Жанр: Драма
Зеленый король
...не смел: ему, например, не пришло бы в голову купить Эмпайр стейт билдинг,
чтобы поселиться в нем. В первый же вечер в двадцати шагах от себя он увидел, как
Реб подошел к женщине и толкнул ее так бесцеремонно, что бумажный пакет, который
она выносила из магазина Джимбела, лопнул, а его содержимое высыпалось на
тротуар Тридцать третьей улицы. Вначале молодую женщину охватила ярость, но
потом она быстро успокоилась, так как Реб с удивительной неуклюжестью кинулся все
подбирать. И вот наступил мо-" мент, когда она улыбнулась, а затем расхохоталась.
Они ушли вместе — он нес то, что еще уцелело от пакета, а когда она поджидала свой
поезд на Пени Стейшн, Зби издалека видел, что они по-прежнему покатываются со
смеху.
На следующий вечер он сел в поезд вместе с ней.
На третий вечер он не вернулся ночевать и появился лишь после десяти утра; от
него исходил прелестный аромат женских духов. И в тот же день, 22 июля 1950 года,
Зби с Ребом после полудня отправились в редакцию одной из тех больших газет, что
Зби продавал уже много лет, в Ист-Сайд, на Сорок вторую улицу. Они поднялись в
лифте на этаж, где располагалась дирекция.
— Жди меня здесь, — велел Реб.
— Послушай, я не могу оставить киоск на маленького Эрни. Это не по мне.
Представь, вдруг эти сволочи явятся снова...
— Больше не явятся.
Зби уселся, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди элегантных Секретарш.
Он смотрел, как Реб шел мимоних, и многие, подняв голову, глядели ему вслед,
привлеченные этой высокой фигурой, этой неторопливой, почти царственной походкой
и его выразительными глазами. Реб прошел через весь кабинет и подошел к столу, за
которым сидела Эестер Коли, возле большой обитой кожей двери;
за ней находилась "святая святых". Он принялся болтать с молодой женщиной, и
сначала она очень энергично отрицательно качала головой. Она продолжала
отказывать еще несколько бесконечно долгих минут; ее постоянно прерывали
входившие и выходившие из кабинета, она, контроли-ровала их и телефонные звонки.
Но всякий раз она снова продолжала спорить с Ребом, который, этакий змей-искуситель,
беспрестанно улыбался, несомненно, доказывая что-то свое. И вот настал
момент, когда Эстер Коли сдалась, как это было и у выхода из магазина Джимбела.
Они теперь улыбались друг другу, хотя она все еще покачивала головой, словно не.
веря его словам, с таким видом, будто говорила: "Что же ты со мной делаешь... " Тут
Реб вернулся к Зби, сел рядом и сказал по-польски:
— Дело в шляпе. Она пустит нас к нему в перерыве между двумя встречами. Даже
если придется немного подождать.
— Пустит куда?
— К самому главному боссу.
— Боже мой, зачем? — воскликнул ошалевший Зби.
— Я тебе уже все объяснил.
Им действительно пришлось прождать около двух часов; мимо них сновали взадвперед
мужчины и женщины;
кое-кто с удивлением взирал на этих субъектов в голубых рубашках', которые
терпеливо сидели в приемной одного из могущественных королей прессы в мире.
Наконец Эстер Коли подала им знак. Они встали, подошли к большой обитой кожей
двери, перед которой молодая женщина напоследок шепнула Ребу: "Я делаю
глупость. Как тебе удалось заставить меня пойти на это, негодяй? " Но по ее лицу
блуждала влюбленная улыбка, и она даже исхитрилась ласково коснуться его руки.
Это произошло, по словам Збигнева Цыбульского, 22 июля 1950 года, около пяти
вечера. В тот день и"час Реб Михаэль Клймрод начал свое молниеносное и
фантастическое восхождение к вершинам успеха.
— Я знаю, — начал Реб, обращаясь к человеку, сидящему перед ними за столом.
