Жанр: Драма
Студенты
...дущую жизнь, будущую работу. Лагоденко утверждал, что он обязательно
будет работать в каком-нибудь приморском городе, чтоб из окна директорской
открывался вид на море. Андрей мечтал о далекой сельской школе в сибирской
тайге или на Алтае. А Вадиму представлялся небольшой городок на берегу
реки, весь в садах, и чтоб в школьном дворе тоже был сад, высокие яблони,
акации, а неподалеку, километра за два, - сосновые перелески, озера, и он
будет ходить туда с ребятами на рыбалку, будет запускать с ними змеев, а
зимой - на лыжах... Страшно далекой, невообразимой казалась им эта жизнь,
хотя на самом деле была она близка, они стояли почти на ее пороге. Все
представления о ней были еще зыбки, расплывчаты и неясны, и только одно
они знали твердо: они уже любили эту неизвестную будущую жизнь и ждали ее
с волнением.
Поздно вечером позвонила Рая Волкова и велела Лагоденко немедленно идти
домой, если он не хочет опоздать завтра на поезд. Андрей остался ночевать
у Вадима.
Это был первый за весь месяц день, когда Вадим заснул с чувством
странного спокойствия: у него вдруг появилась уверенность, что операция
пройдет хорошо и мать выздоровеет. Все обойдется. Так должно быть, так
будет.
Через неделю была операция. И действительно, исход ее оказался
неожиданно счастливым. Профессор Андреев вышел из операционной с бледным,
чуть растерянным, но улыбающимся лицом. К нему сейчас же бросилась Валя.
- Сергей Константинович!.. Ну что?
Вадим почему-то не мог встать с дивана и молча, сжав на коленях кулаки,
смотрел в усталое, с блестящими от пота висками, лицо профессора.
- Благополучно, товарищи, да, да, - сказал Андреев, глядя на Вадима.
Профессора окружили какие-то люди в белых халатах, среди них старичок с
сухоньким, розовым лицом, и Андреев продолжал, уже обращаясь к ним: - К
счастью, наши предположения не оправдались. Узел в легких оказался не
опухолью, а эхинококком...
- А что я говорил?! - воскликнул один из врачей.
- Позвольте, Борис Львович! - с жаром перебил его другой. - Вы
ссылались на случай Лалаянца, тогда как наш случай...
Врачи заговорили на непонятном медицинском языке, часто повторяя
неприятно покоробившее Вадима выражение: "наш случай", но Вадим уже не
слушал их.
К нему подошла Валя.
- Дима, милый! - сказала она, схватив его за руку. - Видишь - все
хорошо! Как я рада за тебя! Недели через две-три мама совсем оправится, ее
пошлют в санаторий. А месяца через два она и работать будет...
Вадим не мог вымолвить ни слова. Он только молча кивал, глядя в ее
сияющие, посветлевшие глаза.
¶19§
Институтские лыжники вернулись в Москву к середине февраля. Приехали
поздоровевшие, обветренные, с мужественным загаром на лицах и гордые своим
превосходством перед остальными студентами, проводившими каникулы в
Москве.
Некоторое время в общежитии и в коридорах института только и слышались
разговоры о лыжном походе.
Со всеми подробностями рассказывалось о том, как торжественно передавал
Спартак Галустян подшефному колхозу привезенную библиотеку; как Мак
Вилькин проводил в колхозном клубе сеанс одновременной игры в шахматы и
проиграл одному пятикласснику; как студенты участвовали в районном лыжном
кроссе и Лагоденко пришел первым, но сломал на финише лыжи; как профессор
Крылов научил Нину Фокину прыгать с трамплина; как Мак Вилькин потерял
очки и стал после этого таким красивым, что в него влюблялись все
встречные девушки, и как он решил совсем не носить очков и отпустить
бороду, чтобы стать окончательно неотразимым, и так далее, без конца.
