Жанр: Драма
Люди не ангелы
... тут еще недреманное око района: то не так да
се не так, почему сводки не представили да отчего уборку затягиваете...
Нелегко пришлось Свириду Шестерне в Кохановке. Но вот постепенно
начали втягиваться в работу правления колхоза женщины, которых избрали на
том памятном собрании. Одной из них была Югина. И Свирид со временем
почувствовал, что у него будто вырастают крылья.
А все началось с ездовых.
Быть ездовым и выполнять различные поручения бригадиров не мудреное
занятие. Не шаткая и не валкая это работа. Сидишь себе на передке телеги,
помахиваешь кнутом и покрикиваешь на лошадей:
— Гаття-я!.. Но-о!.. Гаття-я-я!..
Но больше всего ездовые любят выполнять заявки колхозников. Одному
надо огород вспахать, второму подвезти дрова или сено, третьему подбросить
зерно на мельницу. И каждый хозяин или хозяйка дома, к которому подана
подвода, зазывает ездового в хату и сажает к столу. А на столе уже
шкварчит на сковородке яичница с салом, поблескивают мокрой зеленью
соленые огурцы, стынет седой от жира холодец. И, конечно же, стоит
запотевшая бутылка с самогоном или казенкой... Так, во всяком случае,
заведено в Кохановке.
Были времена, когда пытались поломать эту традицию. Кохановчане
дружно проголосовали на общем собрании против магарычей. Ездовые тоже
вроде охотно драли вверх руки, поругивая хлебосольных односельчан, из-за
которых им никак не удается протрезвиться.
А потом люди начали убеждаться, что не так уж легко выхлопотать для
какой-нибудь своей нужды коней. И не потому, что председатель или
бригадиры отказывали. Получалось так, что ездовые стали еле-еле
управляться с колхозными работами. А если и пообещает Павло или Грицько
подать подводу, то выполнит обещание с опозданием на сутки или двое.
Почему-то чаще стали ломаться оси у телег, соскакивать шины с ободьев
колес, да и кони то и дело болели. Словом, множество находилось причин,
из-за которых Тодоска или Палажка, Федот или Иван без дела сидели дома,
нетерпеливо выглядывая где-то запропастившегося ездового.
И скоро все стало по-прежнему. Опять ездовых видели с
раскрасневшимися лицами и осоловелыми глазами. Никто из них особенно не
противился магарычам, но зато подводы больше не заставляли себя ждать,
хотя нередко это было в ущерб колхозным нуждам.
И вот Югина предложила Свириду Шестерне сместить всех ездовых, а на
их место поставить женщин; для мужчин ведь работа потяжелей найдется.
Согласилось правление с Югиной, и пришлось колхозным лошадям
привыкать к тонким женским голосам, а бывшим ездовым отвыкать от дармовой
чарки. В итоге же будто прибавилось коней в колхозе...
С этого и начались беды для кохановских мужиков и хлопцев, которые
было попристроились на непыльной работе. Хитрый Свирид Шестерня только
руками разводил, делая притворно-испуганные глаза, когда Югина привселюдно
начинала проявлять
заботу
о ком-нибудь из парней.
То интересовалась у Сереги, не тяжело ли ему секретарствовать в
сельском Совете, То предлагала на току учетчику — дюжему Михайле — в
помощь кого-нибудь из девчат. То тревожилась, как бы не надорвался гирями
Кузьма Лунатик, работавший весовщиком. Даже шпыняла своего муженька,
силача Игната, незаменимого наладчика молотилок, заставляя его помогать
грузчикам.
И вскоре среди кладовщиков, весовщиков, учетчиков, писарей не
осталось ни одного мужчины.
Начитанный Свирид Шестерня не без основания заявлял, что в Кохановку
вернулся из глубины веков матриархат, но в новой, более совершенной форме,
при которой женщины не только подхлестывают мужиков, но и сами ходят в
коренной упряжке.
И верно: Югина, к неудовольствию Игната, совсем отбилась от дома.
Оставив хозяйство на старших своих школяров — Петруся и Фому, она металась
по полям, по фермам, в то же время
тянула
свою норму у веялки на току
или на свекловичном поле. Лицо ее с ямочками на щеках потемнело, нос
облупился и покраснел. Толстая каштановая коса была упрятана под косынку,
а в прежде веселых искристых глазах поселилась озабоченность.
