синявского:
- Итак, мы начинаем репортаж о футбольном матче между командами "Наша
берет" - Москва и "Наша не отдает" - тоже Москва. Матч начался
каких-нибудь два-три года назад, но счета по-прежнему нет. Атакует команда
"Наша берет"... Вот возглавляющий пятерку нападения Ростовцев дает точный
пас Бирюкову, тот сразу дальше, в Моссовет... Вот он получает прекрасный
пас из Моссовета - на выход! Ну... Надо же бить! Бить! Э, он что-то
танцует вокруг мяча... танцует... Наконец - удар!!! Ну что-о это! Из
такого положения, и так промазать...
В этом духе репортаж продолжался довольно долго, и с каждым словом
Лесика восторженное одобрение слушателей все возрастало.
Последние слова его трудно было расслышать в общем хохоте. Когда рупор
исчез и раздались аплодисменты, из-за занавеса вышли улыбающиеся Лесик и
Палавин и, раскланиваясь, указывали друг на друга. Палавин был в новом
светло-сером костюме, по-модному широком и длиннополом, который делал его
необычайно солидным. Он был похож на какого-то известного артиста.
"Капустник" окончился. В перерыве Вадим вышел в коридор и нашел Андрея
и Кузнецова. Рядом с ними стояла какая-то светловолосая, очень молоденькая
девушка в синем платьице.
- Познакомься, Вадим, это моя сестра, - сказал Андрей, - Елочка.
- Не Елочка, а Ольга, - сказала девушка, строго посмотрев на брата.
У нее были внимательные, большие глаза, такие же синие, как у Андрея.
На вид ей было не больше семнадцати.
- Вам понравился "капустник"? - спросил Вадим.
- "Капустник" - да. Мне понравился. Только одно не очень понравилось...
- Что же?
- То, как себя держит автор. Как его, Андрей?
- Палавин, Сережка. Но ты его совсем не знаешь! У тебя, Елка, привычка
обо всем судить очень безапелляционно.
- Почему безапелляционно? Я наблюдала за ним еще до вечера, в коридоре.
Он мне не понравился, вот и все.
- Прекрасный аргумент! - сказал Андрей, рассмеявшись. - Не понравился,
и все! И баста! Вот так она всегда...
- Да, я так всегда. Я считаю, что первое впечатление самое верное, -
сказала Оля, упрямо тряхнув головой.
- Чем же наш автор так вам не угодил? - спросил Вадим.
- Вы знаете, он какой-то очень... кричащий.
- Может быть, крикливый?
- Нет, кричащий. Я даже не знаю, как объяснить...
- Вот, вот! - расхохотался Андрей. - Дельфийский оракул изрек, а вы
догадывайтесь как хотите.
Оля, далее не взглянув на Андрея, продолжала:
- Хотя, вероятно, он пользуется большим успехом. У девушек, да? Я
спрашиваю у вас, потому что мой брат никогда не замечает таких деталей. Он
ведь выше этого.
- Кажется, да, - сказал Вадим улыбаясь. Ему нравилось, как она
разговаривает с братом, и вообще нравилась ее речь, юношески серьезная и
оттого чуть-чуть наивная.
- Мы с Сергеем все собираемся приехать в гости к Андрею. Если мы
когда-нибудь соберемся и вы узнаете Сергея ближе, я думаю, вы измените
свое мнение.
- Возможно. Ведь он талантливый человек?
- Да, он очень способный.
- Парень с головой, - подтвердил Кузнецов, серьезно кивнув. - Мы когда
в парткоме совещались, он больше всех ваших говорил, и так по-деловому,
знаете, принципиально. Вы, Ольга, напрасно его так обижаете... - Он вдруг
улыбнулся и с нескрываемым восхищением потряс рукой. - А эта постановка!
Ну, я давно так не хохотал. И здорово же!..
- Не знаю. Может быть, - быстро сказала Оля. - Я тоже, конечно,
смеялась. У нас на вечерах никогда не бывает так весело.
- А вы где учитесь? - спросил Вадим.
