Жанр: Драма
Зеленый король
...охотой
дали бы ему десятки миллионов долларов, но не под танкеры. По мнению банкиров,
слишком велик риск. Диего, запомните одно, банкир дает вам деньги лишь тогда, когда
вы не нуждаетесь в них. Если вам действительно нужны деньги, значит, вы в
отчаянном положении. А если вы в отчаянном положении, то банкиру вы не
интересны. Если только речь не идет о национализированном банке. Ладно, Диего,
мне очень хотелось, чтобы вы меня попарили, но, пожалуйста, возьмите веник за
ручку, а не за листья.
— Извините меня, — нежно ответил Диего. ~ Реб думает, что миру скоро
потребуется много танкеров. Особенно Европе. Сейчас она потребляет семьдесят
миллионов тонн нефти в год. Реб считает, что потребление возрастет, цена на нефть
поднимется, а значит, увеличится стоимость перевозки нефти. Вы мне скажете... нет,
откровенно говоря, ничего особенного вы мне не скажете вы мне скажете, что не один
Реб так думает, что так считают и нефтяные компании. Вы спросите меня — я читаю
этот вопрос в ваших желтых глазах, сквозь туман и пар, да, да, вас явно гложет
любопытство, — вы спросите меня, почему сами нефтяные компании не строят себе
танкерный флот — они ведь знают, что такой флот им необходим, — а предпочитают
помогать развитию частных танкерных флотов. Вы меня спрашиваете об этом, Диего?
— Ни за что.
— А я вам отвечу, сказав, что нефтяные компании предпочитают перекладывать
эту заботу на греков, норвежцев, на кого угодно, так как вкладывать капитал в танкерный
флот все-таки тоже рискованно, нет ничего более дорогостоящего, чем
корабль, простаивающий у причала, и потому, что сами эти компании вовлечены в
огромные инвестиционные программы в сфере разведки и очистки нефти.
Нефтеперерабатывающий завод, дорогой мой Диего, сейчас стоит пяти танкеров Т-2.
Вы, разумеется, знаете, что такое Т-2?
— Это танкеры, у которых с обоих бортов подпорки.
— Это судно водоизмещением в шестнадцать тысяч тонн, такие же во время войны
использовались военно-морским флотом Соединенных Штатов. Перестаньте меня
хлестать, пожалуйста. Мы сейчас пойдем поваляться в снегу.
— Н-е-е-е-т! — заорал охваченный ужасом Диего. Но делать было нечего:
появились два огромных финна,
подхватили Диего на руки и молниеносно, остервенело
выбросили из бани в ледяной снег.
— Завтра в Москве, — усмехнулся Таррас, который уже сидел на снегу голым
задом, — вы, мой дорогой, не почувствуете никакой разницы в климате. •
— 16 ноября 1917 года, — сказал Харлан, — на Загородном проспекте около семи
часов вечера я наблюдал шествие двух тысяч красногвардейцев, распевавших "Марсельезу".
Их кроваво-красные знамена реяли на черном ветру в ледяной ночи.
— Прекрасно, — сказал Реб Климрод.
Харлан посмотрел на него пристально, суровым взгая-
— Вы читали книгу Рида "Десять дней, которые потрясли мир"?
— Нет, — ответил Реб.
Харлан негодующе затряс головой:
_ Если бы вы ответили мне "да", клянусь, я бросил бы вас здесь вместе с вашей
идиотской затеей.
— Я благополучно этого избежал, — с полнейшим благодушием сказал Реб.
— Джон Рид был просто дилетантом, хвастуном. И к тому же американцем! Что он
мог понять? И подумать, они похоронили его в Кремлевской стене! А все потому, что
этот идиот подхватил тиф! Заболей он свинкой, умер бы в собственной постели в
Ферпос Фэлпз Миннесота, благословляя свои акции "Дженерл моторе". По сравнению
с тем, что сделал я!