Для Вадима первые дни второго семестра были днями радостного
возвращения к работе, к друзьям, по которым он соскучился. Он испытывал
такое чувство, точно сам перенес только что тяжелую болезнь, угрожавшую
его жизни, и теперь все вернулось к нему - отдых, любимые книги, и
февральское синее небо, и снег, которых он не замечал прежде...
В один из первых же дней к Вадиму подошел в коридоре Козельский и
спросил, как подвигается его реферат. Вадим сказал, что он много работал
последнее время, но кончит, однако, не скоро.
Козельский подчеркнуто серьезно и внимательно расспрашивал о плане
реферата, о материалах, которыми Вадим пользовался, и назвал несколько
полезных книг, о которых Вадим не знал. Они беседовали в течение всей
перемены, прогуливаясь рядом по коридору.
Когда прозвенел звонок, Козельский, точно вспомнив вдруг, оживленно
сказал:
- Да, кстати! Я недавно перебирал свою библиотеку и наткнулся на
прекрасную монографию о Лермонтове. Издание начала века. Мне кажется, она
может вам пригодиться. Хотите?
- Что ж, я с удовольствием... - сказал Вадим, все больше дивясь этой
внезапной благожелательности.
- Тогда таким образом: запишите мой адрес и в воскресенье, часа в
два-три, загляните ко мне, я вам приготовлю книгу. Сможете? Ну, чудно.
Итак - Печатников переулок, это у Сретенских ворот, дом тридцать восемь,
квартира два.
Вадим записал.
- Так я вас жду!
- Да, я приду. Спасибо, Борис Матвеевич...
"Книга действительно может мне пригодиться, - подумал Вадим. - Ничего
страшного не будет, если я возьму ее у Козельского. Странно только, что
Козельский стал вдруг таким любезным. Тут не так что-то... А может быть,
он прослышал, что я на ученом совете собираюсь против него выступать?
Решил пойти на мировую?.. Ну ладно, там посмотрим".
В воскресенье Вадим отправился в Печатников переулок. В центре,
пересаживаясь с одного троллейбуса на другой, он вдруг увидел Сергея. Тот
медленно, вразвалку, засунув руки в глубокие карманы своего просторного,
мохнатого пальто, подходил к троллейбусной остановке.
- Привет! - окликнул его Вадим. - Куда собрался?
- А, Дима! - обрадовался Сергей. - Да мне на троллейбус надо, на второй
номер...
- И мне на второй.
- Блеск! Поедем вместе. А я, знаешь... - Сергей вынул из кармана
небольшую, в кожаном переплете книжку и, прикрыв ею рот, протяжно зевнул.
- Хожу, знаешь, с утра по букинистам. Воскресный обход... Нашел вот на
Арбате интересную штучку: о французском балете семнадцатого века. В
антиквариате раскопал.
- Зачем это тебе? - удивился Вадим.
- Да это не мне. Просили достать.
Они сели в один троллейбус. По дороге Сергей рассказывал о своих связях
с московскими букинистами, о том, что они могут в два дня найти ему любую
книгу, да и он, Сергей, случалось, оказывал им немалые услуги. У
Сретенских ворот он поднялся:
- Ну, будь здрав! Мне тут сходить.
- Мне тоже, - сказал Вадим.
- И тебе здесь? Блеск...
Они дошли до Печатникова переулка, и Вадиму пришло в голову, что они
идут, наверное, в один дом.
- Сережка, да ты куда? Уж не в дом ли тридцать восемь? - спросил он,
усмехнувшись.
- Тридцать восемь? - спросил Сергей удивленно и с некоторым
замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался:
- Да, конечно!.. И ты туда же? К Борису Матвеичу, да? Вот так совпадение!
- И сразу настороженно: - А ты что, в гости или как?
- За книжкой. Он мне книжку обещал для реферата.
- А! - Сергей вздохнул и проговорил с натянутой развязностью и словно в
чем-то оправдываясь перед Вадимом: - А Борис, кстати, вовсе не такой уж
плохой старикан, между нами... Вовсе нет...
Он вошел в парадное и решительно шагнул к высокой квартирной двери.