Часто забегала она в те осиротевшие хаты, где во главе семейств
остались одни женщины. Подолгу о чем-то шепталась там. И люди стали
замечать, что никто из этих женщин не чурался работы на уборке, на фермах,
на свекле. Общая беда будто сплотила их. Да и понимали, что надо надеяться
только на самих себя, что никто другой не накормит, не оденет семью.
Многим запала в сердце не новая, но по-новому прозвучавшая фраза, которую
обронил на собрании Свирид Шестерня:
Труд — мать богатства
.
Женщинам-одиночкам было не до богатства, и слова председателя слышались
для них по-иному, предостерегающе:
Лень — мать бедности
.
И приходилось работать до соленого пота в глазах, особенно в жатву,
когда вечерняя заря по пятам гонится за утренней. Не успеешь уснуть, как
начинают с первобытной мощностью горланить петухи, а в окна стучится
подслеповатый рассвет. Не улеглась еще в пояснице ноющая боль, не забыли о
вчерашней усталости руки и ноги, но пора уже вставать. Земля не любит,
чтобы человек, которого она кормит и поит, много спал. Заспишься — и
жестоко накажет: вытряхнет из тяжелых колосьев переспевшее зерно, охватит
зеленой прелью покосы, свалит заматерелый сеностой, заглушит колючим
осотом и ползучим вьюнком свеклу.
Надо работать...
38
Шло время — мудрый учитель и великий врачеватель. Новое время. Оно
учило добром и злом, врачевало заботами. А земля заботами крестьян не
обделяет.
Шло время. Мерно сменяли друг друга свет и темень. То ночь, сбросив
свои черные одежды, превращалась в шумный день, сверкавший юной красотой,
то день закутывался в темное и становился кроткой ночью, увенчанной
тишиной и звездами.
Мерно сменяли друг друга времена года... В апреле ветры срывали с
земли снежное покрывало, и она, умывшись в весенних ручьях, лежала под
солнцем в тихой истоме. Под стальной говор тракторов, волочивших за собой
сеялки, под твердый, упругий топот конских копыт, под оживленные,
радостные голоса людей и песни невидимых в небе жаворонков вершилось самое
святое: оплодотворение земли.
Весенний сев венчался первомайским праздником и пасхой, о приближении
которых возвещал предсмертный многоголосый визг свиней в каждом подворье.
Купались в солнечном жару зацветшие сады.
Затем наступало лето. Поля дурманили влажными и пресно-свежими
ароматами нагретых хлебов. Земля во всю силу материнской ласки растила
урожай. В жнива поедались запасы сала и копченых окороков: жнец должен
быть при полных силах!
Приходила осень с ленивыми туманами на луговинах Бужанки. Люди по
привычке тревожились:
Сколько получим на трудодень?
Получали не мало.
Поселилась, наконец, в крестьянских сердцах вера в колхоз и еще робкая, не
бескорыстная любовь к нему.
Приходило горячее время для сельских музыкантов — наступала пора
свадеб. И гремели они в разных концах улиц звоном медных тарелок, уханьем
бубна, переборами гармошек, визгами скрипки, хохотом кларнета и, конечно
же, песнями. Трещали и со стоном валились плетни под напором незваных
гостей. Суматошно летали по селу оживленные ватаги мальчишек.
И еще проводы студентов в институты и техникумы...
И еще проводы новобранцев в армию. Плакали невесты, и веселились
хлопцы. Армию считали самой мудрой и доброй школой. И хлопцы, не прошедшие
этой школы, ставились ни во что.
Потом Октябрьские праздники... Престольные... Новой год в снежной
вьюге. Старый Новый год в свирепом треске мороза... Да мало ли поводов
ударить шапкой об пол хаты и рыкнуть такой песней, чтоб стекла в окнах
взвизгнули от восторга! Украина — она и есть Украина. Здесь веселье
скупыми дозами не отмеряют.
Да, шло время... Казалось, что Кохановка вновь вступила в девическую
пору, когда брызжет здоровье, сверкает красота и пьянит безотчетная
веселость. Светились белизной хаты и радостно смотрели на мир глазницами
чистых окон. И как бы стали ниже перегородки между подворьями. Раньше
бывало: чем крепче хозяйство, тем выше и плотнее забор, тем гуще острог
вокруг огорода — живая изгородь из колючего кустарника-повия, который к
осени плакал красными слезами тугих ягод. А сейчас будто хотелось хатам
видеть дальше и лучше слышать песни, которые в Кохановке не подвластны ни
времени суток, ни временам года.