Федоров, шедший в нескольких шагах сзади, улыбался в пустоту. Он не сводил
своего холодного взгляда с Клим-рода и Диего Хааса, словно опасаясь, как бы они
внезапно не растворились в воздухе. А чуть в отдалении за ними следовали трое
мужчин, напустив притворно равнодушный вид, сразу выдающий полицейских,
которые ведут слежку. Группа шла по улице Горького в Москве. Два часа назад
"Ильюшин", скопированный с американского Д. С. 4, прибывший из Хельсинки,
приземлился/на московской земле. Стоял колючий, но приятный морозец, лежал снег,
в голубом небе сверкали пестрые купола Василия Блаженного. Благообразная
очередь тянулась к мавзолею Ленина;
Харлан шагал размашисто, таща за собой всю группу, и на ходу рассказывал:
— Я познакомился с Иосифом*, когда он еще возглавлял комиссариат по делам
национальностей в Петрограде. До этого был соредактором "Правды" вместе со
Львом Каменевым. Вы знали Льва?
— Совсем не знал, — ответил Реб.
Медленно подъехали две черные "Победы". Харлан продолжал сыпать
воспоминаниями. Обе машины остановились у тротуара, из них вышли шоферы и
распахнули Дверцы. И сразу же к ним подошли люди из КГБ, Комитета
Иосиф Виссарионович Джугашвили, более известный, под именем Сталина (прим.
автора) государственной безопасности. "О, Мамита, — подумал Диего, — если бы ты
видела своего сына среди красных! " Харлаи с Федоровым сели в головную машину,
Диего с Климродом расположились во второй. Окна были прикрыты занавесками.
Диего прошептал по-испански: "Выберемся ли мы из этой страны, Реб? " Он хотел еще
что-то сказать, коща встретился взглядом с сидевшим в машине полицейским. "Говори
по-английски", — сказал Реб.
Ехали минут пятнадцать — двадцать, очень медленно. Первая остановка и первая
проверка были в воротах. Потом проехали всего несколько десятков метров. На этот
раз появился Федоров, приглашая их выйти из машины на не быстром, но правильном
английском. Подняв голову, Диего увидел, что они оказались в просторном внутреннем
дворе огромного здания; от всего вокруг веяло холодом, и почти повсюду стояли
часовые в штатском. Снова проверка, на сей раз в фойе, откуда вела широкая
лестница. Тут начался разговор, которого Диего понять не мог: его начали по-русски
Федоров и Харлан а продолжился он по-польски с участием Реба.
Реб сказал:
— Диего, нам разрешили подняться к министру. Оставайся здесь и жди.
— Не задерживайся.
Дрожа от страха, Диего смотрел, как Реб, Харлан и Федоров ушли в
сопровождении мужчины. Они вступили на лестницу и пропали из виду. Диего наконец
сел на стул, который ему предложили, и единственный раз, когда он захотел встать
немного размяться, ему ясно дали понять, что лучше оставаться на своем месте.
Наверное, через час наверху возникла какая-то суматоха, все с явной
нервозностью забегали. На верхней площадке Появился полный мужчина в очках и
сошел вниз. Не успел он поравняться с Хаасом, как между аргентинцем и неизвестным
встали трое. Мужчина прошел, бросив быстрый взгляд в его сторону, и вышел в
окружении оцепеневших людей. Он сел в большую машину и уехал.
Прошло еще два часа, и Диего уже представлял себя в Сибири с ядрами на ногах
или с выжженными каленым железом глазами, как у Михаила Строгова. Больше всего
его беспокоил поддельный паспорт Реба, который он сам ему изготовил;
Но наконец-то появились Реб, Харлан и Федоров. Ли-Реба выражало
невозмутимое спокойствие. Он сразу же велел Диего:
— Ничего не говори, молчи.
На улице стемнело, и зажглись очень редкие огни Москвы. Настал момент, когда
Диего оказался с Ребом наедине в одном из номеров гостиницы "Метрополь". Диего
хотел было заговорить...
Не время, — сказал Реб. — Молчи.
Они провели вечер с Харланом и Федоровым; оба пили не закусывая, и казалось,
что ничуть не пьянеют. Поужинали на улице Горького, в ресторане "Арагви". Потом
вернулись в "Метрополь".