Небрежно, костяшкой среднего пальца прижал кнопку звонка и за одну минуту,
пока открыли дверь, успел сообщить Вадиму следующее:
- Квартира-то не его, а сестры его замужней. У него тут только комната.
Он же холостяк, живет в свое удовольствие. Ни в чем, понятно, себе не
отказывает. Вот посмотришь колорит...
Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый
по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных
брюках.
- Здорово, Костя! - бодро приветствовал его Сергей.
- Салют! - отозвался юноша и, обернувшись назад, громко крикнул: -
Боря, к тебе!
И, насвистывая, скрылся за какой-то дверью.
- Это племянник, их тут двое, - шепнул Вадиму Сергей. - В автодорожном
учатся. Заядлые мотоциклисты. А к Боре нашему относятся, знаешь, так
это...
Он не успел договорить, потому что в коридор вышел сам Козельский - в
полосатой светлой пижаме, домашних туфлях, с газетой в руке.
- А, молодые люди, и оба вместе! - сказал он, приветливо улыбаясь и
кивая. - Милости прошу, милости прошу... Сережа, как ваши успехи?
- Все в порядке, - сказал Сергей.
- Ну, чудно! Милости прошу...
Вадим вошел вслед за Сергеем в комнату Козельского - большую, с высоким
лепным потолком, с двумя полузашторенными окнами. Был серый зимний день, и
рано смерклось. В комнате горела, поблескивая бронзой, настольная лампа.
- Я, собственно, Борис Матвеич, задерживаться у вас не буду, - сказал
Сергей, присаживаясь на край дивана. - Вот, пожалуйста, все-таки поймал! И
знаете где? На Арбате, у Павла Ивановича! - Он довольно рассмеялся,
протягивая Козельскому книгу в кожаном переплете. - Шесть дней лежала,
меня дожидалась. Причем знаете: один хитрый ленинградский товарищ,
какой-то театральный туз, просто слезно умолял Павла Ивановича отдать ему.
Предлагал, говорит, фантастический обмен - чуть ли не всего Мопассана,
этого, зелененького... Чувствуете, Борис Матвеич?
- Что вы говорите! - изумленно и радостно сказал Козельский, сделав
большие глаза. - Ну, Сережа, я даже не знаю, как вас благодарить. Вы
просто чародей!
Взяв книгу, он стал жадно листать ее, все время улыбаясь, кивая и
бегло, вполголоса, читая какие-то отдельные французские фразы. Потом
подошел к лампе и принялся рассматривать книгу еще пристальней, вертел ее
и так и сяк, поглаживал золотой обрез, потом послюнявил палец и осторожно
протер что-то на корешке.
- Вы понимаете, редчайший экземпляр! - наконец выпрямившись, сказал он,
подняв к Вадиму необычно сияющее, помолодевшее лицо. - То, что я искал
годы! Книга о Ринуччини, поэте и балетмейстере. На его балетах танцевал
сам Людовик Тринадцатый. О, Ринуччини - это был знаменитый итальянский
поэт, создатель речитатива, вернее возродивший античный греческий
речитатив... Оттавио Ринуччини!
- Вы интересуетесь балетом? - спросил Вадим с некоторой даже
почтительностью. К чужим знаниям, особенно в областях мало ему знакомых,
он всегда относился с невольной почтительностью.
- Да, и не только интересуюсь, - я коллекционирую книги о балете.
Сережа, чародей, еще раз глубочайшая благодарность! - Козельский пожал
Сергею руку, а тот, польщенно и горделиво улыбаясь, привстал с дивана.
Поставив редчайший экземпляр в шкаф, Козельский сел в кресло и выложил
на стол коробку дорогих папирос "Фестиваль". Коробка была не распечатана
и, очевидно, специально приготовлена для гостей.
- Ну-с, молодые люди, курите, рассказывайте!
- Борис Матвеич, вы меня извините, но мне надо идти, - сказал Сергей,
взяв папиросу и вставая. - Через полчаса я должен быть у памятника
Тимирязеву.