— Я знаю, что у вас совсем нет времени. Дело в том, что у меня родилась идея. Она
позволит вам сэкономить пять процентов на стоимости распространения ваших, газет,
ускорить на пятнадцать процентов доставку этих газет и гарантирует вам увеличение
розницы на девятнадцать-двадцать процентов во всех пунктах продажи в южной части
Манхэттена, то есть в трехстах двенадцати киосках. Но это лишь начало. Мою идею
можно распространить на все точки, где продаются ваши газеты. Я закончил. Теперь
можете выставить меня, если пожелаете.
Но серые глаза Реба смотрели остро, как в дни великой удачи.
Человек за столом снова спросил Реба, о какой, собственно, идее идет речь, и тот
ему все объяснил. Он, выслушав его, спросило:
— Но вы-то, черт возьми, кто такой?
— Меня зовут Антон Век, — ответил Реб.
— Немец по происхождению?
— Швейцарец.
— Значит, придется иметь делос вами в случае, если мне захочется ее
осуществить?
— Не только со мной. С компанией, учредителем которой является
присутствующий здесь мистер Цыбуль-ский. — И, обращаясь к Зби по-польски,
поспешно добавил: — Зби, ради бога, молчи. Отвечай лишь "да", если я пошевелю
правой рукой, и "нет", если левой.
Человек за столом окинул взглядом Зби.
— Значит, в вашу компанию входят триста продавцов газет южного Манхэттена?
— Да, — подтвердил Зби, судорожно твердивший про себя: "Да", если
шевельнется правая, "нет", если левая... "
— Вас в самом деле поддерживают все продавцы?
— Да, — сказал Зби.
— В настоящий момент распространение наших газет поручено созданной нами
службе, которой руководит человек по фамилии финнеган. Вы его знаете?
— Да, — ответил Зби.
— . Вы действительно считаете, что ваша компания сможет работать эффективнее
и дешевле, надежнее, чем служба Финнегана?
— Да, — ответил Зби, совсем сбитый с толку и едва понимающий задаваемые ему
вопросы.
— Финнеган — не тот человек, кого легко лишить его бизнеса. И его ирландцы
тоже. Как, по-вашему, вы сумеете справиться с Финнеганом без моего
вмешательства?
— Да, — подтвердил Зби.
— И когда, вы думаете, ваша компания сможет совершать сделки?
— Через девять дней, — вмешался в разговор Реб. — Первого августа. На
рассвете.
Выйдя из огромного холла, где стоял громадный глобус, на Сорок вторую. улицу,
Ист-Сайд, Зби наконец осмелился открыть рот. Он едва слышно осведомился попольски:
— Кто этот Финнеган, о котором он говорил?
— Тот тип, который берет с вас по полтора доллара в день за то, что привозит
газеты, хотя в любом случае он обязан их доставлять, так как ему за это платят. А
если с трехсот двенадцати продавцов брать по доллару пятьдесят центов ежедневно,
то получается четыреста шестьдесят восемь долларов в месяц, а в год — сто
шестьдесят восемь тысяч четыреста восемьдесят долларов. Трое твоих мелких
воришек, поигрывающих ножами, по сравнению с ним младенцы. — Реб улыбнулся: --
И к тому же Финнеган такой человек, который попытается разделаться стдами, с тобой
и со мной. Конечно, с помощью железных прутьев. Таков его стиль.
— А добьется он своего?
— Не думаю, — сказал Реб. — Это меня очень удивило бы.
На самом деле из трехсот двенадцати продавцов лишь двести семьдесят восемь
ответили на приглашения Зби, Симона Гошняка и других. Первое общее собрание
будущих акционеров будущей первой созданной Ребом Клим-родом компании
состоялось вечером 22 июля 1950 года, в ангаре, расположенном неподалеку от
нынешнего "Уорлд
трейдсентр".
Насколько известно Зби иСеттиньязу, на этой встрече впервые стали действовать
два еврейских адвоката румынского происхождения — Лернер и Берковичи, которые,
несомнению, стали первыми из знаменитых Черных Псов Короля. --
И ясно, что в поступках Реба Климрода (ему было двадцать один год и десять
месяцев), который за несколько дней заложил первые камни в основание сказочной
пирамиды своего могущества, было нечто пугающее, завораживающее, нечто такое, от
чего голова шла кругом.