Расскажи мне о твоем дяде Освальдо и о его поместьях в Аргентине, — попросил
Реб.
Это означало: и помалкивай обо всем другом.
На следующий день продолжалась все та же комедия:
машины с опущенными занавесками, эскорт, бесконечные ожидания Диего Хааса
по утрам и после полудня, тогда как Реб Климрод и Харлан, неотлучно
сопровождаемые Федоровым, казалось, обошли одно за другим все московские
министерства...
Завтра наступило 31 декабря. Вечером они сели в самолет, вылетающий в
Хельсинки. И лишь в финской столице, шагая в недосягаемости от нескромных ушей
по просторной площади Раутатиори, запруженной трамваями, Реб Климрод с улыбкой
сказал:
— Ты ничего не понял?
— Чему здесь удивляться? — с горечью спросил Диего. — Я обижен, Реб. Разве
мы не были у Ивановых? Или мне приснился кошмар, а?
— Мы к ним ездили
— Кто этот тип в очках, с такими страшными глазами?
— Лаврентий Берия, — вскричал Диего. Сам Берия! Да.
— И ты с ним разговаривал?
Да. И не только с ним, Диего. У Сталина я даже добился того, чего хотел.
Он взял своего аргентинского друга под руку.
— Madre de Dios (йен. ) — Матерь Божия.
— И это совсем просто, Диего. Прежде всего это зерно на экспорт которого твои
дядя Освальдо получил разрешение у президента Перона при посредничестве твоей
подруги Эвиты. Ник Петридис, а точнее, его брат Тони погрузит его на мое-судно и
другие суда. Улавливаешь?
— Едва.
— Зерно будет доставлено в Советский Союз, в порт на Черном море. В обмен на
зерно получим картины: холсты Филонова, Малевича, Татлина, Лисицкого,
Янкелевского, две работы Натальи Гончаровой, три работы Кандинского, Три Шагала,
две Рабина, работы Соболева. И других. Мне; даже обещали в качестве премии
холсты Сезанна и Матисса, не говоря о двух-трех Пикассо, которые были куплены
Щукиньйя и Морозовым, двумя торговцами картинами, которых ты наверняка знаешь,
прежде чем Ленин с помощью Харлана не покончил со всем этим. Но своего последнего
обещания Сталин не сдержит, Диего.
— Не сдержит?
— Нет. Хотя он и питает глубокое отвращение х упадочной, разлагающейся
капиталистическо-империалистической живописи Запада; он далеко не дурак и всегда
найдется тот, кто подскажет ему, — хотя в этом нет уверенности, все они запуганы
этим больным стариком, — что хар-; тина Сезанна или холст Пикассо для нас, кретинов
с Запада, дороже золота, Диего, и все-таки он подарил мне, подарил лично, холст
Нико Пиросманашвили, этот художник тоже грузин, как и он сам, и, кстати, наш Джордж
Таррас...
Диего смотрел на Реба. Он не знал ни одной из тех фамилий, которыми, как из
пулемета, выстреливал Климрод. Кроме Шагала или Кандинского и, разумеется, Сезанна,
Матисса и Пикассо. А еще Диего почти ничего не понимал в живописи, и она
оставляла его абсолютно равнодушным. Но он знал своего Реба Климрода и его
молчание, даже полную немоту в течение недель, если не месяцев, и вдруг эти
лихорадочные вспышки страсти — как этой страсти к живописи в данный момент, --
когда какая-либо тема внезапно пробуждала его и вынуждала болтать часами
напролет. Диего вовсе не пытался прервать Реба. В конце концов именно в такие
минуты благодаря возбуждению, что пробуждалось у него под внешней невозмутимостью,
Реб становился по-настоящему человечным. Поэтому Реб говорил, а Диего
молчал, пока они бесконечно долго шагали по холодным и прямым улицам Хельсинки,
чей метрический центр представлял собой некую шахматную доску в городе,
спланированном на русский манер.
реб наконец улыбнулся:
— Диего?
— Да, Реб.