И удивительно было другое. Казалось, сады цвели буйнее, если больше
песен в селе. И лес, казалось, ближе теснился к левадам, и в левадах
звучнее соловьиный звон и кукушкина перекличка, и яснее взгляд месяца
из-за облаков, и отчетливее таинственное мигание звезд, и резвее цикады на
ясенях, и крикливее лягушки в затонах Бужанки... Много красок и много
звуков, радовавших сердце, поселилось в Кохановке.
А где-то далеко на западе таилась война. Не в подземельях таилась, а
под солнцем, на виду у всего мира. Но о войне думали мало. Не верили, что
она близка. Всем хотелось счастья...
В один из ясных осенних дней тысяча девятьсот сорокового года, когда
солнце клонилось к краю напоенного золотом неба; у ветряка, что за
околицей Кохановки, сошел с попутной машины красноармеец. На ветряке
осталось только одно крыло — ребристое, черное, мертвое. Красноармеец
поклонился ветряку, как доброму знакомому, поставил на замшелый вросший в
землю жернов вещевой мешок, обвитый скаткой шинели, и устремил
взволнованные глаза на село. Это был Павел... Павел Ярчук — сын Платона.
Туго сдвинутые смоляные брови над карими глазами, смуглое в молодом
румянце, лицо, полные обветренные губы, над которыми уже уверенно
пробивались усы... Подпоясанная гимнастерка плотно облегала его стройное,
мускулистое тело и позванивала иконостасом спортивных значков на груди.
Два года прослужил он рядовым хозяйственной роты при авиационном
военном училище. Два года с завистью смотрел на марширующие колонны
веселых, одетых в красивую летную форму курсантов, спешивших на занятия
или с занятий. А сколько раз провожал восторженными глазами тупоносые
ястребки
, дерзко бороздившие голубизну неба! И всегда ощущал в сердце
холодную пустоту оттого, что не суждено ему поднять земные заботы в небо,
почувствовать себя сильным и вольным в безбрежных заоблачных просторах...
Сколько же таких, как он, по воле злой судьбы не заняли место в этом
боевом строю, куда звало их сердце?.. Потом пришла черная весть об измене
Насти...
Отсюда, от ветряка, виднелась поредевшая левада, которая когда-то
принадлежала Степану Григоренко.
К леваде прижался садок, а над садком высилась, отсвечивая янтарём,
соломенная крыша новой хаты. Павел знал, что в той хате живет его Настя...
Нет, давно она стала не его.
Появился Саша Черных в Кохановке, чтобы выполнить просьбу Павла,
познакомился с Настей и влюбился... Сестра Югина писала Павлу, что это
Ганна заставила Настю выйти замуж за приблудившегося к селу хлопца —
позарилась на его шоферскую специальность, на работящие руки. А Настя?..
Может, действительно не хватило у нее сил противиться воле матери? А
может, Саша Черных ужалил ее смятенное сердце своей красотой, рослостью,
бойким нравом и забыла Настя о Павле, поверила, что прибежит к своему
счастью короткой, случайно найденной тропинкой... Всякое могло быть...
И вот впереди самое трудное — встреча с Настей, с Кохановкой. Сумеет
ли Павел перед всевидящим оком села изобразить независимость и гордое
презрение к Насте, сумеет ли не показаться жалким перед людской молвой и
жестоким людским любопытством?..
Перевел взгляд на другой край села, туда, где в сонной гущавине
акаций покоилось кладбище. Там похоронена его мать. И всплыли в памяти
полузабытые слова, которые мать сказала в тот невозвратный вечер, скрытый
дымкой времени:
...Сыночек мой, я б небо тебе пригнула, если б могла...
А Павлу хотелось счастья на земле, здесь — в Кохановке... Как же
Настя посмотрит ему в глаза, что скажет?.. Тяжелая предстояла встреча.
Легкие шаги за спиной заставили Павла оглянуться.
По тропинке, ведшей из леса, спешила в село Тося. Она узнала Павла, и
на ее девически-стыдливом лице затеплилась улыбка, а серые глаза вспыхнули
золотыми искорками.
— Тося? — Павел был поражен: так выросла и похорошела дочка Христи.
— Да, Тодоска. — И Тося, горделиво поведя плечами, улыбнулась, будто
смилостивилась.
— Здравствуй, Тодоска.
— Здравствуй, Павел... Приехал?
— Как видишь.
— Насовсем или в гости?
— Насовсем.
