Жанр: Драма
Зеленый король
... до будущего года — Это дело очень
длительное, Дэвид. Мне хотелось бы, чтобы через два года, если согласитесь, вы приехали
туда, на место, и посмотрели, что там происходит...
"Он все еще не решается сказать мне", — подумал Сетт тиньяз, который слишком
хорошо изучил Климрода, чтобы не разглядеть за всеми этими выстроенными в ряд фразами
желания помедлить еще.
— Вы правы, — произнес Реб. — Я не решаюсь сказать вам.
— В таком случае не говорите.
— Я создаю новую страну, Дэвид.
По его словам, он уже вложил в свой проект восемьсот миллионов долларов. Но это
только начало. Он считает, что понадобятся по меньшей мере четыре миллиарда долларов.
Может быть, и больше. Скорее всего, больше. Поскольку возникло много непредвиденных
проблем. Он действительно сказал "много", точно так же, как несколько секунд назад
говорил, что дел, которыми он занимался семнадцать лет, "много и они порой сложны".
Художница пришла сказать, что обед готов; за столом они беседовали о живописи,
книгах и фильмах, Реб упорно защищал Никола де Сталя, на которого нападала Али
Данаан...
Но как только обед был закончен, они снова поднялись в белый кабинет и заперлись в
нем.
Король рассказал, что идея уже давно созревала в его голове. "С 1949 или 1950 года.
Но никак не раньше". Только тогда она не была такой четкой и ясной. Долгое время он
недодумывал ее до конца. Но теперь, кажется, додумал, но, может быть, и не совсем, кто
знает?
— Я хочу сказать, что окончательно разобрался, в чем состоит моя мечта, Дэвид. Что же
касается ее реализации, то до этого еще далеко, надо преодолеть миллион трудностей и
сломить сопротивление... И все же я прав. Свободный человек, если он неспособен до
конца воплотить свою законную мечту из-за препятствий, из-за вмешательства нескольких,
государств или одного, прожил бы свою жизнь как заурядная личность, подвластная любому
деспотизму в эпоху торжествующего варварства. Вы немного знаете меня, Дэвид... Разве я
смирился бы с этим?
И Реб уже не мог остановиться, несколько часов подряд он изливался перед
растерявшимся от неожиданности Дэвидом Сеттиньязом, который то начинал верить в
проект, то вдруг осознавал, какое это немыслимое безумие. И потому не произносил ни
слова или почти, а мягкий, спокойный голос перечислял то, что уже сделано, что делается и
что намечено.
Сеттиньяз все же спросил:
— Вы говорили об этом с Джорджем Таррасом? Улыбка:
— Да.
— Кто еще знает о проекте? Молчание.
Взгляд светлых глаз на несколько секунд стал ужасно колючим, почти свирепым, затем
погас.
— За исключением Джорджа и вас, Дэвид, никто в этой части света. Никто, помимо
людей, живущих там.
— А Диего Хаас? — не удержался Сеттиньяз. Опять молчание. Спускалась ночь.
— Пока я кончил, Дэвид, — сказал Реб. — Запомните:
не в будущем году, а через год я хотел бы показать первые результаты и очень надеюсь,
что вы приедете. Когда вам будет угодно, начиная, скажем, с апреля месяца. Позвоните
Диего в Рио и просто скажите ему, что согласны пожить в его доме в Ипанеме. Пожалуйста,
приезжайте один. И вот еще что, Дэвид: впредь я буду в основном рассчитывать на вас, как
уже было сказано. Если вы не против. А коли так, то вам будут даны все необходимые
полномочия. Я же буду очень занят в ближайшие годы...
Сеттиньяз предпринял специальное путешествие в Новую Англию.
Ему был хорошо знаком веселый маленький домик, снаружи выкрашенный красным
лаком и внутри выдержанный в разнообразных тонах того же цвета. Это был дом Таррасов
в Мэне. Сеттиньяз приезжал сюда сразу после войны, когда был еще студентом Гарварда, а
Джордж Таррас преподавал там тогда.