— Я тебе надоел, правда?
— Что за странная мысль! — возразил Диего, сдобрив свой тон праведника
необходимым сарказмом. И спросил:
А что мы будем делать с этими холстами? Откроем галерею? Мы смогли бы это
сделать, устроив балаган на Пятой авеню, Реджент-стрит, под аркадами рю де Риволи
или в Буэнос-Айресе, на улице Хунин перед Космополи-тен, а может, в Таманрассете
или Улан-Баторе, и будем продавать их прохожим. На вырученные деньги сможем
расплатиться с дядей Освальдо за его зерно при условии, если он продлит векселя на
семьдесят пять лет.
— Нет.
— Мы не будем этого делать?
— Нет. У меня уже есть покупатель, Диего. В Соединенных Штатах. В обмен на
картины, полученные за зерно, этот покупатель поставит под ключ, вместе с персоналом,
текстильную фабрику, которая будет построена в Аргентине. И под эту фабрику
правительство твоей страны подпишет с Советским Союзом соглашения о регулярных
поставках зерна.
— Оказывается, это пустяки, все проясняется, — мрачно сказал Диего. — И я
предполагаю, что вместо комиссионных за эти сделки, чьим загадочным
вдохновителем ты являешься, ты получишь шестнадцать горшков с краской, --
разумеется, с красной, — чтобы выкрасить дымовые трубы танкеров, которые ты
никоим образом не сможешь купить на аукционе?
Реб расхохотался, что бывало с ним крайне редко и показывало, до какой степени
на этот раз его опьянил успех.
— Диего, это верно, что мы получим комиссионные от аргентинцев за эту и другие
операции, даже если поставки зерна из Аргентины в Советский Союз будут
продолжаться тридцать или сорок лет. Но я просил о другом и сейчас этого добился.
Вот смысл тех телеграмм, что я получил в отеле по прилете в Хельсинки: два часа
тому назад Косташ. Ион и Никифор Майореску прилетели з Цюрих. Завтра они будут в
Лондоне в кругу семьи. И Косташ согласен, и лондонская семья согласна: меня не
сотрет в порошок на аукционе какой-нибудь грех или хто-либо еще по той простой
причине, что шестнадцать танкеров будут убраны из лота, предлагаемого семьей
Мэйджоров на продажу по взаимному соглашению. До этого танкеры будут проданы
поодиночке. И я их оплачу теми деньгами, что ссудил мне человек, которому я
поставил все эти холсты;
Он — фанатичный собиратель, но еще и один из главных акционеров "Урбан
Лайф" — той страховой компании, которой я продал дом N 40 на Уолл-стрит. Пойдем
ужинать, Диего, Джордж Таррас приглашает нас встречать Новый год. И мы не будем
красить трубы танкеров в красный цвет: это цвет Ниархоса. Впрочем, в зеленый тоже.
Им выкрашены палубы танкеров Онасиса. Я очень голоден, Диего, просто зверски
проголодался.
Джордж Таррас навсегда оставил Гарвард и свою кафедру. Теперь он сможет
проводить все свободное время, копаясь в чужих книгах и сочиняя свои, вместо того
чтобы талдычить год за годом один и тот же, почти без изменений, курс. Его жена
Ширли сама уговаривала Джорджа ответить согласием не только потому, что. при этих
переменах он получал значительные финансовые выгоды (Климрод предложил в пять
раз больше его профессорского оклада и в доказательство своей платежеспособности
предложил выплатить заработную плату за десять лет вперед), но и потому, что сама
она питала к Ребу, говоря ее словами, материнское чувство.
Джордж Таррас находил большое удовольствие в этих бесконечных странствиях по
Скандинавии и Германии; к ним скоро прибавились поездки по Атлантическому побережью
США с целью найти предназначенные на продажу танкеры. Ему был тогда
пятьдесят один год, почти четверть веха он преподавал, и — кроме военных лет, которые
провел в Австрии, участвовал в Нюрнбергском процессе — Таррас не слишком
много путешествовал, Переходя от книг, что читал, х книгам, что писал сам кстати, его
книги не имели никакого успеха, хотя это уязвляло его меньше всего на свете.