Налетел шалый ветерок и легонько толкнул Тосю в спину. Она качнулась
к Павлу и, неизвестно отчего, радостно засмеялась.
Долго скорбел Павел о своих рухнувших надеждах и о несбывшейся любви.
Долго жгуче кипела в его сердце обида. Еще на службе в армии много
размышлял он над тем, по каким дорогам устремиться в будущее, на поиски
счастья. Мучительно хотелось добиться чего-то необыкновенного,
ослепительного, чтобы удивить людей и заставить Настю горько пожалеть о
своем вероломстве.
Но время — воистину мудрый учитель и великий врачеватель. Постепенно
уснула сердечная боль, перестало кровоточить израненное самолюбие; река
забвения остудила тщеславные мечты. А когда встретил Тосю, показалось, что
судьба решила погасить всколыхнувшуюся при возвращении в Кохановку боль и
вознаградить его за все пережитое. Будто молодая поросль к солнцу,
восторженно потянулся Павел к Тосе — стыдливой и беззащитной,
милостиво-улыбчивой и горделиво-недоступной девушке с певучим голосом,
искорками в глазах и золотой косой.
Отшумела вьюгами зима, уступив место богатой на тепло и влагу весне
тысяча девятьсот сорок первого года. В отцветших кохановских садах и буйно
зеленевших левадах не умолкал звон кукушек, щедро предвещавших людям
долгую жизнь.
В эту пору в Кохановке играли много свадеб. Тося, хмельная от любви,
от счастья, тоже готовилась к свадьбе. В ближайшие дни они пойдут с Павлом
в сельскую раду расписываться, а в воскресенье будет свадьба.
И вот наступило это незабываемое воскресенье. Ясное, солнечное с
утра, к полудню оно ударило в тревожный набат... Война! Чувства и мысли
людей — самый великий дар природы — всколыхнулись, смешались. Потускнело
счастье, и померкли прошлые беды. Тяжкая весть, свалившаяся оглушительной
лавиной, сравняла всех — одаренных радостями и обиженных жизнью.
Черным венком из женского плача была обвита Кохановка, когда уходили
из села мобилизованные. Страшен был этот прощальный час тем, что никто из
мужчин и парней не знал, вернется ли назад, хотя в садах и левадах не
умолкали сизые вещуньи.
Эх, если б могли сбыться предсказания кукушек! Ведь только встали на
ноги, хлеборобским сердцем приняли жизнь, которую рождали в муках!..
Трудное было расставанье у Павла и Тоси — горькое, малословное.
Тося — с подурневшим от слез лицом, с опухшими нацелованными губами —
обнимала Павла за шею похолодевшими руками и по-детски жалостливо
повторяла охрипшим голосом одни и те же рвавшие душу слова:
— Родненький мой... Родненький мой... Родненький мой...
За село провожать не пошла — убежала домой, чтобы остаться наедине со
своим горем.
Павел, хмельной от выпитой на прощанье водки и ошалелый от бабьего
рева, с остервенением думал о фашистах — непонятных и чужих людях, которые
вот так вдруг нарушили всю жизнь, затмили счастье. Искренне верил, что
очень скоро, как и пелось тогда в песнях, полетят враги вверх тормашками
под ударами Красной Армии и он, Павел, грозно постучит прикладом винтовки
в железные ворота Берлина.
Впереди Павла шагал по обочине подвыпивший Саша Черных. За его спиной
высилась тяжелая котомка из выбеленного полотна. Настя, шедшая рядом с
Сашей, то и дело поправляла котомку и плакала.
— Перестань реветь! — властно прикрикнул на нее Саша. — Всыплем
фашистам и вернемся! Покажем им кузькину мать!..
За околицей села все остановились. Последние минуты прощанья —
трудные, тягостные. Павел, чтобы скрыть волнение, стал смотреть на старый
ветряк. Почему-то вспомнилось, как встречался он здесь с Настей... Может,
и в душе Насти при виде ветряка всколыхнулись какие-то струны и тоскливо
запели о прошлом. Она вдруг отшатнулась от Саши и бросилась к Павлу на
грудь, судорожно обвила руками его шею.
— Прости меня, Павлик!.. Прости бога ради... — взволнованно и горячо
зашептала Настя. — И живым возвращайся...
От близкого горячечного взгляда Насти, от ее знакомого голоса и
трепетных, как крылья подстреленной птицы, рук сердце Павла вздрогнуло и
бешено заколотилось. Чем-то далеким и родным, мучительно-сладким пахнуло
на него.