Домик не изменился, к нему только пристроили две комнаты:
— Чтобы разобраться... наконец-то разобраться! Разложить все книги, ведь я
действительно не знаю, куда их девать.
— Сменитедом.
Сеттиньяз не знал, сколько денег Таррас получал ежегодно от Реба, но, учитывая
щедрость носледнего, предполагал, что сумма должна быть огромной. Во всяком случае,
достаточной для того, чтобы старый профессор позволил себе купить три-четыре графства.
— Не говорите глупостей, студент Сеттиньяз. Где, черт возьми, живется спокойнее, чем
здесь? И потом, я люблю этот пейзаж.
Глаза за стеклами очков смотрели очень оживленно:
— Что вас так встревожило, Дэвид? — Он рассказал мне о своем проекте.
— А! — просто отреагировал Таррас. И затем самым естественным тоном продолжил: --
Я в это время пью чай, хотите чашечку?
И только тогда Сеттиньяз, смутившись, заметил, что его друг — один в доме.
— Как поживает Шерли?
— Она вышла на некоторое время, — ответил Таррас. Но Сеттиньяз обратил внимание
на его тон:
— Все хорошо?
— Небольшие осложнения. Бедняжка уже не так молода, как ей кажется. Но ничего
серьезного. Поговорим о вас.
Он весело улыбнулся, но видно было, что это та же ироническая веселость, которой
грешил Диего Хаас.
— О вас, не о Ребе. Дэвид, я безоговорочный союзник
VII. ЧЕРЕПАХА НА ДЕРЕВЯННОЙ НОГЕ
Убалду Роша приглушил подвесной мотор лодки, и в ту же секунду стало срвсем тихо.
Казалось, даже течение бурной реки прекратилось, и если бы не бульканье водоворотов,
неожиданно раздававшееся то тут, то там, можно было подумать, что вода замерла. Как
всегда перед рассветом, влага, скопившаяся за ночь в верхней части стеной стоящих
зарослей, стекала дождем: большие жирные капли ползли по листьям и, срываясь,
шлепались вниз. Но никаких других звуков не было слышно, и даже туканы помалкивали.
Маккензи с Кольческу уже проснулись и, конечно же, Яуа со своими тремя людьми. Один
из этих трех решил даже встать: перешагнул через бортовую коечную сетку и скользнул
нагишом в воду; погрузившись по пояс, он направил форштевень лодки по фарватеру,
видимому только ему; время от времени над лодкой смыкался очень низкий и темный свод,
и людям, сидящим в ней, приходилось ложиться.
— Aroami, — сказал индеец.
— Остерегайтесь змей, — перевел Роша двум своим белым спутникам.
Проплыли метров шестьдесят, каждый старался подтянуть лодку, хватаясь за ветки
кустарника; вдруг в конце зеленого туннеля заиграли лучи восходящего солнца.
За туннелем оказалось озерцо, со всех сторон окруженное лесом. Толща серого тумана
почти в метр высотой клубилась над поверхностью, распространяя вокруг легкий запах гари,
который Роша сразу уловил своими чуткими ноздрями. Индейцы яномами, видимо, тоже.
Яуа почти незаметным движением век сделал знак, что все понял.
Причалили к крохотному пляжу. Материализовавшись с почти фантастической
скоростью, появился эскорт, их было человек тридцать, не больше. Все — абсолютно голые,
на голове — тонзуры, а члены приподняты вверх и прижаты к низу живота тонким
ремешком, сплетенным из лиан и завязанным между ног. Каждый индеец держал в руках
огромный воинский лук из черного дерева. Никто не произнес ни слова. Лодку вытащили из
воды, подняли мотор, прикрыли его брезентом и упрятали под листву. Не забыли даже
стереть следы, оставшиеся от форштевня и киля на ноздреватой земле. Лес сомкнулся за
группой, выстроившейся, чтобы идти дальше, в обычном порядке: в две параллельные
шеренги с обеих сторон тропы, если можно было говорить о тропе, ведь даже Убалду Роша,
двадцать лет проживший в джунглях, не различал ее. Раздался сухой хлопок,
напоминающий звук спущенной тетивы, ударившейся о дугу лука.