- В техникуме. А этот ваш Леша исключительно хорошо Синявскому
подражает!
В коридоре становилось все теснее. Большая толпа студентов и гостей
стояла возле стенной газеты, рассматривая новогодние шаржи.
- Где тут, где тут меня прохватили? - улыбаясь в рыжую бороду, говорил
Иван Антонович, пробираясь к газете. - Ну-ка?
- Вот вы, Иван Антонович! Видите? - радостно сообщал кто-то. - А вот
Козельский.
- Батюшки, страсть-то какая! Что это вы Бориса Матвеевича в таком
затрапезном виде изобразили?
- А это одеяние средневекового схоласта, Иван Антонович. Из хрестоматии
по западной литературе срисовали.
- Вот те на! Обиделся?
- Да нет, посмеялся только. Это же дружеский шарж!
- Дружеский, оно конечно... Удружили, говорите? - И Кречетов вдруг
громко и заразительно расхохотался.
Подошел Спартак в новом черном костюме и ярком галстуке, торжественно
ведя под руку Шуру. Увидев Кузнецова, он моментально забыл о жене и,
ухватив Кузнецова за локоть, потащил его куда-то в сторону. Через минуту
оттуда донесся его разгоряченный голос:
- Нет, Павел! Нет, нет... Ты послушай! Вы можете прекрасно обратиться в
лекционное бюро, не в этом же дело! Я думаю о другом...
Продолжая разговаривать с Олей, Вадим вдруг увидел Лену. Она
поднималась снизу, очевидно из буфета, вместе с Маком и что-то быстро
говорила ему. Мак угощал Лену конфетами из бумажного кулечка, который он
двумя руками держал перед собой. Он был в своем вечном лыжном костюме, но
с галстуком, не сводил с Лены глаз, счастливо улыбался, поддакивал, и лицо
его, покрасневшее, даже немного потное от волнения, показалось Вадиму
неуместно восторженным и глупым. Лена не заметила Вадима; потом она
скрылась в толпе. Теперь только Вадим сообразил, что Лены-то он не видел.
Очевидно, она играла в первых номерах, на которые он опоздал.
Вскоре зазвенел звонок, возвестивший начало концерта самодеятельности.
Вадим сел рядом с Андреем. В зале было жарко, несмотря на открытые фрамуги
больших окон. Стало еще шумней, еще тесней, многие уже побывали в буфете и
теперь бестолково блуждали по залу, громогласно острили и смеялись.
Наконец все уселись, и девушка с первого курса, конферансье, объявила о
начале концерта. Первыми выступали гости - молодые болгары, студенты
Московской консерватории. Они были одеты в яркие национальные костюмы:
девушки в длинных цветистых юбках, парни в шароварах и высоких шапках. В
зале зазвучали протяжные болгарские песни, потом веселые русские,
закружились в стремительном пестром переплясе танцоры. Аплодировали гостям
бурно и все время вызывали на "бис". Особенно понравились Вадиму ребята -
рослые, белозубые, с загорелыми приветливыми лицами. Потом
девушки-болгарки сбежали со сцены в зал и начали кропить всех розовой
казанлыкской водой. Студенты, сидевшие сзади, конечно, повскакали с мест,
и получился веселый переполох. Всем хотелось быть обрызганными духами. В
зале запахло розой, и этот запах вместе с запахом хвои, которой были
убраны стены, создал нежную смесь, напоминавшую запахи весенних полей.
- Еще! Еще! - весело кричали студенты, главным образом девушки.
Смуглые, улыбающиеся болгарки показывали пустые флаконы, держа их
горлышками вниз...
После этого было еще много разных выступлений - драмкружковцев,
танцоров, декламаторов. И вдруг вышла Лена.
Она была в длинном шелковом платье темно-вишневого цвета, с какими-то
блестящими украшениями на воротнике, с голыми до плеч руками. Пела она
романсы Глинки и Чайковского. У нее был несильный, но мягкий, приятный
голос (она называла его, кажется, "лирическим сопрано"), и пела она... да,
пела она хорошо.