Реб, представившись под именем Антона Века, взял слово и объяснил собравшимся
все выгоды этой сделки. Необходимо было учредить компанию, основными акционерами
которой станут все приглашенные, в их числе и он. Основными, но не
единственными, как он ясно намекнул. Этой компании предстояло закупить грузовики
и мотоциклы, что позволило бы доставлять любую газету или прочие печатные
издания, которые им поручили бы продавать. Она осуществила бы это на основании
контракта, подписанного с тремя крупнейшими ежедневными газетами Нью-Йорка,
которые соглашались поручить им их распространение в районе южного Манхэттена.
Збигнев Цы-бульский, чью кандидатуру он предложил на пост президента, в тот же
день заключил соглашение с "большим боссом" газеты на Сорок второй улице,
которого все прекрасно знали.
Необходимые капиталы должен был предоставить один банк.
Реб сказал, что они со Зби возьмут на себя обязательство добиться согласия банка
и берутся также обеспечить компанию грузовиками и водителями.
И что все будет готово в ночь с 31 июля на 1 августа.
На вопросы, сразу же заданные ему по поводу ирландцев Финнегана, которые
наверняка не позволят просто так, без борьбы, вышвырнуть себя из газетного рэкета,
Реб отвечал, что они со Зби и это возьмут на себя, он лично займется упомянутыми
ирландцами и самим Финнеганом а всем продавцам газет остается лишь адресовать
этих ир-ландцев к нему, Антону Беку.
Он объяснил им, как будет функционировать компания, в которой их доля участия
составит тридцать процентов. Но чтобы стать акционерами, от них потребуется
начиная с 1 августа вносить по полтора доллара, правда, теперь не людям Финнегана,
а Зби. Нет, это не рэкет в стиле Финнегана, это совсем другое: эти полтора доллара
больше не
будут уходить от них безвозвратно; поскольку он хочет их всех сделать
акционерами, то эти полтора доллара вскоре станут приносить им прибыль.
Он давал все объяснения на английском, но, зная, что многие его слушатели стали
иммигрантами совсем недавно, повторял их на польском, немецком, испанском,
итальянском и французском. И даже на идиш.
Он говорил, медленно прохаживаясь среди, них, обращаясь к ним своим
спокойным, приятным, размеренным и успокаивающим голосом, проявляя при этом
неслыханную силу убеждения, мало-помалу прибирая их к рукам, в фигуральном
смысле этого выражения...
Такую силу, что грудь Зби распирала ни с чем не сравнимая гордость: ведь именно
он был другом и доверенным лицом такого человека, это он предоставлял ему кров,
когда Король жил в Нью-Йорке.
Да и чем они рискуют, уговаривал их Реб, раз от них не требуется ничего другого,
как вносить в кассу компании те полтора доллара, что они на протяжении многих лет
отда, вали ирландцам? А если Финнеган пригрозит обрушить на них свою ярость, то
они смогут воспользоваться им, Антоном Беком, как громоотводом.
Цыбульский никогда не слышал имени Дова Лазаруса. Однако именно им Реб
Климрод в июле 1950 года воспользовался, чтобы перед ним распахнулись некоторые
двери. Возможно, двери столь важных персон, как Мейер Лан-ский. Лепке Бухалтер,
Менди Вейс, Аб Ландау, Бу Вейн-берг, Абнер Цвильман, Баггси Чигель и "голландец"
Шульц, Сумасшедший голландец, настоящее имя которого было Артур Флегенхаймер.
В июле 1950 года многие из этих людей уже умерли или сидели в тюрьмах, но
оставалось еще немало тех — Клим-род мог разыскать их, — кто знал Дова и охотно
выслушал бы человека, пришедшего от его имени.
В этом единственное объяснение того, что произошло 23 июля, на другой день
после собрания акционеров.