Дозорные сразу замерли, насторожившись, затем часть из них растворилась в зарослях,
а колонна застыла в ожидании. Но они быстро вернулись, с беззвучным смехом показывая
на паутину, которую им приходилось срывать, чтобы проложить себе путь, — это
доказывало, что врага, готовящего засаду, поблизости нет. Но Рошу не проведешь, он
понимал: что-то кроется за этой игрой. Вот уже два года он не слышал о кровавых
столкновениях. Но с яномами нельзя ни за что ручаться: ссора из-за женщины или на охоте
могла очень быстро перерасти во что угодно, слишком много скрытых зачастую
молниеносных стычек довелось ему повидать здесь, где стрелы полтора метра длиной
неожиданно вдруг вылетают из густых, с виду необитаемых зарослей,
Снова тронулись в путь и шли несколько часов.
Полчища визгливых обезьян проносились по зеленом своду над головами путников, но
так высоко, что и стрела ми не достать. Шествие все больше напоминало охоту. Сначала
попались свежие следы кабаньего стада, и тро;
или четверо мужчин отделились от группы, предварительно намазав себе плечи и грудь
коричневой и довольно пахучей жидкостью. Охотнику на кабана полагалось быт пахучим и
соответственно разрисованным, к тому ж нельзя было называть зверя, чтобы он не пропал.
Следопыт, раньше всех заметивший кучки развороченной кабаном земли, сказал особым
тоном: "Я увидел, птиц", — и все поняли. Затем, через какое-то время, две другие группы
пошли по следу тапира, спасающегося от собак или замешкавшегося у норы, где затаилось
целое семейство броненосцев. Роше повезло, в сине-зеленой мгле он нос к носу столкнулся
с ярко-зеленой, чуть ли не фосфоресцирующей змеей и тут же убил ее ударом мачете. Он
подарил змею Яуа, тот вырвал у нее ядовитые зубы, воткнул их в пень, затем отрезал
голову и перевязал туловище вверху, чтобы не вытекала кровь. Индеец шаматари смеялся:
— Если охотники вернутся ни с чем, у нас все же будет мясо на сегодняшний вечер.
Но предзнаменования были счастливыми: по пути не встретили orihiye. (зверя, умершего
естественной смертью), не слышали крика птицы kobqri, и охотники тщательно "закрывали
дорогу", оставляя позади поперек тропы сломанные ветви, чтобы не прошел зверь. И тем
более никто не присаживался по надобности вблизи нор броненосцев.
Впрочем, через несколько часов охотники нагнали колонну уже с добычей — двумя
пекари и другой дичью.
Вечерний привал устроили вокруг огня, над которым начали коптить мясо, а в это время
молодежь подвешивала гамаки. Кроме того, незадолго до наступления ночи в стволе сухого
дерева нашли пчелиный мед, развели его в воде и выпили. Ужин состоял из нескольких ара
и трубачей, подстреленных в пути и сваренных в воде, но прежде всего поели жареных
бананов, орехов, гусениц и головок гигантских термитов. От последнего блюда Маккензи
воздержался. Ботаник, специалист по разведению тропических фруктовых деревьев, жил и
в Новой Гвинее, и в Африке, но в том, что касается пищи, неприхотливостью не/ отличался.
У Яна Кольческу, напротив, термиты буквально хрустели на зубах: он был геологом, многие
годы провел в Андах и в горах Центральной Америки, поэтому приспосабливался ко всему
намного легче, чем шотландец.
К мясу животных, убитых в этот день, не притрагивались, это принесло бы несчастье. На
следующее утро с восходом солнца двинулись дальше, и сам Яуа раздувал огонь в углях,
которые они оставляли, произнося ритуальное заклинание: "Дух, дух, раздувай огонь... " --
без этого вся экспедиция могла бы оказаться в опасности, на нее напали бы души мертвых,
которые бродят в лесу и не могут разжечь огонь; некоторые из них безобидны, другие же,
наоборот, могут погубить охотника, напав на него сзади, или, еще хуже, отнять у него
"средоточие жизни".