Из всех, знавших Реба Климрода, он был самым умным человеком, питавшем к
Ребу самую естественную любовь — любовь отца, который так никогда и не оправился
пт того эмоционального потрясения, что пережил в мае 1945 года в Маутхаузене при
виде мальчика, воскресшего из мертвых.
Возвращаясь из Москвы, Климрод, Таррас и Диего только одну ночь провели в
Хельсинки и сразу выехали в Лондон. Они прибыли туда х обеду, который, как отметил
Диего, "не стоил того, чтобы во весь опор нестись из Финляндии". В тот же день, 1
января после полудня, они встретились с Косташем Майореску, маленьким сухоньким
человечком, который сначала, не говоря ни слова, долго жал руку Реба Климрода, а
затем на несколько старомодном английском языке выразил свою благодарность и
надежду на то, что все обязательства, принятые его кланом, были выполнены.
Заключение, о котором он не хочет распространяться, подорвало его здоровье, но,
обретя свободу, он, без сомнения, немедленно возьмет бразды правления в свои руки.
Когда Климрод объяснил ему, что двадцать девять миллионов шестьсот тысяч
долларов условленная цена за шестнадцать танкеров — пока еще не;
выплачены страховой компанией, так как первого января банки закрыты,
Майореску лишь покачал головой.
— Все это мелочи. Танкеры — ваши. И, Бог свидетель, вы их не украли! Человек,
сумевший вытащить меня и моих братьев оттуда, где мы были, без сомнения,
способен отыскать тридцать миллионов долларов. Климрод!
— Слушаю.
— Вы специально прислали к нам — я имею в виду моих лондонских
родственников — этих Лернера и Берковичи для переговоров о нашей необычной
сделке?
— Они постоянно работают со мной.
— Но они, как и мы, — румыны по происхождению. Наверняка это совпадение не
случайно. Климрод улыбнулся:
— Главное, что они лучшие их представители. — Затем, театрально вытянув руку,
сказал: — И я принимаю ваше приглашение на завтрашний обед в двенадцать нольноль
— ведь вы намерены пригласить меня, не так ли? Прекрасно понимаю, что
сегодня вечером вам хочется отпраздновать встречу в кругу семьи. Мое любимое
румынское блюдо — токана де вите и мититей. А на десерт — дульчаца*.
Таррас и Сеттиньяз были поражены, но не столько познаниями Реба Климрода в
румынской кухне, сколько грандиозностью операции. Чтобы приобрести шестнадцать
танкеров буквально на глазах и под носом крупнейших судовладельцев, он за
несколько дней привлек к этому делу Тарраса и Сеттиньяза, братьев Петридис плюс
Диего Хаа-са, Харлана плюс — Маркс его знает, сколько — советских министров и
крупных государственных деятелей, в том числе Берию и Сталина, затем Эвиту и
Хуана Перона, какого-то тайного агента с Востока, самого крупного аргентинского
миллиардера, а именно дядю Диего, да еще другого — на сей раз американского --
толстосума, страстного коллекционера русской живописи и акционера одной из
крупнейших в Соединенных Штатах страховой компании.
С середины июля 1950-го по весну 1955-го, после приобретения танкеров, он
одновременно проворачивал операцию на Уолл-стрит, вместе с Лилиан Моррис
расширял сферу деятельности компании "Яуа", с помощью Роджера Данна
налаживал бизнес в прессе, создавал сеть ресторанов, осуществляя заодно массу
других проектов. Реб Климрод упорно добивался того, чтобы его собственное участие
в делах было скрыто непроницаемой завесой анонимности. Он никогда не действовал
от собственного имени, и если ему случалось лично принимать участие в переговорах,
то делал это, зачастую выдавая себя за другого или же скрывая свою истинную роль.
Реб до безумия усложнил систему документации в фирмах. Невероятно, но во всем,
что касалось лиц, отобранных им для работы, — будь то люди по найму или
компаньоны, которым он доверял, — Климрод почти не совершал ошибок.