Вадим видел ее ярко освещенное розовое лицо с необычной высокой
прической, ее нежные губы, чуть дрожащие при пении, и широко раскрытые,
затуманенные глаза и удивлялся тому, что он смотрит на нее так спокойно,
словно видя эту девушку впервые.
- Какая интересная! - сказала Оля тихо. - Кто это?
- Это из нашей группы, Леночка Медовская, - ответил Андрей. - Слава
богу, хоть кто-то понравился!
Вадим почувствовал, как после слов Оли у него защемило сердце. Глаза
его вдруг затуманились, и он уже не видел лица Лены, оно таяло,
расплывалось, превращалось в ярко-лучистое пятно.
Грустно звенел незнакомый молодой голос и говорил о чем-то бесконечно
понятном, простом - о том, как между небом и землей песня раздается, и о
том, как кто-то услышит ее, вспомнит кого-то, вздохнет... И, безотчетно
подчиняясь этой звенящей власти, Вадим чувствовал, как становится ему
тепло и странно, - словно уже не был он в зале, затерянный среди множества
людей, а шел куда-то один, босой, по безоблачной и горячей дороге. А
невидимый голос лился над ним в вышине, между землей и небом, и звал за
собой, и звал...
Лицо Лены прояснилось вдруг до такой слепящей яркости, что стало больно
глазам. Она опустила голову. Взорвались аплодисменты, обрушив на Вадима
белый, выкрашенный клеевой краской потолок с двумя горящими люстрами. Он
не кричал вместе со всеми "бис". Ему внезапно захотелось, чтобы вечер
скорее кончился и можно было бы увидеть ее близко, рядом, сказать что-то
доброе, ласковое. Ведь он даже не поздоровался с ней сегодня...
И вот концерт закончился. Сейчас же принялись сдвигать стулья к стенам,
чтобы очистить зал для танцев. Появился Лесик с аккордеоном, кто-то сел за
рояль, и танцы начались. Оля пошла танцевать с Кузнецовым. Рядом с ним она
выглядела совсем маленькой, хрупкой девочкой, но двигалась так легко и
уверенно, что, казалось, танцует она одна, а он - высокий, тяжеловесный -
зачем-то неуклюже топчется рядом с ней. Глядя на ее порозовевшие щеки и
сияющие глаза, Вадим подумал, что она, должно быть, самая юная и самая
счастливая сейчас в этом зале.
Танцевать ему не хотелось. Он невольно искал среди танцующих Лену, но
ее нигде не было. Начались сольные выступления на приз: парень с первого
курса, грузин, плясал наурскую лезгинку, Лагоденко "оторвал" матросскую
чечетку, но приз получили Иван Антонович и Ольга Марковна, по всем
правилам бального искусства протанцевавшие мазурку.
В зале появился Палавин - он быстро шел между танцующими, ища кого-то
глазами. "Сейчас подойдет ко мне и скажет: что же ты, Ленский, не
танцуешь?" - подумал Вадим.
Палавин действительно заметил его и стремительно подошел.
- А, Вадик! - сказал он радостно. - Как Чайльд Гарольд, угрюмый,
томный... Что стоишь?
- Нравится, и стою.
- Танцевать надо! Ты посмотри, - он сделал широкий жест, - какое вокруг
тебя непосредственное веселье! Займись вон хоть той девочкой, с которой
Кузнецов танцевал, - видишь? Юная, свежая, глазки блестят... наверно,
какая-нибудь многостаночница, дает двести процентов, - он подмигнул
Вадиму. - Займись, серьезно!
- Я сам знаю, что мне делать, - сказал Вадим и, взяв Палавина за плечи,
повернул его к себе спиной.
- Тюлень ты, тюлень! Левчука не видел?
- Где-то здесь был.
- Его срочно Сизов ищет. Я сейчас... - И он так же стремительно, как и
появился, исчез в толпе.
Вадим увидел вдруг Мусю - диспетчера цеха 12. Она подошла к нему,
осматривая его с ног до головы, и, поздоровавшись, спросила удивленно:
- А вы... вас тоже пригласили?
- Да, конечно, - сказал Вадим, улыбнувшись. - Ну, как поживает товарищ
Ференчук?