К концу следующего дня добрались до "shabono", где находился Реб.
Лагерь, видимо, временный, был разбит на вершине холма. Здесь находилось примерно
двести пятьдесят человек. Треугольные хижины поставили кругом, с внешней стороны
которого возвели очень густую ограду из колючего кустарника для защиты от нападений и
проникновения духов и других shawara, демонов, насылающих эпидемии и болезни. Центр
был свободен. Крыши хижин были выложены из широких листьев miyoma с торчащими
колючими черешками, более прочных, чем ketiba, которые использовались для шалаша на
одну ночь.
Перед восходом солнца, к удивлению Яна Кольческу, Реб стал собираться. Он стоял
совершенно голый, волосы спадали до плеч, на лбу — искрящаяся зеленая повязка из
змеиной кожи. Он улыбнулся геологу:
— Вы тоже должны надеть пояс. На всякий случай. И показал широкие ленты из коры,
которыми матери опоясывали детей, чтобы уберечь их от дурного глаза. Кольческу заерзал:
"Смеется он или нет? "
— Наденьте, — сказал обычно молчаливый Убалду Роша. И произнес несколько слов на
яномами. Какая-то женщина, хихикая и прикрывая лицо руками, подошла к нему и
действительно нацепила кору поверх кожаного пояса геолога.
Реб снял с крыши своей хижины прикрытый листьями пакет, достал оттуда кусочки коры,
листья лианы и других растений, слипшиеся в жидкости, похожей на латекс. Все это он
осторожно вылил на другой банановый лист. Затем оторвал волокна от старого гамака,
поджег их и разложил вокруг смеси. Смесь немного погорела, но скоро погасла от ночной
сырости. Реб повторил опыт с другими волокнами, очень терпеливо ждал, пока смесь не
высохнет и не затвердеет. Он помешивал маленькую кучку палочкой, но ни разу не
притронулся к ней рукой.
В конце Реб растер пепел камешком, затем, завернув его в новый лист, сильно сдавил
ладонями, а потом зажал даже ляжками, раскачиваясь при этом взад-вперед и бормоча
какое-то заклинание на яномами.
Из других листьев он скрутил кулек и высыпал в него пепел, приобретший охристую
окраску. Между тем рядом развели огонь и положили туда бутылочную тыкву в керамической
посудине. Вода в тыкве закипела. Реб, держа кулек над второй, но пустой тыквой,
стал медленно, капля за каплей, словно процеживал кофе, лить кипящую воду на пепел.
Янтарная жидкость, постепенно темнея, стала по каплям вытекать из кулька.
— Кураре, — наклонившись вперед, сказал завороженный Маккензи. — Только яномами
делают кураре путем промывания. Все остальные индейцы Амазонки получают его
посредством кипячения. Из растений стрихнинового типа готовят смесь, смешивают ее с
цериевой кислотой, и получается индоловый алкалоид.
— Тихо, прошу вас, — произнес Роша. — Начинается обряд.
Освещенные лучами восходящего солнца, молча и торжественно приближались воиныохотники.
Каждый де-фжал в руках керамическую чашечку, в которую им наливали порцию
кураре. Разойдясь по сторонам, они почти с тем же благоговением, медленно травяными
кисточками смазывали кончики своих стрел и тут же высушивали их над углями догоревшего
костра.
Высокая загорелая фигура Реба застыла на месте. Глаза Климррда, казавшиеся
светлее, чем обычно, пристально и вызывающе смотрели на Яна Кольческу, будто спрашивая,
заслуживает ли все это саркастической улыбки...
... и через минуту, в тот самый момент, когда солнце наконец поднялось над бескрайним
зеленым морем деревьев, в небе появился гигантский, но допотопный летательный
аппарат, таких, кажется, уже не делают, — громадный вертолет Сикорского, ощетинившийся
антеннами для связи со всем миром.