— Напомни-ка свою фамилию.
— Юбрехт. Или Бек. Или Климрод. Выбирайте сами. Перед ними был Эби Левин.
Он стал наследником Лепке Бухалтера, казненного в 1944 году за какое-то убийство,
и возглавил объединения по производству одежды и предприятия по перевозке
грузов, имеющие отношение к швейной промышленности. На несколько секунд он
перевел взгляд с Реба на Зби:
— А это кто?
— Он будет официально возглавлять компанию.
— Но за его спиной, конечно, будешь стоять ты? Реб кивнул; в его глазах плясали
веселые искорки:
— Да.
— И какова твоя доля?
— Шестьдесят процентов.
— Значит, ты создашь трест, а этот, — он показал на Зби, — станет твоим
управляющим?
— Да
— А сколько я должен будут заплатить, чтобы войти в
твое дело?
— Ничего, — сказал Реб. — Я сам буду платить шоферам, возьму на себя все
издержки, если только ирландцы пошевелят пальцем. Вы не потратите ни цента.
— Десять процентов за то, чтобы законно было объявлено о моем участии в деле,
так ведь? И ты думаешь, Фин-неган заткнется, коща узнает, что за птица твой
компаньон?
— Вот именно, — сказал Реб. — Левин улыбнулся в ответ:
— Ты откуда свалился, парень?
— Из Танжера, — ответил Реб. — Я там был с Солом Манкуза и прочими. Они
могут за меня поручиться. И они тоже.
Снова воцарилась тишина. Затем Левин сказал:
— Сорок тебе, тридцать мне, тридцать твоим ребятам.
— Вам двенадцать, — поправил Реб. — Вы не вкладываете ни цента, хотя месяца
через два вам будет каждый месяц капать полторы-две тысячи долларов. Но я объяснил
вам лишь часть своего замысла. У меня есть и другие идеи. Я снова зайду на днях
переговорить об этом.
— финнегана будет трудновато переубедить. С этими ирландцами лучше не
связываться. Двадцать пять.
— Пятнадцать, — сказал Реб.
Оба улыбнулись. Эби Левин начал свою карьеру в двадцатые годы шофером
такси; потом стал телохранителем, через несколько лет проникнув в ближайшее
окружение
Луи (Лепке) Бухалтера и Джэкоба (Джэка) Шапиро. В 1942 году он был осужден на
год тюрьмы за вымогательство, но его пребывание в тюрьме Томбс отличалось
особым комфортом (он даже имел право уходить домой, если хотел).
— Скажем двадцать и прекратим этот разговор.
— Девятнадцать. Последняя цена.
— Это оставляет за тобой контрольный пакет акций. И надо будет застраховать эти
грузовики.
— Это уже мной сделано. В "Алькоре". Левин с явным удовольствием одобрил его
выбор. "Аль-Кор" — название страховой компании, которую тоща возглавляли два
человека — Льюис и Пивдо. Пиццо был уполномоченным по проведению
избирательной кампании мэра Нью-Йорка Винцента Импеллитери, а также занимался
бегами в Йонкерсе. По сути дела, "Алькор" входил в синдикат по страхованию
профсоюзов, которым управлял Джеймс (Джимми) Р. Гоффа, вице-президент Международного
синдиката водителей грузовиков. — Двойная защита, да? — заметил Левин.
— С одной
были, выходила на-юго-восток и поэтому принимала на себя весь напор дыхания
безбрежной шири. Он наблюдал за Климродом, изучал его — "Неужели, Кимрод? Нет,
конечно, Климрод" — и находил, что тот совсем не изменился. Вдруг его поразила вся
несуразность этой сцены: "Бог ты мой, мне приходилось встречать в Европе тысяч
двадцать мужчин и женщин, все они были узниками концлагерей, все рассказывали
ужасные истории, многие из них во всех отношениях-ибыли людьми исключительными.
И я вряд ли помню фамилии десятка из них, и если бы они вдруг появились передо
мной, вряд ли я узнал бы их лица. Тогда почему я запомнил его? "
— Надеюсь, вы приехали в Америку не только затем, чтобы вернуть мне книги.