- Ой, вы не знаете, как на него подействовало! Прокладку прямо ночью
привезли, в половине двенадцатого. И он прилетел. "Только, говорит, не
думайте, что я из-за этой дурацкой "молнии" старался. Как штамп наладили,
так и даем". А сам к Гуськову побежал: "Давайте снимайте! Повисела - и
хватит!"
- И сняли?
- Сняли, конечно. Он вообще-то дядька хороший, только очень упрямый.
Скажите, а почему я вас на собраниях никогда не видела? Вы разве не в
нашей организации?
- Нет, Муся, я студент. Идемте танцевать, и я вам все объясню...
Глубоко за полночь в уже наполовину опустевшем зале появился заспанный
швейцар Липатыч и объявил, что пора гасить свет. Вадим так и не увидел
Лену. Марина сказала ему, что кто-то заметил, как Лена сразу после
концерта оделась и вышла на улицу. И тогда Вадим понял, что в глубине души
у него были на этот вечер какие-то особенные, тайные надежды, которые он
сам скрывал от себя. И только теперь, когда уже гасятся лампы и
выстраивается шумная очередь в раздевалке, они исчезают - так же, как
появились, - скрытно, угрюмо, точно стыдясь чего-то.
Вадим ночевал в эту ночь у Сергея. В квартире все давно спали, Сергей
открыл дверь своим ключом. Потом вышла на шум Ирина Викторовна в халате и,
шепотом поздоровавшись с Вадимом, спросила:
- Весело было? Как твой "капустник", Сережа, имел успех?
- Имел, мать, имел! Полный аншлаг! - сказал Сергей, громко зевая. -
Устрой-ка нам поскорее ночлег. Вадиму идти далеко, он у нас ночует.
Постели ему у меня на диване.
Сергей был навеселе, и спать ему, видимо, не хотелось. Он долго ходил
босиком по комнате и, покуривая трубку, разговаривал с Вадимом. А Вадим
испытывал то состояние расслабленности и глубокого утомления, когда спать
не хочется, потому что время прошло и уже скоро рассвет, а чего хочется -
неизвестно. Во всяком случае, не спорить с Сергеем.
Разговор начался с пустяков - с репортажа о "Химснабе", с футбольных
болельщиков и с того, кто как болеет. Сергей заявлял, что болельщики в
большинстве случаев люди азартные и никчемные, даже вредные для общества.
Подумать только, сколько душевной и физической энергии они отдают. Куда?
Буквально на ветер!
- Кстати, наш Спартак ведь тоже болельщик, - сказал Сергей; - Я с ним
познакомился знаешь где? На стадионе. Он протянул мне руку и говорит:
"Спартак", а я ему: "Динамо". Ух, он обиделся на меня, ха-ха-ха!.. А я
думал, что он спартаковский болельщик. Да... Теперь вот он заводом
заболел. Он-то заболел, а температура у нас.
- По-моему, мы заболели так же, как он, - сказал Вадим.
- Ну да! К тебе подходил сегодня? Нет? А ко мне раз пять. Чтобы я,
видишь, организовал на заводе лекцию: "Облик советского молодого
человека". Я это там брякнул сглупу, когда на заводе у парторга
совещались, - дескать, можно такую лекцию провести, а Кузнецов сейчас же
на ус намотал. Конечно, предложение разумное; так надо сказать спасибо за
предложение, верно? А не взваливать все на одного. Вместо благодарности -
вот тебе еще нагрузка, тяни-потягивай...
- Сергей, ты же сам говорил, что тебе необходимо бывать на заводе.
- Хватит, побывал. Ну еще раза два схожу. Я посмотрел людей...
- За один день?
- Мне достаточно. Мне надо было посмотреть на завод спустя три года
после войны. А так как завод я знаю, то все изменения, которые произошли
за это время, сразу бросаются мне в глаза. Ты понимаешь? Не забудь, что по
своей работе мне приходилось бывать на различных заводах, сталкиваться с
людьми, вникать в производство. Ведь ответственному исполнителю приходится
все время разъезжать...