Аппарат приземлился в самом центре стоянки камениста века.
— Зарегистрировано шестнадцать новых видов, — произнес Маккензи резким голосом-с
небольшим шотландским акцентом. — Теперь в общей сложности на этой территории нам
известно двести сорок девять разновидностей деревьев, но ни одна из них не отвечает
необходимым критериям: слишком велико многообразие фибровой ткани и смол;
целлюлоза получится более низкого качества, чем требуется по стандарту, и мы все время
будем сталкиваться с проблемой повышения ее качества. Налаживать производство
придется лет сорок, не меньше. А скорее всего, пятьдесят — шестьдесят...
Салон вертолета был довольно просторным, его удалось разделить на две части: в
одной была оборудована настоящая квартира, в другой — гараж, в котором поместился
"лэнд-ровер" и джип. Квартира, в свою очередь, была разделена на четыре части: одна
комната предназначалась Королю, а в другой разместились шесть лежанок для шести
человек, душевая и, наконец, помещение для общих сборов, где находилась также
аппаратная для радио и телефонной связи.
Реб как раз разговаривал с Нью-Йорком.
— Мне нужны эти цифры, Тони, будьте добры, — говорил он по-английски своему
собеседнику. — А затем передайте трубку Нику. — И, посмотрев на Маккензи, спросил: --
Проходы?
— Придется прокладывать дорогу почти в сто миль, или сто шестьдесят километров.
Построить три моста. Да Сил-ва представит вам более подробный отчет.
Реб кивнул.
— Слушаю, Тони — продолжил он. В течение двух минут далекий голос называл цифры.
— Тони, — опять заговорил Реб, — цены, назначенные Кусидой, скачут иногда.
Свяжитесь с ним и попросите объяснить причину этих изменений. Я перезвоню через два
часа. Теперь, пожалуйста, позовите Ника. Да, здравствуйте, Ник, мне хотелось бы знать,
почему это грузовое судно находилось в Кейптауне на четыре дня дольше, чем
предусмотрено. А также почему страховая компания запаздывает с выплатой денег.
Позвоните Лэнсу Ловетту в Чикаго, пусть он этим займется. Далее: найдите Поля и скажите
ему, что я позвоню через пятьдесят минут. Да, знаю, он в Ванкувере и сейчас там час ночи.
Но он мне нужен. Спасибо, Ник. И Реб повесил трубку.
— Зачем строить сто шестьдесят километров дороги, если можно использовать отрезок
старой — К17?
— Все равно параллельно надо будет проводить рокады, ный путь, и дел только
прибавится. Но я могу спросить у да Силвы.
— Я сам спрошу, Джим. Что у вас, Ян?
— Коалин, — тут же отозвался Кольческу. — Исследования девятимесячной давности
подтвердились. Качество месторождения — великолепное, к тому же слои залегают
буквально на поверхности. Копнешь ногой — и сразу все видно.
— Вы сделали расчеты?
— На первый взгляд там не менее тридцати — пятидесяти миллионов тонн. Я оставил на
месте бригаду, как было условлено. Более точные цифры мы получим через шесть недель.
— И какое место в мире мы тогда займем? Второе?
— Третье. Но будем надеяться на лучшее.
— Гонконг на линии, — прозвучало по громкоговорителю. Реб снял трубку:
— Да, Хань. Расскажите, пожалуйста, о сингапурском деле. И только потом о
Веллингтоне. Слушаю.
С высоты девятисот метров, на которой летел вертолет,. вдруг стала видна просека,
которую легко можно было принять за естественную. Однако этот туннель в частоколе
деревьев прорезала взлетно-посадочная полоса длиной три с половиной километра. Через
прямоугольный иллю-" минатор Кольческу увидел несколько бело-зеленых построек. Он
вздохнул с облегчением: нет, два месяца, только что проведенные им в джунглях, не
произвели на него;
особого впечатления, хотя он и получал некоторое у до* вольствие от этой жизни,
несмотря на массу неудобств и-опасностей, которым подвергался.
Но вертолет приводил его в ужас.