- О! Тогда, конечно, вам опаздывать нельзя. - Козельский лукаво и
многозначительно посмотрел на Сергея и подмигнул Вадиму. - Идемте, я вас
провожу... Да, кстати, ученый совет должен быть послезавтра...
- Борис Матвеич! - громко перебил его Сергей. - Вы даже в воскресенье
не можете забыть о делах! Будь здоров, Дима.
Они вышли из комнаты. Вадим слышал невнятное гудение их разговора в
коридоре, мягкий, ровный говорок Козельского и басовые восклицания Сергея,
его короткий, взрывчатый смех. Вадим услышал одну фразу, громко сказанную
Сергеем: "Но почему вы-то не можете?" Козельский заговорил что-то еще
тише, мягче и в таком тоне говорил очень долго, без перерыва.
Вадим между тем разглядывал комнату Козельского. В ней действительно
все говорило о комфортабельной, покойной холостяцкой жизни. Это был и
кабинет, и гостиная, и библиотека, и спальня вместе. Тяжелый, во всю
комнату, многоцветный персидский ковер. Старинное бюро, кресла, книжный
шкаф - все красного дерева. На отдельном низком столике телевизор.
Обогревательная электропечка. Теннисная ракетка в чехле. На подоконнике
две легкие, трехкилограммовые гантельки и рядом пузатая, с длинным
горлышком бутылка коньяка. И зеркало - о да, большое, ясно блистающее
зеркало в простенке между окон! - этакий томный, изящный овал, попавший в
эту обитель ученого мужа, спортсмена и холостяка как будто из старинного
дамского будуара.
"Пожалуй, и я тут задерживаться не стану, - решил Вадим. - Возьму
сейчас книгу и попрощаюсь". Он чувствовал себя связанно, главным образом
оттого, что не верил Козельскому, - тот пригласил его неспроста, ему
что-то нужно. Но что?.. Вот этого Вадим никак не мог понять и потому
досадовал на себя и начинал уже раскаиваться, что пришел. Что-то
неприятное, неправдивое чувствовал он и в благожелательности Козельского и
в его любезном гостеприимстве; неприятным было и то, что он встретился с
Сергеем (хотя для Сергея их встреча была, кажется, еще более неприятным
сюрпризом). Зачем, в конце концов, надо ему одолжаться у Козельского? С
таким же успехом достал бы книгу в библиотеке...
Голоса Козельского и Сергея все еще гудели в коридоре. У Вадима
медленно накипало раздражение. Он начал быстро, нарочито громко стуча
ботинками, ходить по комнате. Потом подошел к столу, раскрыл какой-то
архитектурный альбом, лежавший поверх горки книг, и принялся машинально
листать его. Он наткнулся вдруг на изображение многоколонного дворца,
который показался ему очень знакомым. Где-то он видел эту колоннаду,
конные статуи, эти извилистые пологие дорожки, огибающие фонтан... Что
это? Внизу не было никакой подписи, стоял только номер страницы.
В комнату вошел Козельский.
- Вы не скучаете? - спросил он оживленно. - Ваш Сережа и говорун,
доложу я вам!.. Чем это вы увлеклись? А, зодчие прошлого века!
- Где-то я видел это здание, - сказал Вадим. - Не вспомню вот - где...
- Что-что? - Козельский нагнулся к книге и снисходительно рассмеялся: -
Ну, голубчик, вам это вспомнить будет довольно трудно! Это венский
рейхсрат, великолепная постройка в новогреческом стиле. Вот это так
называемый фонтан Минервы.
- Ах, это венский парламент? - обрадованно сказал Вадим. - Ну,
правильно! А я-то не мог вспомнить! Правильно, эти лестницы, фонтан...
- Вы были в Вене? - удивился Козельский.
- Ну да, мы же брали этот самый парламент. Прорвались с ходу, вот с
этой улицы, а фашисты сидели в большом доме, здесь его не видно, и палили
по нашим танкам. Вот здесь как раз мы развернулись...
Козельский, сразу перестав улыбаться, слушал Вадима с подчеркнутым
вниманием, изумленно и сочувственно поддакивал и качал головой: "Да что вы
говорите!.. Это действительно... Да, да, да..."