Выбирая людей, которые должны были выступать в качестве владельцев
компаний, он, как правило, отдавал предпочтение гражданам Соединенных Штатов, не
так давно поселившимся в стране, в частности польским иммигрантам.
*Токана де вите — телячье paiy, мититей — сильно перченые котлетки, дульчаца --
варенье.
В первые январские дни 1951 года несколько членов будущего штаба Короля
оказались — редчайший случай — вместе в Лондоне: Таррас, Сеттиньяз, братья
Петридис и Леонер с Берковичи. То было изначальное ядро, которому со временем
предстояло значительно разрастись.
Тони Петридис уехал в Аргентину. Его брат Ник возло-жил на себя дела по
фрахтованию судов, предназначенных для транспортировки дополнительных грузов,
помимо тех, что перевозили на "Ява блу роуз" — судне, приобретенном Климродом
благодаря Ррарке.
Таррас сначала улетел в Соединенные Штаты, чтобы провести разведку на верфях
Восточного побережья, в штатах Мэриленд и Массачусетс. Затем он побывал в Африке,
в Либерии, а также в Японии — видимо, подготовка японской операции уже
началась.
И, наконец, Сеттиньяз просто-напросто вернулся в Нью-Йорк. Он уволился из
компании "Уиттакер энд Кобб" и приступил к оборудованию своей конторы на
Пятьдесят восьмой улице, неподалеку от Карнеги Холла, где находится и по сей день,
а также, получив от Климрок да "карт бланш", занялся подбором сотрудников.
В один из февральских дней Реб Климрод впервые пришел в его новые служебные
апартаменты. Заснеженный Нью-Йорк был объят ледяным холодом, но, несмотря на
это, Реб был в полотняных брюках, рубашке и неизменно" кожаной куртке с меховым
воротником. Его с трудом пропустили. То есть Климроду пришлось примерно полчаса
дожидаться в холле, непринужденно болтая с телефонисткой. Сеттиньяз случайно
вышел из кабинета и только тогда увидел, кто пришел.
— Какого черта вы не сказали, кто вы такой? Мне назвали какого-то Антона Бека.
— У вас тут работает чрезвычайно симпатичная девушка, — ответил Климрод с
таким простодушием, что Сет
— Онасис, в частности, вместе с другими греками решил прощупать почву на месте
бывших немецких верфей. в районе Гамбурга, Бремена, Киля и других городов. И,
конечно же; тевтонцы, которые действуют неуверенно, но все же пытаются
возродиться, приняли его с распростертыми объятиями, они будут строить и уже
строят множество кораблей для упомянутых греков. Реб сказал себе, что и другая
страна, также получившая взбучку во второй мировой войне, может быть
преисполнена такого же благорасположения. Например, Япония, ученик мой Сеттиньяз.
А место называется Куре. Мой юный Дэвид, когда японцы затеяли в Тихом
океане войну, они бросили против нас самые крупные; таких еще и не видели на море,
броненосцы "Ямато" и "Мусаси" водоизмещением семьдесят две или еще сколько-то
там тысяч тонн. Мы, кстати говоря, их потопили, но японцы понимают, что значит построить
корабль. И они согласились сделать это для Реба, который заказал им шесть
танкеров, два из которых — сидите спокойно, — два из которых водоизмещением
пятьдесят тысяч тонн. Это будут самые крупные танкеры в мире.
— А деньги? — спросил неисправимо практичный Сет-тиньяз.
— Ник Петридис зайдет к вам и передаст все договора. Если не углубляться в
детали, сделка выглядит таким образом: Ник заключил с "Шелл" или с "Галф", а
может быть, с обеими компаниями разом, долгосрочные контракты по фрахтованию.
На пятнадцать лет, для шестнадцати танкеров, принадлежавших в прежние времена
Майоре-ску. А это кругленькая сумма. И главное; гарантированный доход, под который
Реб выторговал дополнительные кредиты, они и пойдут на финансирование японского
проекта. А поскольку он заранее подписал и другие договора на более короткие сроки
— от трех до пяти лет в том или ином случае — и эти договора касаются трех судов из
тех шести, что недавно были им заказаны, то благодаря этой серии контрактов он
сумел отхватить новый кредитный куш... что позволит ему либо выкупить, либо... Ну не
сердитесь же так, студент Сеттиньяз...