— Ну-ну, не дури! — Саша со злым смущенным хохотком оторвал Настю от
Павла.
Поборов смятение, Павел хотел сказать Насте какие-то добрые,
примирительные слова, хотел напомнить Саше, что он, Павел, и Настя
все-таки росли в одной хате, но так и не нашел нужных слов.
...Далеко позади осталась заплаканная Кохановка. Вслед уходящим хмуро
смотрело сквозь серую дымку облаков багровое солнце. Казалось, оно
размышляло над тем, что существует в безбрежном океане вселенной
песчинка — планета Земля, и на этой песчинке свирепствуют непонятные для
него ураганы человеческих страстей.
К Н И Г А В Т О Р А Я
На горизонте, где скрылось солнце, словно начиналось огнистое море. У
края земли оно плескалось раскаленной лавой, грызло огненными зубами берег
и жутко кровянило небо. Однако не был, как всегда, немым этот пламенный
закат. Он сердито рокотал устрашающим голосом орудий, тяжело стонал
бомбовыми раскатами: не только солнце до жаркой красноты накаляло небо — в
пожарах корчилась на западе земля.
Со страшной неотвратимостью приближалась к Кохановке война.
Иван Никитич Кулида — учитель Кохановской школы, с давних лет
носивший, как второе имя, кличку
Прошу
, — спешил в Воронцовку и изо всех
сил нажимал на педали старенького двухколесного
коня
.
Под монотонно шуршавшие колеса велосипеда податливо стлалась белесая,
укатанная до глянца полевая дорога. Все вокруг наливалось синеватой мглою,
будто спадавшей с неба.
Иван Никитич уже привык к мыслям о войне, разумом понимал, что
началась смертельная схватка двух миров, и свято верил — победит мир
правды. Но почему же Красная Армия, которая
всех сильней
, как пел он с
учениками на уроках пения, отступает? Где наша несметная мощь, о которой
изо дня в день возвещали газеты? Эти и многие другие вопросы раскаленными
гвоздями впивались в сердце. Будто чувствовал на себе укоряющие и
вопрошающие взгляды хлопчиков и девчаток: ведь сколько раз объяснял им,
что ни вершка своей земли врагу не отдадим. А враг каждый день откусывает
целые районы с городами и селами...
Но сейчас, когда Иван Никитич спешил в райцентр, в его голове
гнездились совсем другие мысли. Ему казалось, что он вырвался из
таинственного мира фантастической книги или во сне привиделось ему
немыслимое... Однако в карманах брюк вполне реально ощущал холодную
тяжесть двухфунтовых слитков червонного золота.
Этой ночью учитель Кулида собирался было покинуть Кохановку. Его жена
и дочь эвакуировались из села неделю назад и уже, наверное, ждали его в
далекой Полтаве у родственников. А Иван Никитич, не призванный в армию
из-за возраста, ждал указаний райкома партии. Наконец указание поступило:
уезжать на восток.
Небольшая хатенка под лесом, где жил учитель, в этот день ослепла:
Иван Никитич наглухо забил ее окна досками. Затем при помощи соседей
опустил в погреб старую деревянную скрыню, чтобы спрятать там главное свое
богатство — библиотеку. Ровными стопками укладывал в скрыню сочинения
Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина, Шевченко и Пушкина. Мысленно
спрашивал себя, надолго ли прощается с книгами. Подумалось, что не так уж
надежно это хранилище — погреб, хотя скрыня стояла в фармуге*,
освободившейся к лету от картошки.
_______________
* Ф а р м у г а — так на Подолии зовут боковой отсек в погребе.
А что, если обвалить края фармуги?
Стал обтесывать лопатой глиняные углы. Потом решил взять немного
грунта в тупике погреба. Копнул там несколько раз и вдруг почувствовал,
что глина под ногами медленно оседает. Испуганно отскочил назад. Не в
силах был осмыслить, что происходит: ведь погреб вырыт в нетронутой
глубинной целине, в прочной глине, дремавшей тысячелетия под слоем
чернозема.
А между тем пол в тупике все больше превращался в морщинистую
воронку, откуда-то из глубины слышались глухие удары, будто падали в сухой
колодец комья земли. Наконец вся прогнувшаяся глина рухнула вниз, наполнив
погреб гулом. С неосознанным страхом смотрел Иван Никитич на черный
провал. Оттуда дохнуло спертым воздухом, сухим тленом и таинственностью.