- А вы бывали в Вене? - спросил Вадим.
- Я? Да нет... - Козельский вздохнул, посмотрел на Вадима быстро,
смущенно, как-то снизу вверх. - Не довелось, знаете ли. Вообще не довелось
побывать в Европе. - Он чуть прищурил глаза, что-то вспоминая. - Вот... в
Финляндии, правда, бывал. Лет сорок назад. Ну, это какая Европа!..
Вадим собирался уже напомнить Козельскому о книге, но тот сам подошел к
шкафу, поднял стеклянную дверцу на верхней полке и достал оттуда
объемистый том, аккуратно обернутый в газету.
- Вот ваша монография, - сказал он, протягивая Вадиму книгу. - Можете
держать у себя сколько потребуется.
Вадим поблагодарил. У него уже пропал всякий интерес к этой книге, и он
с легкостью отказался бы от нее, но это было теперь неудобно. Ему хотелось
сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. И
Вадим взял книгу и принялся листать ее и разглядывать. Кроме "спасибо", он
почему-то не мог вымолвить ни слова, и это молчание становилось неловким,
глупым и еще больше раздражало Вадима. Вероятно, у него был очень мрачный
вид, потому что Козельский спросил вдруг:
- У вас что - зубы болят?
И Вадим неожиданно соврал и сказал "да". Он решил, что под этим
предлогом он сможет уйти скорее. Козельский, сидя в кресле у стола,
покуривал трубку и говорил что-то о Печорине, Ибсене, байроновском
Дон-Жуане... Его обычный менторский тон постепенно возвращался к нему.
- Вы знаете, кстати, что во вторник решается судьба Сережи? - спросил
он многозначительно.
- Нет. А что будет во вторник?
- Будет ученый совет по итогам сессии. И одновременно решится вопрос о
персональной стипендии. Мне кажется, у Сережи большие шансы. Как вы
считаете? У него все пятерки, этот несчастный случай с Рылеевым не
помешает - он недавно мне пересдал. И реферат у него превосходный.
Вадиму пришло в голову, что Козельский, наверное, немало содействовал
выдвижению Сергея и теперь не прочь подчеркнуть это перед Вадимом. А
зачем? Да просто чтоб выставить себя другом-благодетелем. Он, видно,
знает, что Вадим и Сергей - друзья детства. И Вадим, уже достаточно
раздраженный против Козельского, решил, что теперь хватит поддакивать.
- Нет, Борис Матвеевич, - сказал он. - Андрей Сырых, по-моему, более
достоин.
- Вы так считаете? - удивился Козельский. - Ну, не думаю...
- А я уверен в этом, - сказал Вадим упрямо.
- Не знаю, не знаю... Во всяком случае, конечно, Сырых претендует
вполне по праву. Его горьковский реферат был очень неплох. Вот видите, -
Козельский поднял брови, - как полезно вовремя окончить реферат.
Вадим пожал плечами.
- Я пишу реферат вовсе не для того, Борис Матвеевич.
- Безусловно. Я понимаю, - кивнул Козельский. - Но кроме всего
прочего... Видите ли, любое высокое поощрение, любая награда даются в
итоге какого-то соревнования. В данном случае также имело место
соревнование - пусть своеобразное, молчаливое, без договора, но вполне
честное. Ведь так? Я думаю, - Козельский мягко улыбнулся, - ваше
благородное возмущение против моей мысли несколько неосновательно. Я бы
даже сказал, наивно... Нет? Вы не согласны?
Уловив в тоне Козельского скрытую насмешку, Вадим сразу почувствовал
себя спокойней. Все становилось на свои места. Неопределенность исчезла.
Перед ним вновь был прежний Козельский, и Вадим знал, как себя надо с ним
вести.
- Нет, я не согласен, Борис Матвеевич, - сказал Вадим и тоже попробовал
любезно улыбнуться. - Видите ли, я не люблю соревнований, участники
которых перемигиваются с судейской коллегией.
