Жанр: Драма
Люди не ангелы
Иван Фотиевич СТАДНЮК
ЛЮДИ НЕ АНГЕЛЫ
Роман
в двух книгах
Послесловие В. Чалмаева
================================================================
Копии текстов и иллюстраций для некоммерческого использования!!!
OCR & SpellCheck: Vager (vagertxt@inbox.ru), 02.05.2003
================================================================ КНИГА ПЕРВАЯ
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39
КНИГА ВТОРАЯ
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47
ОТ АВТОРА
Чалмаев В. РОМАН О ЗЕМЛЕ И НАРОДЕ
================================================================
Иван Стаднюк — автор известных книг
Люди с оружием
,
Человек не сдается
,
Люди не ангелы
.
Первая книга романа
Люди не ангелы
, вышедшая в
Молодой
гвардии
в 1963 году, получила признание критики и читателей как
талантливая и правдивая летопись советского поколения
украинского села Кохановки, пережившего годы коллективизации и
подъема, а также репрессии, вызванные культом личности, но не
поколебавшие патриотизма героев.
Во второй книге романа
Люди не ангелы
Иван Стаднюк также
художественно и правдиво прослеживает послевоенные судьбы своих
героев и современные перемены в жизни села Кохановки.
================================================================
К Н И Г А П Е Р В А Я
На Кохановку неуловимо надвигались синие сумерки. В окнах
белостенных, под замшелыми соломенными крышами хаток еще жарко полыхали
отблески заката, а из сизых лопухов, что столпились под ветхим, с
поломанными ребрами плетнем, из-за бревенчатой спины клуни воровато
выползала тьма. Недалекий сливняк в конце еще не одевшегося в зелень
огорода, целый день сверкавший в лучах солнца изморозной белизной
цветения, сейчас зарумянился, притушил пчелиный гуд и, казалось, стал
ниже.
Семилетний Павлик чувствовал себя покинутым и одиноким. Он
облокотился на бурый, в трещинах подоконник и сквозь распахнутое окно
лениво наблюдал, как над садом в поблекшей синеве неба висел ястребок,
мелко трепеща острыми крыльями. Когда ястребок, высмотрев что-то в саду,
камнем упал в его подрумяненную кипень, Павлик еще некоторое время
недоуменно пялил свои большие карие глаза на приобретший вдруг
таинственность сливняк, а потом привычно вытер заскорузлым обшлагом рукава
нос и перевел взгляд на Карька.
Карько — старый, невесть как державшийся на земле конь. Он стоял на
затравелом дворе перед хатой, привязанный к телеге, и, открывая время от
времени свой единственный глаз, сонно шевелил бархатными губами, с которых
свисал клок сена.
Павлик поежился. За его спиной — пустая, неприбранная комната.
Земляной неметеный пол, отдававший запахом глины, смешанной с кизяком; над
непокрытым дубовым столом — образа в тягучем гуде мух, в простенке —
почерневший от времени мисник с глиняными мисками на полках... Павлик
спиной чувствовал пустоту хаты и пугался черной пасти открытой печи.
Высокая и объемная, печь выступала почти на середину комнаты и смотрела в
затылок Павлику пустыми глазницами печурок — неглубоких, размещенных по
бокам дымохода квадратных ниш для спичек, соли и мелкой кухонной утвари.
Мальчик высунулся из окна, чтобы хоть чуть быть поближе к Карьку —
единственному живому существу на подворье, единственному собеседнику,
вдохнул крутой запах дегтя, донесшийся от телеги. Конь точно почувствовал
настроение Павлика, скосил на него неподвижный лиловый, по-человечьи
грустный глаз и мотнул головой, выронив из мягких, бархатных губ сено.
— Гы-гы, — неизвестно отчего засмеялся Павлик, махнув коню рукой.
Но вдруг испуганно примолк. Он вспомнил, что не закрыто заслонкой
подпечье, представил его устрашающе-загадочную темноту и с надеждой
посмотрел поверх ворот на улицу. Чего ж так долго не возвращается отец?
— Тату... Тату, — захныкал Павлик.
Обернувшись, он со страхом глянул на черную пасть печи и тут же,
прижав животом подоконник, проворно перекинул босые ножонки во двор.
Скользнул по стене на завалинку и, отряхивая с рубашки белую глину,
побежал к телеге.