— Нет, конечно, — с улыбкой ответил Реб. На ногах у Реба были плетеные
сандалии, одет он был во что-то полотняное, на плече висела сумка. Любопытство
снедало Тарраса, хотя вместе с тем он испытывал некое забавное чувство робости --
"это я-то, Джордж Таррас, робею? Боже мой! ", — которое он уже испытал в Маутхаузене
и отчетливо запомнил.
— И я забрался сюда, в штат Мэн, не только по этой причине, — добавил Климрод.
Он заговорил о себе, рассказал, что после своего второго отъезда из Верхней
Австрии отправился в Израиль, потом немного поездил по свету, хотя не вдаваясь в
излишние подробности.
— Теперь вы довольно свободно говорите по-английски, — заметил Таррас.
— Благодарю вас.
Его серые глаза неотрывно смотрели на океан. Потом Реб опустил голову, на этот
раз Таррас внимательно его рассмотрел.
— Я прочел одну из ваших книг, — сказал Климрод. — Она касается юридических
аспектов пиратства в открытом море. Вы по-прежнему преподаете в Гарварде?
— Пока они не выставили меня за дверь. Но я очень старался помочь им в этом.
— Мне необходима помощь в одной совершенно определенной сфере, — пояснил
Климрод. — Вы можете уделить мне часок?
— Но при условии, если вы останетесь на обед. Это само собой разумеется.
Они улыбнулись друг другу. "Согласен". Климрод присел радом на выступ,
вытянув длинные ноги.
— За последнее время, — начал он своим размеренным, словно бесцветным
голосом, — я основал несколько компаний. По сути, несколько десятков.
— Я преподаю международное публичное право, — сразу же перебил его Таррас,
— и потому не очень силен в делах, связанных с бизнесом.
— Я знаю. Я понимаю разницу. У меня есть адвокаты, которые работают на меня,
они заключают контракты и прочее. Моя проблема совсем иного рода.
Лишь в это мгновенье сказанные Ребом слова дошли до сознания Тарраса,
который обычно реагировал на все очень живо:
— Вы сказали, что основали несколько десятков компаний?
— Около восьмидесяти.
— Конечно, не в Соединенных Штатах?
— Нет, в Соединенных Штатах и в Канаде.
— Сколько же вам лет?
— Через десять дней исполнится двадцать два. — Он рассмеялся. — Да, в самом
деле, не прошло и двух месяцев, как я нахожусь в вашей стране. Но все пошло так быстро.
По-моему, даже слишком. У меня просто не было времени, чтобы заняться собой
так, как я того желал бы.
Таррас кивнул, от изумления раскрыв рот.
— В этом как раз и состоит цель моего визита. Все эти компании были основаны,
следуя одному-единственному принципу: доверенное лицо, которое во всех делах
заменяет меня и официально является собственником. Я полагаю, что вам, несмотря
на вашу узкую специализацию, известно о передаче прав на распоряжение
собственностью.
Таррас мог лишь молча кивнуть в ответ, пребывая в великом удивлении. Климрод с
самым безмятежным на свете видом продолжал:
— Эти компании действуют в самых разнообразных сферах: пищевая
промышленность, транспорт, кинопрокат, издательское дело, недвижимость, реклама,
отели и рестораны. Мне кажется, что у всех есть очень приличные шансы на успех.
Отдельные уже начинают приносить не-
большой доход. Не угодно ли вам знать, какой именно, в случае, если вас
заинтересует размер причитающегося гонорара?
Таррас, опустив подбородок в ладони, принялся тереть глаза.
— Постойте, — сказал он. — Я, несомненно, еще не совсем проснулся, так как не
могу взять в толк, о чем вы говорите. Может, у меня галлюцинации или же вы действительно
сказали мне, что основали восемьдесят компаний меньше чем за два месяца,
хотя вы приехали в мою страну совсем недавно?
— Восемьдесят одну, — уточнил Климрод, лукаво на него посмотрев.