Вспомнился давний мимолетный рассказ Степана Григоренко о старинных
подземных ходах, затерявшихся где-то под Кохановкой. И страх сменился
острым любопытством.
Проверив лопатой прочность закраин дыры, обвалив нависшую глину вниз,
Иван Никитич лег на дно погреба и электрическим фонарем осветил
подземелье. Увидел в четырехметровой глубине просторную пещеру, чем-то
захламленную вдоль стен.
Втащил в погреб чердачную лестницу, спустил ее в провал и осторожно
протиснулся в дыру. Первое, что увидел на дне, — груды спаянных ржавчиной
кривых сабель без ножен и таких же ржавых наконечников от пик. Они лежали
на сгнившей соломенной подстилке вдоль стен, покрытых высохшей плесенью. А
в углу стояла на каменном подмостке деревянная бочка с ржавыми следами
осыпавшихся железных обручей. Дубовые клепки снизу подгнили, и казалось,
одна ржавчина от обручей держала их вместе. Как только Иван Никитич
притронулся к бочке, клепки вдруг осели на пол и беспорядочно распались.
На подмостке остался стоять округлый, в высоту бочки, штабель темных
квадратных брусков. Сбросил лежавшую сверху крышку, которую мало тронул
тлен, и не сразу понял, что перед ним — несметное богатство в золотых
слитках. С одного бруска соскреб ножом темную наледь времени и увидел
живой горячий блеск, разглядел на торце чеканку: старинный герб Российской
империи, клеймо царского банка и цифру, обозначавшую вес слитка в фунтах.
Земля молит спасти ее от попрания врагом и возвращает народу
богатства его потомков
, — мелькнула суеверная и фальшиво-торжественная
мысль в голове Ивана Никитича.
Он еще раз осмотрел пещеру. Увидел замурованный камнем выход из нее.
Что же там, за каменной стенкой? Но время не ждало.
И вот он спешил в Воронцовку, в райком партии.
Иван Никитич слишком хорошо знал жизнь, чтобы не понимать: на его
месте, особенно в такое трагическое время, когда надо отрешиться от всего
привычного, дорогого и со смятенным сердцем налегке бежать куда-то в
неведомое, где, кроме лишений и тяжкого труда, ничего другого не будет,
многие бы сейчас в алчной горячке прятали б золото и суматошно ломали
голову над тем, как сохранить в тайне такое сказочное богатство. Да,
многие могли поступить именно так... Но не он, который всю свою трудовую
жизнь сеял в детских сердцах только светлое и доброе... А как его ученики?
Пахарь не знает, какие из брошенных им в почву зерен прорастут,
возвестив об этом мир тихим и радостным шелестом молодой поросли, а какие
превратятся в тлен. И учитель заранее не может угадать, какие из брошенных
им зерен и в чьих именно душах прорастут и сделают человечка-школяра
Человеком. Но Ивану Никитичу казалось, что он умеет заглянуть в будущее
своих питомцев. И сейчас перед его мысленным взором мелькали десятки лиц,
глаз, улыбок. Он видел своих давнишних и вчерашних учеников. Нет большего
счастья, чем чувствовать себя сеятелем добра и мудрости. Нет большей
награды для учителя, чем вера, что Петя или Оля, Вася или Таня унесли с
собой из школы частицу твоего сердца и она долго будет согревать их на
трудном пути жизни. Вспомнился Павлик Ярчук, ушедший на фронт. Разве
Павлик поступил бы сейчас по-иному, чем его первый учитель? А Серега
Грицай? Он тоже на фронте. Как бы поступил Серега, который смертельно
обижался, когда его дразнили
Лунатиком
?
Иван Никитич верил, что каждый его воспитанник вот так, как и он,
мчался бы сейчас в Воронцовку с вестью о найденном золоте.
В приемной первого секретаря райкома партии, несмотря на поздний час,
сидело больше десятка посетителей. На усталых лицах — волнение, тревога,
удрученность. С болезненной нетерпеливостью поглядывали на кабинетную
дверь, за которой шло какое-то тайное совещание.
Иван Никитич подошел к секретарше — немолодой женщине, она связывала
в высокие стопы какие-то папки, — взял на ее столе лист бумаги и написал:
В К о х а н о в к е н а й д е н а б о ч к а з о л о т а. Д в а
с л и т к а с о м н о й. К у л и д а
.
— Передайте первому. Немедленно, — тихо попросил секретаршу
...Закладка в соц.сетях