- Вы совершенно правы, - сказал Козельский серьезно. - Это всегда
неприятно выглядит со стороны.
Он кругло сложил губы и выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло
к потолку, становясь все бледнее и шире. Козельский следил за ним, пока
оно не растаяло, и выпустил второе. Вадим почувствовал, что Козельский
подошел сейчас к решительному моменту разговора. Он обдумывает, как
приступить к нему, и, видимо, колеблется.
Вот он взглянул на Вадима, улыбнулся и неожиданно бодро, легко спросил:
- Ну-с, а как вы готовитесь к ученому совету? Может быть, я могу вам
помочь?
Вот оно - так и есть! Вадим действительно уже начал готовиться к своему
выступлению: взял у Нины Фокиной все конспекты, внимательно перечитывал
их, делал выписки. В понедельник он собирался идти в партком к Крылову,
посоветоваться. Но это будет другой ученый совет, не во вторник, а недели
через две, во второй половине февраля... Однако Борис Матвеевич не только
хитер, но и решителен - сразу быка за рога.
- Я еще окончательно не подготовился, Борис Матвеевич, - сказал Вадим
хладнокровно. - Я ведь готовлюсь не к этому ученому совету, а к
следующему.
- Разве не к этому? - Козельский будто бы с удивлением склонил голову
набок. - Вот как! А я не знал... Но работа в общем идет успешно?
Затруднений нет?
- Нет, пожалуй... особых нет...
- Ну, прекрасно! А все-таки я мог бы вам помочь, скажите по совести?..
А?
Вадим слегка растерялся от необычного тона, в котором шел разговор.
Минуту они молчали, глядя друг другу в глаза: Козельский чуть насмешливо,
иронически прищурившись, Вадим с напряженным, нелегко дававшимся
спокойствием. Наконец Вадим опустил глаза и, насупясь, пробормотал:
- Нет. Я уж как-нибудь сам справлюсь...
Козельский громко рассмеялся:
- Неужели справитесь? Нет, я все-таки вам помогу... Скажите: вы видели
мою книжку о Щедрине, вот что недавно вышла?
- Нет еще, не видел.
- Так вот, могу вас обрадовать - на нее уже есть рецензия. Очень вам
пригодится. Кроют меня почем зря. Это знаете где? В "Известиях" от
тридцатого числа. Вы запишите, а то забудете.
- Сейчас, - сказал Вадим, вынимая записную книжку. Он решил доиграть
эту игру до конца. - В "Известиях", вы говорите... от тридцатого?
- Ммм... - Козельский кивнул с полным ртом дыма и снова выпустил
кольцо. - Это на третьей странице, двухколонник.
Вадим записал и спрятал книжку в карман. Козельский спросил неожиданно:
- Хотите кофе?
- Нет, Борис Матвеевич, спасибо. Мне пора идти.
- А кофе с коньяком?.. Просто коньяк?
- Нет. Спасибо, Борис Матвеевич...
Вадиму стало ясно, что Козельскому наскучил разговор, наскучило его
присутствие. Разговор, очевидно, не удался. А чего он все-таки хотел?
Пожалуй, он хотел затеять спор по существу и "по душам", оправдываться,
доказывать, обрушиться на Вадима многопудовой эрудицией, но самому
начинать этот спор было неловко, недостойно, а Вадим так и не начал. Или
он собирался как-нибудь задобрить Вадима? Прощупать настроение?
Разжалобить? Поразить эксцентричным стилем? Кто его разберет... Ясно одно
- здорово пошатнулись его дела, если он пускается на такие трюки.
Козельский между тем налил себе рюмку коньяку и, чуть наклонившись в
сторону Вадима, быстро отхлебнул полрюмки. Глаза его на миг заблестели, и
он улыбнулся.
- Напрасно отказываетесь, коньяк неплохой. Кстати, помогает от зубной
боли...
- Спасибо, я не люблю коньяк, - сказал Вадим и поднялся с дивана. - До
свиданья, Борис Матвеевич...