Вскарабкался по дышлу на телегу, полежал на пересохшем, утратившем
все ароматы прошлогоднем сене. Затем, ухватив Карька за гриву, потянул к
себе.
— Но! Но, Карько! — подражая отцу, басил Павлик.
Конь лениво переступил ногами и придвинулся к телеге. Павлик тут же
уселся на его теплую широкую спину, остро отдававшую потом, и почувствовал
себя уверенно, независимо. Обвел повеселевшим и даже бесстрашным взглядом
подворье, несколько раз ударил пятками по мягким бокам Карька, и дремавшее
воображение Павлика понесло его в безудержном галопе.
А слепой на один глаз Карько будто и не замечал на себе лихого
наездника; он даже перестал шевелить губами и, склонив голову, забылся в
сладкой дреме.
Павлик тем временем занялся делом: он увидел, что белое пятно на шее
Карька сохранило следы смолы, и стал старательно очищать острыми, с
черными каемками ногтями каждую шерстинку.
Белое пятно на шее лошади еще осенью замазал отец Павлика — Платон
Гордеевич Ярчук. Для чего? О, Павлик хорошо помнит эту поначалу печальную,
а потом радостную для него историю.
Карько на подворье казался Павлику таким же привычным и необходимым,
как дверь и окна в доме, как колодец за воротами. Сколько помнит себя
Павлик, столько помнит и Карька. И всегда конь был слепым на один глаз,
всегда на карем фоне его шеи белым лишаем выделялось пятно.
И вот все чаще стали слышаться в доме разговоры, что пора купить
нового коня: Карько и стар, и слеп, и люди смеются над ним. Прошлой
осенью, когда натрудившаяся за лето телега была поставлена под навес,
Павлик однажды утром обнаружил стойло Карька пустым. Опрометью бросился к
матери, которая сердито совала в печь горшки, увидел ее заплаканные глаза
и ни о чем не стал расспрашивать. Вышел во двор, влез на старую, высокую,
словно тополь, грушу-гливку, какие растут только на Винничине, и долго
смотрел поверх вдруг ставших маленькими, как пчелиные ульи, кохановских
хат на сгорбившуюся дорогу, ведшую через опустевшие поля в местечко
Воронцовку, на юлившую к далеким лесам речку Бужанку. Обычно Павлик любил
на верхушке груши распевать песни и смотреть в зовущие, загадочные синие
дали, мечтать о том, что хорошо бы иметь крылья и полететь бы вон туда,
далеко-далеко, где уткнулась в небо труба сахарного завода, сесть бы на
эту трубу и хоть раз плюнуть вниз, чтобы посмотреть, как долго плевок
будет падать на землю.
Но в это утро не хотелось Павлику ни петь, ни летать. Небо, к
которому он был так близко, казалось неласковым, холодным. Откуда-то
приплыла паутина и стала назойливо липнуть к лицу. Даже случайно
удержавшаяся среди опаленной осенью листвы, похожая на кривой огурец
груша — зеленая и мокрая от росы — не казалась необычайно вкусной, как
всегда.
А вечером отец вернулся с ярмарки без Карька. Повесил в сенях на
гвоздь уздечку, зашел в хату и, перекрестившись на образа, уселся за
стол...
Но детское горе забывчиво. Уже в следующее воскресенье Павлик с
нетерпеливой радостью ждал отца, который ушел на ярмарку покупать нового
коня. И вот она — радость! Конь, тоже карей масти, стройный и непривычно
красивый, входит во двор. Выбежала из хаты мать. Вытирая фартуком руки,
она счастливыми глазами смотрела на мужа — гордого и чуть смущенного.
Хороший конь! Правда, и у него, кажется, один глаз не того...
Новый конь, как только отец закинул уздечку ему за шею, радостно
заржал, уверенно подошел к корыту, попил воды, а потом так же уверенно
направился к стойлу. Мать с недоумением глянула на отца и махнула на коня
рукой, остановила его. Павлик первый рассмотрел на шее лошади затертое
смолой белое пятно и радостно заверещал:
— Наш, наш!.. Карько! Карько домой вернулся!..
Отец развел руками и сердито пояснил матери:
— Там пропасть этих коней. Купишь черта, потом наплачешься. А этот
работящий, дорогу домой знает... Если и перепьешь где, так сам привезет.