— И прежде вы ни разу не были в Америке? Нет никогда. И действуете в одиночку?
— В том смысле, каком вы имеете виду, да, в одиночку.
— Но вы не выглядите миллиардером! Я не хочу вас этим оскорбить. Но что
произошло после Линца? Вам удалось завладеть хоть одним украденным нацистами
сокровищем?
— Я приехал сюда без гроша в кармане, — тихо проговорил Реб. — Это,
разумеется, слегка осложнило дела... Таррас покачал головой:
— Вы, вероятно, насмехаетесь надо мной, не так ли? Это что, юмор австрийца или
halbjude?
Искорки в серых глазах мгновенно погасли:
— Я теперь не австриец и не еврей. Потом, задумавшись, он добавил:
— Что касается моих нынешних доходов, то, полагаю, по состоянию на сентябрь
месяц их можно оценить а тридцать пять тысяч долларов. Но очень скоро они
возрастут. Так что за ваш гонорар можете быть спокойны. А значит...
— Оставьте меня в покое с вашими гонорарами!
— ... Значит, проблема заключается в следующем: все акты по распоряжению
собственностью составлены на мою настоящую фамилию — Климрод. Реб Михаэль
Климрод. К. Л. И. Я заметил, что вы засомневались, есть ли в моей фамилии буква "л".
— Ив чем же заключается ваша проблема? — спросил Таррас, готовый сложить
оружие.
— Дело в том, что я не существую, — ответил Реб. — Я незаконно проник на
территорию вашей страны. У меня нет никаких документов, вообще нет. Нет паспорта,
даже водительских прав. — Он зачерпнул ладонью немного песка. — В конце концов
это может сильно помешать мне.
На обед они ели жареных омаров; в штате Мэн в этом нет ничего особенного. За
столом Шерли беседовала со своим юным гостем о живописи — сама она ничего в ней
не смыслила, — и они даже немного поспорили, правда, весьма вежливо, о некоем
Поллоке.
Когда Шерли уехала в Бар-Харбор отправить свою корреспонденцию, они остались
наедине, и Климрод рассказал, чего он хочет.
— Кем вы хотите стать? — спросил Таррас.
— Апатридом. Я не хочу быть гражданином какой-либо страны.
— Вы австриец. Что, черт побери, тут плохого — быть австрийцем?
— Вы не хотите ответить на мой вопрос?
— Я отвечу, но легче вам от этого не станет. Права не иметь гражданства как
такового не существует или почти не существует. Вы действительно хотите, чтобы я
объяснил вам это во всех деталях? Я не захватил из Бостона свои книги, но я буду там
через недельку, чтобы готовиться к началу учебнрго года в университете.
— Я хотел бы получить общий ответ, мистер Таррас. Детали можно привести
потом.
— Первые современные апатриды появились в результате декретов о лишении
гражданства, которые были приняты в Советском Союзе в начале двадцатых годов
против тех граждан, что находились в оппозиции к коммунистическому режиму, или же
в нацистской Германии и Италии времен Муссолини. Вас это не касается. В различных
мирных договорах, подписанных три года назад, в 1947 году, имеются, если мне не
изменяет память, отдельные положения, касающиеся так называемых апатридов. Они
вылетели у меня из головы, извините. Но одно ясно: статус апатрида неблагоприятен;
он даже не предусматривает прав на защиту со стороны государства...
Сделав паузу, Таррас в упор посмотрел на рослого, сухопарого юношу,
державшегося с напускной небрежностью:
— Но вы полагаете, что можете обойтись без защиты государства? Или я
ошибаюсь? Реб улыбнулся:
— Нет.
Не говоря уж о том, что вам будут чинить массу препятствий, если. например, вы
захотите пересечь границу. Положения международного права в принципе относятся
только к индивидууму, имеющему какую-либо национальность. Отказ от
национальности лишает вас преимуществ, проистекающих из принципа взаимности...
Вы меня понимаете?
— Да.