- Будьте здоровы! - громко и почтительно откликнулся Козельский и низко
склонил голову. - Спасибо, что зашли к старику. Будьте здоровы!
Он проводил Вадима до двери. Лицо его приобрело свое обычное выражение
холодного, почти надменного равнодушия, но голос звучал по-прежнему мягко.
- Заходите еще, милости прошу. Сережа заходит ко мне играть в ма-чжонг.
Вы, верно, не играете в ма-чжонг? Вот мы вас научим, это очень забавная
смесь домино и покера... Вы знаете покер?
- А я играю в ма-чжонг, Борис Матвеевич.
- Ах, вы играете? - вновь удивился Козельский. - Это редкая игра, она
почти не распространена у нас. А в Китае, вы знаете, на всем Востоке в нее
играют миллионы...
- Я знаю, - сказал Вадим. - Сам с китайцами играл. Это я ведь и привез
Сережке ма-чжонг из Мукдена. Он прислал мне письмо, просил достать. Но я
не люблю эту игру, по-моему - скучновата.
- Ну почему так уж... Одним словом, милости прошу!
- Спасибо, всего хорошего, - сказал Вадим и, пожав протянутую
Козельским руку, вышел. Монографию о Лермонтове он незаметно оставил на
сундуке под вешалкой.
Закрыв дверь, Козельский спокойно взял с сундука "забытую" Вадимом
книгу и вернулся в свою комнату. Гам он аккуратно освободил книгу от
газетной обертки и поставил ее в шкаф. Взял недопитую рюмку, перелил
остаток коньяка в бутылку с длинным горлышком и поставил бутылку на
прежнее место, на подоконник рядом с гантелями. Потом долго размеренными
шагами ходил по комнате из угла в угол.
- Ну что ж. - Он остановился в нерешительности. - Что ж...
Без стука открылась дверь, и в комнату всунулась светлая, стриженая
голова Кости.
- Боря, как ты насчет партийки в ма-чжонг?
- Что? - спросил Козельский, резко повернувшись. - Во-первых, изволь
научиться стучать, прежде чем...
- Есть, хорошо, - миролюбиво кивнул Костя. - А как насчет ма-чжонга?
Помолчав мгновение, Козельский проговорил с неожиданной холодной
злобой:
- Никак насчет ма-чжонга. И вообще вы не партнеры, а труха! Денег у вас
никогда нет, а мне еще достается за то, что я даю вам в кредит...
Довольно! Хватит этой игры для дураков!
- О-о! Какие мы сердитые... - изумленно пробормотал Костя и,
присвистнув, медленно закрыл дверь.
...А Вадим быстро шагал по улице, радуясь тому, что он выбрался наконец
на вольный воздух, и рук его ничто не отягощает, и он может размахивать
ими легко и свободно. И он шел, размахивая руками, улыбаясь вспомнившимся
вдруг словам из разговора с Козельским и даже с удовольствием повторяя их
вслух: "Я уж, Борис Матвеевич, как-нибудь сам справлюсь!.. Нет-с, я не
люблю коньяк..."
И вообще он был доволен собой.
¶20§
Лагоденко и Рая Волкова, как молодожены, получили комнату на первом
этаже общежития. Никогда в жизни Лагоденко не принимал гостей - теперь к
нему приходили гости. И Рая согревала чай на плитке и угощала гостей
печеньем. Но чаще он и Рая сами приходили в общежитие к ребятам. По
вечерам не хватало им заливчатого смеха Маринки, рассудительных речей
Мака, острот и дурачеств Лешки Ремешкова, веселого гомона, споров до
поздней ночи.
Однажды вечером Лагоденко зашел к ребятам хмурый и сосредоточенный.
В комнате было по вечернему обычаю шумно, толкотно, накурено. Рашид
собирался в театр и брился, сидя на краешке стула и глядя в крошечное
карманное зеркальце, где отражались намыленные скула и четверть уха. Из
угла гудел бас нового жильца комнаты, поселившегося на место Лагоденко, -
м
...Поділитися у соцмережах