Кроме того, он хотел женщину. Желательно в одежде. Дошло до того, что подвязки и
бюстгальтеры стали казаться ему недостижимой мечтой.
Взлетно-посадочная полоса в джунглях находилась на высоте птичьего полета, в
четырехстах километрах от Ма-науса и к северо-западу от бывшей каучуковой столицы.
В 1969 году аэропорт обслуживал не более шестидесяти домов, если не считать
ангаров, где стояло двенадцать вертолетов всех размеров и семь самолетов, в числе
которых были "Боинг-707", два "ДС-3" и одна "Каравелла", а также огромного скрытого
зарослями гаража с сотней разнообразных машин и строительной техникой.
Маленькая термоэлектрическая станция была и вовсе незаметна, так как почти целиком
уходила в землю. И действительно, даже с небольшой высоты наблюдатель не смог бы
точно оценить масштабы сооружений, он разгадал бы, разумеется, постройки, но они
показались бы ему помельче и помалочисленнее, и решил бы, что это всего лишь фазенда,
только крупнее обычной.
Столь искусная маскировка была гордостью Тражану да Силва. На протяжении
последних пяти лет, пока шли работы, он регулярно облетал стройку. И даже провел несколько
аэрофотосъемок, затем, как настоящий шпион, изучал снимки в буквальном смысле
слова через лупу, неоднократно изменял первоначальные планы, разработанные штабом из
восьми архитекторов и инженеров (сам он был и тем, и другим в одном лице), иногда
приходилось и самим высаживать деревья, строго следя за тем, чтобы цвет их листвы не
нарушал ровного колорита, не был контрастным пятном в зеленом океане.
Однако проблему со взлетно-посадочной полосой он долго не мог решить: как, черт
возьми, добиться, чтобы просека почти четыре километра длиной, да еще с ответвлениями,
и, конечно, прямолинейная, казалась незаметной с воздуха? Реб был непреклонен: он
хотел, чтобы и днем, и ночью здесь могли садиться самые большие самолеты.
Да Силва лез из кожи вон, чтобы устранить бросающуюся в глаза прямолинейность
площадки, он выжигал боковые просеки и даже использовал обманный прием — нарисовал
на взлетном поле деревья, реку, якобы пересекающую полосу (пилоты были просто в
бешенстве), болото, сверкающее на солнце, как настоящее. Идея принадлежала Гербу
Толливеру. Он раньше служил в английской разведке и во время второй мировой войны в
Ливии здорово "подшутил" над немцами, воевавшими под командованием Роммеля,
построив несколько колонн из деревянных и картонных танков.
И все эти труды завершились красивой росписью самого покрытия полосы. Результат
был сносным. Только не для пилотов, которые, видно, назло говорили, что не знают, куда
опускать шасси.
Пришлось установить по краям разноцветные мигалки, работавшие даже днем, и
посадить на наблюдательной вышке, поставленной меж деревьев у соседнего откоса (искусственного,
конечно), асов по посадке самолетов вслепую.
Но главное заключалось в следующем: не уткнувшись носом в землю и не прогулявшись
пешком между постройками, никто не догадался бы, что здесь живут и работают тысяча
четыреста человек.
Тражану отпустил карту, и она заскользила вверх, за ней появилась другая.
— Вот здесь хребет Курупира. Река Катримани — на юге, а здесь — Мукажаи. Справа --
истоки Апиау. Ян Кольческу работал в этой зоне, — толстым карандашом он нарисовал на
прозрачной пластиковой пленке круг. — Я собирался использовать дорогу К17, которая,
если судить с высоты птичьего полета, тянется на семьдесят километ-. ров, не более. Но
работа потребовалась бы огромная, местность сильно пересеченная, отроги хребта Парима
с вершинами в четырнадцать — пятнадцать тысяч метров...
Пока он говорил, Реб неотрывно смотрел на него, и, как всегда, возникало очень
неприятное ощущение, что он заранее знает все, что ему хотят сказать.