— Вопрос, конечно, идиотский. Ну да ладно. Положим, австриец, прибывающий, в
Соединенные Штаты, пользуется теми же преимуществами, что и американец, приезжающий
в Австрию, Будучи апатридом, вы — никто, пустое место и ничего не можете
предложить в обмен на те преимущества, которых сами домогаетесь...
— Вроде, например, преимущества создавать компании.
— Вот именно.
— Значит, это может привести к ликвидации, признанию незаконными всех тех
сделок, что я заключил?
— Да. Кроме всего прочего. Если найдется человек, ненавидящий вас до такой
степени и давший себе труд заняться этим...
Реб Климрод поднялся. Дому четы Таррас в штате Мэн исполнилось сто лет, он
был одним из самых старых в штате; деревянные потолки, выкрашенные во всех
комнатах красной, разных оттенков, краской, были низкие. Реб почти касалсяИх
головой. Он подошел к окну и, казалось, погрузился в созерцание сотен мрачных,
изрезанных, диких островов и островков, которые составляют все великолепие
национального парка в Акадии.
Реб Климрод спросил:
— Вы верите в то, что настанет день, когда паспорт больше не-будет нужен, как
клеймо на плече?
— Меня это крайне удивило бы, — ответил Таррас. — Я не слишком высокого
мнения и о мужчинах, и о женщи-
нах, но в слабоумии государства превосходят людей. Вам следует почитать
Прудона. Исключительно интересный француз.
— И где же выход?
— Оставаться австрийцем или стать американцем.
— Не хочу ни того, ни другого.
— Или же получить паспорт.
— А каким образом?
— Говорят, его просто можно купить. На вашем месте, поскольку вы самым
решительным образом рассорились с Австрией, Соединенными Штатами, Францией и
рядом других стран, я стал бы кубинцем или аргентинцем. Разыграйте это в орлянку --
Но не папуасом?
— В настоящий момент государства папуасов не существует, — сказал Таррас. --
Но кто знает? — И засмеялся: — Папуасом!
Он в упор глядел в эти серые, окаймленные длинными темными ресницами, такие
выразительные, серьезные, пылающие каким-то фантастическим умом глаза. И чудо
свершилось: Реб Климрод тоже рассмеялся.
Все тело Реба сотрясал гомерический смех. Таррас смеялся с ощущением какогото
неистового счастья, и этот миг он запомнил навсегда.
Диего Хаас весело барахтался в бассейне, когда подошел метрдотель и сообщил,
что его вызывают к телефону из Америки. Мамита заметила: j
Я и не знала, что у тебя друзья в Соединенных Штатах.
Думаю, это Гарри, — ответил Диего.
— Кто это?
— Трумэн, кто ж еще?
— Алло! Алло! — весело прокричал он. — Говорит Диего Хаас, это я, собственной
персоной, во всей красе...
— Через пару секунд по его спине побежали мурашки.
Вилья-висенсио, — произнес далекий, спокойный голос. — Грузовик и
Мадонна. И под кронами деревьев река, через которую нельзя перебраться.
Надеюсь, вы меня! вспомнили?
Да, — ответил Диего и почувствовал, как к горлу подкатил комок.
— Вы помните нашу беседу?
— Словов слово.
— Вы мне нужны.
— Это меня интересует, — воскликнул Диего. — Это очень меня интересует!
Его охватило какое-то дикое возбуждение. Сквозь большую распахнутую настежь
балконную дверь он зримо видел свое неотвратимое — если только не произойдет
Чудо Небесное — будущее в Аргентине: какая-нибудь Консеп-сьон с ее тридцатью
тысячами гектаров земли, с консервными заводами отца, с тяжелыми грудями и
томностью, на которой в один прекрасный день, даже не отдавая себе в этом отчета,
женится, покорившись чуть более умному, чем обычно, натиску Мамиты. "И будешь ты
кататься, как сыр в масле, Диегуито, и разгуливать по заводам или лесным угодьям
папочки, покуривать сигару и обжираться прекрасно прожаренным розовым мясо
...Закладка в соц.сетях