- Разве ты был исполнителем? А не техником?
- Ну, техником, исполнителем - это одно и то же. Вернее, я был
ответисполнителем, но оформлен как техник. По отделу кадров. Не в этом
дело... Вот я решил написать повесть.
- А труд рабочих ты знаешь? Ты сам-то работал?
- Я знаю, - Сергей сел на кровать. - Но еще важнее знать, как писать о
рабочих. Это главное. Как писать? Это самое важное, а остальное...
Остальное уже не суть. - Он засунул в рот палец и, оттопырив щеку,
выдернул его - раздался громкий стреляющий звук, похожий на звук
вылетевшей пробки. - Ты понял?
Он тихо рассмеялся, откинувшись к стене и шлепая по полу босыми
ступнями. Вадим не видел в темноте выражения его лица, но чувствовал, что
Сергей смотрит на него в упор.
- А для чего ты пишешь повесть? - спросил Вадим.
- Для чего? - Помолчав мгновение, Сергей негромко сказал: - Для себя.
"Он пьян", - решил Вадим. Несколько секунд длилась пауза, потом Вадим
спросил:
- Ты пьян?
- Я? Нисколько! - Сергей расхохотался. - Я свеж и крепок, как майский
бутон. Будь ты девушкой... - Он снова расхохотался и зашлепал ногами.
- Ложись-ка ты спать, - сказал Вадим.
- Не хочу. Я говорю пошлости? Может быть. Но ведь ты не девушка, как я
уже с грустью отметил... Да... Ты, Вадим, плохо знаешь людей. Это твоя
беда.
Он зевнул и поднялся, чтобы набить трубку. Да, он был пьян, и Вадим
подумал, что продолжать этот разговор дальше не имеет смысла. Все же он
сказал:
- Почему ты решил, что я плохо знаю людей? Может быть, потому, что я
плохо знаю тебя?
- Нет, братец, не то... Говорят, для того чтобы знать женщин,
достаточно узнать одну женщину - свою жену. Но для того чтобы знать людей,
понимать их, надо обладать способностью перевоплощения. И кроме того,
самостоятельно мыслить.
- Ты, конечно...
- Я - да. Я перевоплощаюсь. И от меня... - он подошел к Вадиму и потряс
перед его лицом растопыренной ладонью, похожей на темный веер, - не
скроется ни-че-го!
Вадим вдруг засмеялся.
- Нет, ты определенно пьян! Или ты очень удачно перевоплотился в
пьяного.
- Это не важно. А ты не знаешь людей! - повторил Сергей, повысив голос.
- Скажи, для кого нужна вся эта кутерьма с заводом?
- Как для кого? Для нас, для них.
- Чушь! Для одного только Галустянчика, чтобы его похлопали по плечу в
райкоме и, может быть, пропечатали в "Комсомольской правде". Он хитер. У
него спина няньки, но он хитер, как бес, - уу!
- Врешь ты! Спартак искренний, честный парень...
- У него спина хитрой няньки, - с упрямством повторил Сергей. - Узкая,
круглая... Это точно, у него такая спина.
Вадим поднялся и, взяв Сергея за плечи, толкнул его на кровать.
- Ложись и спи! Мне надоел этот бред - слышишь?
Сергей не ответил. Некоторое время он неподвижно сидел на кровати,
потом медленно поднялся и почему-то на цыпочках подошел к дивану. Сев на
край, он осторожно положил ладонь на одеяло Вадима и спросил шепотом:
- Скажи честно... любишь Лену?
- Что вдруг? - пробормотал Вадим, вздрогнув от неожиданности.
- А-а, значит, любишь! - Сергей шепотом рассмеялся. - А если любишь,
значит, веришь. Она тебе кажется, как говорили в старину, идеалом, а?
- Мне это не кажется, кстати. Глупости мелешь.
- А ты знаешь, кто ее увел сегодня с вечера? Нет? Этот парень из
театрального училища. Кудлатый такой, с косыми висками. Пошли на вечер к
ним в училище. Ну, что?
- Что? - глухо переспросил Вадим.