Бразилец Тражану да Силва был приглашен на работу адвокатом из Рио Жоржи
Сократесом шестнадцать лет назад, в 1953-м. Тражану был тогда всего лишь топографом,
хотя и очень гордился своим первым дипломом. Но так продолжалось недолго: его послали
в Швейцарию в Цюрихский политехнический институт, где преподавал сам Эйнштейн. Все
расходы были с лихвой оплачены. Затем, по-прежнему бесплатно и даже получая кое-какие
деньги, он, по рекомендации некоего Субиза, два года стажировался на крупнейшем
марсельском предприятии по общественному строительству "Гран траво де Марсей",
известном во всем мире. Затем работал на Кубе, в аэропор! Гонконга и в Соединенных
Штатах. И только после этог перешел на службу непосредственно к Ребу.
Да Силва, как и все окружающие, называл его Ребом не просто уважал, а чуть ли не
благоговел перед ним; во хищение его было безграничным, а чувство дружбы --
застенчивым, но верным.
— Согласен, — сказал Реб. — Прокладывайте эту пр секу, как считаете нужным.
Посоветуйтесь с Яном, (провел несколько съемок местности, и они могут допо. нить ваши.
Теперь перейдем к порту. Тражану, как пр двигаются дела?
Реб говорил на португальском, иногда вставляя н сколько слов на испанском,
английском и французском, зависимости от собеседника и языка или языков, котор! они
знали.
Да Силва достал другие карты, все они были составлен за пятнадцать последних лет
группами лучших специал стов из "Рэнд энд Макнелли", Чикаго, токийской комп нии
"Тейкоку Соин", "Эссельте Ман Сервис" из Стокгол ма, "Мондадори-Макнелли" из
Штутгарта географического факультета университета Сан-Паулу.
Порт, расположенный на берегу Риу-Негру, в тридца" километрах на северо-запад от
Араки, начали строить н давно. По генеральному плану это был один из трех преду
мотренных портов. Строительство двух других либо был; " намечено, либо уже началось:
один — все на той же Риу-Негру, в ста километрах к югу от Моры, зде родился Убалду
Роша, другой — на самой Амазонке, ниже Манауса и неподалеку от Итапираньи. Да Силва,
насколько мог коротко, точно и быстро, доложил о проделанной работе.
Он собирался добавить кое-что о строительстве базы в Каракараи, самой северной
точке на Риу-Гранде...
— Спасибо, Тражану, я побывал там не так давно. Когда вы едете в Рио?
— Это не к спеху, — ответил Да Силва, возвращая улыбку.
Шесть месяцев назад из Нитероя к нему приехала жена с двумя детьми. Теперь
ониходили в школу, построенную в прошлом году. И поскольку он был увлечен работой,
скучать по Рио ему было некогда.
Было уже около восьми утра. До этого, в течение двух часов Реб выслушал отчеты двух
агрономов — Энрике Эс-каланте и Унь Шеня, выполнявших каждый свою задачу:
первый занимался фруктовыми культурами, какао, гевеей и каштанами в русле Пары,
Унь Шень же — наполовину камбоджиец, наполовину француз — уделял основное
внимание рисовым плантациям и животноводству.
Он родился в Кампонгтяме, в Камбодже, и так же, как Тражану Да Силва, получил
диплом агронома благодаря системе стипендий, назначаемых фондом, который возглавлял
некий Джордж Таррас. Унь Шень и Эскаланте работали вместе в Малайзии и на Филиппинах
по заданию трех компаний — этими компаниями руководил Хань. С Филиппин, например,
Унь Шень вывез несколько сортов тонкозерного риса, который, с его точки зрения, сможет
без труда прижиться на землях Амазонки.
Чуть писклявым голосом он заметил:
— Я рассчитываю на два урожая в год, в августе и январе, сбор — примерно пять тонн с
гектара.
— А какой средний показатель в Бразилии?
— Полторы тонны с гектара. Кроме филиппинского риса, мы посеем суринамский сорт
"апани". На опытных полях результаты очень убедительны.
-
...Закладка в соц.сетях