— За те ж самые гроши? — со смеющимися глазами спросила мать.
Отец сокрушенно поскреб в затылке:
— Три рубля переплатил...
Павлик оторвался от воспоминаний и только сейчас заметил, что до
белизны вычистил пятно на шее Карька. Попробовал вытереть о рубашку
пальцы, измазанные в смоле, и начал всматриваться через ворота в чуть
укатанную, бугристую дорогу, которая пересекала выгон, а потом
поворачивала за угол тенистого двора дядьки Кузьмы.
Почему ж так долго не возвращается отец?
Поблекли краски над далеким угрюмым лесом, спрятавшим солнце. В
туманное облако превратился вишняк в конце пустого, в темных комьях земли,
огорода. Из-за листвы не зацветшей в этом году груши выглянул белесый,
тощий серпок месяца.
Чего ж батька не идет?!
— Та-ту-у...
Павлику до слез стало жалко себя... Никому нет дела, что он боится
оставаться один, когда из всех уголков подворья подкрадываются потемки,
пряча в себе что-то жуткое. Даже Карько больше не казался ему надежной
защитой.
Мама... Нету у Павлика мамы и нет такой жизни, как у других
мальчишек.
Умерла мама зимой. Умерла насовсем... Нет, Павлик не может поверить,
что он никогда больше не увидит свою маму. Как же ему без мамы? И как мама
может так долго не знать, не случилось ли с Павликом какой беды?..
Встал в памяти тот непонятный зимний вечер. Павлик, свернувшись
калачиком, лежал на топчане, укутав босые ноги кожухом отца, и с
любопытством следил за большой черной мухой, невесть откуда появившейся в
хате зимой. Муха ползала по лампе, стоявшей посреди стола на перевернутом
глиняном кувшине, билась о горячее, закопченное стекло и со злым гудом
улетала куда-то в темный угол. Но вскоре снова возвращалась и кружилась
над лампой...
У противоположной стены комнаты на деревянной кровати лежала мать.
Павлик слышал, как она тяжело, с надрывом дышала.
В хате были еще отец и старшая сестра Павлика — Югина.
Несколько лет назад Югина вышла замуж за Игната — краснощекого,
черноусого хлопца, который, когда переступал порог хаты, переламывался
почти вдвое, чтоб не задеть головой притолоку. А начнет Игнат надевать
кожух, так он даже трещит на его широченных плечах. И вот этот Игнат увез
Югину из Кохановки на хутор Харитоньевский, где среди степи у трех высоких
тополей приютилась его большая хата.
Третьего дня Югина пришла навестить маму, да так и застряла здесь.
Сейчас она хлопотала у печи, невысокая, полногрудая, с тугим венцом
каштановых волос на голове. Павлик замечал, что плечи Югины вздрагивают,
будто в страхе перед безобразной, часто меняющей форму тенью, которая
двигалась по стенам, наползала, резко изгибаясь, на потолок: это ходил по
комнате мрачный, подавленный отец.
Югина громыхнула жестяной печной заслонкой, и мать, было притихшая,
заскрипела кроватью.
— Юзя, — послышался ее слабый, похожий на стон голос. — Подойди ко
мне, доченька... Простимся...
Югина замерла у печи, точно слова матери были обращены не к ней.
Постояла, потом медленно повернулась к кровати, и свет лампы упал на ее
бледное, какое-то чужое лицо с расширившимися неподвижными глазами и
полуоткрытым, вздрагивающим ртом. Медлительно-робкими шагами подошла к
матери и упада на колени, будто подрубленная, закрыв лицо руками.
— Югина... — тихо и строго произнесла мать.
Павлик увидел, как она выпростала из-под свитки, которой была
накрыта, худую желтую руку и положила ее на склоненную голову Югины. Югина
тут же прильнула лицом к груди матери, и плечи ее затряслись.
Глазам Павлика почему-то сделалось горячо, а к горлу подкатил тугой
комок. Чтобы не расплакаться, он откинул с ног полу кожуха и соскользнул
на холодный земляной пол. Не замеченный никем, юркнул в сени, прикрыв за
собой дверь. Здесь постоял, прислушиваясь к невнятному гомону в хате, и,
отыскав обжигающую холодом щеколду, открыл дверь во двор.