— Это безумие.
— А чего другого вы ждали от него, черт возьми? Я продолжаю: либо выкупить,
либо сделать заказ на строительство новых судов, но на этот раз у нас, в Америке.
Речь идет о верфях в Спароус-Пойнт к в Бетлем-Стил, если я правильно, понял. На
что потребуется примерно триста миллионов долларов. Он идет ка безумный риск.
— Знаю, — лаконично ответил Сеттииьяз. Когда Таррас умолк, на языке у
Ссттиньяза гаверте-лись фразы типа: "И вы еще не все знаете, Джордж" или "Если
бы он рисковал только в этой сфере, я бы не дрожал, как осенний лист, всякий раз,
когда мне приносят новое
досье".
Но он промолчал, будучи связанным обещанием никому не доверять, "здаже
Джорджу Таррасу".
Таррас же с улыбкой продолжал:
— Ясно, Дэвид. Прошу суд не принимать во внимание вопрос; который Е чуть было
не задал. Вы пообедаете со мной?
— Мне очень жаль...
Таррас встал. Он все еще улыбался, хотя по его лицу пробежала легкая тень
досады.
— До скорой встречи.
Они расстались; и тот, и другой почувствовали первую трещину, наметившуюся в
их безупречной до сего момента дружбе, трещина эта со временем не расширилась,
но за четыре последующих года устранить ее совсем стало уже невозможно.
В течение этих четырех лет Сеттиньяз редко встречался с Ребом, иногда не видел
его по нескольку недель, бывало, и по три месяца. Вначале его удивляли и даже
беспокоили исчезновения патрона и в не меньшей степени то доверие, которое ему
было оказано; в конце концов и то, и. другое стало казаться ему естественным, даже
обычным.
Обязанность Сеттиньяза — собирать цифровые данные. Ему одному был поручен
этот участок работы. И он заметил, что его цифры, охватывают не все сферы
деятельности Климрода, а только те, за которые он отвечает, к тому же Сеттиньяз был
далеко не уверен, что ему известны все дела Короля. Весной 1982 года, решив
составить полный отчет, он получил итоговую цифру — тысяча шестьсот восемьдесят
семь фирм, но ни разу нигде не промелькнуло имя Климрода. Ни разу*. Таррас
заметил по этому поводу, что в каком-нибудь районе мира, в Швейцарии, во Франции
или ще-нибудь еще, вполне мог существовать другой Дэвид Сеттиньяз, который,
выполнив в точности такую же работу, в данный момент с не меньшим удивлением
разглядывает собственный список!
В мае 1955 года Дэвид Сеттиньяз'составил (не уточняя, для чего это
предназначено) короткую справку, включающую основные сведения о сферах
деятельности Короля.
Капитал "Яуа фуд" с тридцатью семью дочерними фирмами оценивался в
девятьсот шестьдесят миллионов долларов.
Оборот капитала в сферах, связанных с прессой, приближался к четыремстам
двадцати миллионам долларов. Сюда входят:
— посреднические рекламные агентства;
— два телевизионных еженедельника (созданы в 1953 г. );
— бюро туризма и организации-досуга;
— агентства S. O. S. Переселенцы;
— 19 радиостанций, вещающих на девяти языках (осень 1952 г. );
— телевизионная станция (лето 1954 г. ), "" уже запланирована вторая.
Роджер Данн являлся официальным владельцем всех этих учреждений (от
шестидесяти до восьмидесяти процентов дохода). В действительности по соглашению,
заключенному с Ребом, он получал десять процентов (не так уж и плохо).
Сектор доставки и распространения прессы заметно расширился географически
(Калифорния; зима 1951 г. ) и по всем вертикалям — при соблюдении юридических
предост
...Закладка в соц.сетях