Ему стало жарко и показалось на мгновение, что этот странный разговор,
шепот Палавина и его бледное, неразличимое в темноте лицо, не лицо, а
маска, - все это тягостный, удручающий сон, который надо стряхнуть.
- Вот твое знание людей! - торжествующе шептал Сергей. - Она такая же,
как другие. Может быть, даже хуже других. Бедра - да, а в остальном такая
же, как все. А бедра ведь только для пляжа.
- Во-первых, ты не знаешь ее, - сказал Вадим. - Ты циник, Сережка...
- Я циник? А ты карась-идеалист! Хочешь, я завоюю ее в три недели? Нет,
в две недели? Ну, на спор?
Вадим молчал.
- Я докажу тебе, что она такая же, как все, хотя ее папа ездит в
"Победе". Ну?.. Идет?
Вадим молчал.
Сергей усмехнулся и встал с дивана.
- Циник... - пробормотал он, качая головой. - Я, может быть, чище тебя
в сто раз! Я говорю только к тому, чтобы показать тебе, как плохо ты
разбираешься в людях. И точно так же ты не знаешь ни Спартака, ни Андрея,
ни этого дурака Лагоденко, фаршированного морскими словечками...
- Молчи! Или... - сказал Вадим таким голосом, что Палавин вдруг
замолчал.
Пройдя к постели, он лег под одеяло и накрылся с головой. Стало тихо до
утра.
Проснувшись утром, Палавин увидел, что диван пуст и одеяло с подушкой
аккуратно сложены на краю. Ирина Викторовна сказала, что Вадим встал очень
рано, просил не будить Сергея и ушел.
- Даже чашку кофе не выпил, - жаловалась она. - Куда-то спешил. Разве у
вас сегодня занятия?
- Это в их группе, - пробурчал Палавин, поворачиваясь на другой бок.
Его томила головная боль, начиналась изжога. В институт он решил не
идти.
¶15§
Настоящий Новый год каждый встречал в своей компании.
Вадим был дома, остался с больной Верой Фаддеевной. В общежитии
новогодний вечер был несколько необычным. Собрались, как всегда, в
складчину, в большой комнате девушек, называемой в шутку "манежем". Когда
шумно, со смехом все наконец уселись, встал Лесик и произнес следующую
речь:
- Братья и сестры во стипендии! Мы собрались сегодня в нашем дорогом
манеже для двойного торжества. Во-вторых, мы проводим традиционное
мероприятие по встрече Нового года. А во-первых, мы празднуем сегодня
бракосочетание наших уважаемых Петра Васильевича Лагоденко и Раисы
Ивановны Волковой. Первый тост - за новобрачных! Ура!
- Ура-а! - закричали все, вставая из-за стола, и потянулись с бокалами,
чашками, банками из-под майонеза к Лагоденко и Рае Волковой.
Те сидели в центре стола, недоуменно и растерянно глядя по сторонам.
- Вот для чего вы нас сюда посадили... - пробормотал Лагоденко и,
кажется, первый раз в жизни покраснел. - Ну что ж, вставай, Раюха...
Он поднялся, и Рая, с сияющими счастливыми глазами, встала рядом с ним,
крепко ухватив его за руку.
- Горько! Го-орько! - раздались веселые голоса.
Петр и Рая переглянулись.
- Целуйтесь, не прикидывайтесь! Нечего тут! - кричал Лесик суровым
голосом. - То все по углам норовили, а теперь при всех. Давайте, давайте!
Новобрачные поцеловались.
- Ну, кому Раюха, а кому пирога краюха! - Лесик схватил огромный кусок
пирога. - А вы целуйтесь, ваше дело маленькое. Го-орько!
- Вот, Петя, и свадьба... - прошептала Рая, незаметно вытирая глаза. -
А ты говорил: через два года...
Лагоденко, тоже взволнованный, молчал и то хмурился, то улыбался. Затем
начались тосты за друзей новобрачных, за их будущих детей, будущую работу.
Понемногу освоившись со своим новым положением и обретя наконец да
...Закладка в соц.сетях