В сени упал сноп холодного, тусклого света луны. Заснеженное подворье
искрилось, точно было усыпано крупно смолотыми звездами. Павлик, не
чувствуя, как немеют на морозе голые ножонки и как улетучивается тепло
из-под рубашки, стоял на пороге и, запрокинув голову, смотрел в пугающее
своей холодной глубиной черное небо. Казалось, оно было подковано тысячами
золотых гвоздей, шляпки которых — большие и малые — загадочно мерцали.
Павлик присмотрелся к луне и впервые заметил, что она похожа на лицо
красивой и очень доброй тетки: вон ее смеющиеся глаза, вон нос,
улыбающиеся губы. И отчего ей весело, когда ему, Павлику, хочется плакать?
Передернув от холода плечами, он, бесстыже продолжая глядеть на лицо
доброй тети, справил нужду, затем посмотрел на ставший ноздреватым у
порога снег и неохотно вернулся в хату.
— Не ходи, Павлик, босым на мороз, — сказала ему мама знакомым
строгим голосом.
Павлику показалось, что матери стало легче. Направляясь к печи, он с
надеждой посмотрел в сторону кровати и почему-то остановился. Мама
смотрела на него темными, как небо, которое он только что видел, глазами.
И лицо ее было похоже на лицо луны.
— Подойди ко мне, — улыбнулась она ему бледным, как у луны, ртом. И
от этой улыбки глазам Павлика опять сделалось горячо и опять стало трудно
дышать, а ноги не хотели сделать и шага. Словно издалека слышал он голос
матери:
— Сыночек... Я б небо тебе пригнула, если б могла... Расти без
меня... Может, и счастье найдешь... Ну, подойди, перекрещу тебя...
— Не пугай его, Марино, — хрипло и непривычно тихо проговорил отец. —
Подрастет, сам все поймет.
И Павлик, содрогаясь от душивших его рыданий, торопливо взобрался на
печь, где сушили просо перед тем, как отвезти его на крупорушку.
Глубоко зарыл в горячее просо озябшие ноги и затих, будто
придавленный тяжестью.
Голос мамы опять стал слабым, прерывистым. Она о чем-то просила отца.
Павлик слышал ее слова, что кому-то надо жениться, но искать не жену, а
мать для сына. Смысл этих слов не доходил до Павлика, так как в его голове
более явственно звучали другие мамины слова:
Сыночек мой, я б небо тебе
пригнула, если б могла...
И он увидел, как мама пригнула небо — с луной, со звездами. Павлик
проворно взобрался на негр, уселся на краю, свесив ноги, и замер от
восторга. Внизу виднелась родная Кохановка со знакомыми улицами, садками
возле хат. А в центре села, на площади, бегали мальчишки, подпрыгивали,
махали ему руками, что-то кричали...
Утром Павлик проснулся от чьего-то плача в хате. Некоторое время
прислушивался к чужому, завывающему женскому голосу, бессмысленно глядя в
пожелтевший, белоглиняный потолок. Надо было встать, взглянуть с печи в
комнату. Что там? Но тело одеревенело от страха, от предчувствия чего-то
ужасного. Его маленькое сердце трепетало от истошных, холодивших душу
воплей, до краев переполнивших хату. Он захлебывался в них, чувствуя, что
где-то внутри вопит уже и сам и вот-вот завоет во весь голос.
Вскоре на печь заглянула Югина, и Павлик увидел ее распухшее, с
синими полукружиями под глазами лицо.
— Павлушка, — незнакомым хриплым голосом позвала она. — Вставай,
Павлик, наша мама померли.
Набившиеся в хату женщины, когда он слез с печи, заголосили, а тетка
Оляна — двоюродная сестра матери — больно сжала руками его голову и
запричитала:
— Сиротинка ты несчастная!.. Такое маленькое, неразумное, как ты
теперь будешь жить на белом свете? Кто досмотрит тебя, кто накормит?..
И он увидел маму... Непонятно было и страшно, что лежала она не на
кровати, а на столе в желтом, убранном белыми бумажными цветами гробу.
Почему на столе?..
Приблизился и стал смотреть на маму. Она была не похожа на себя,
чужая и непривычно безразличная к тому, что он, Павлик, стоит совсем же
рядом. Потом Павлик заметил вчерашнюю муху. И было тоже непонятно:
вчерашний вечер, когда еще жила мама, казался таким далеким, давно
прошедшим, а муха — вот она... летает...
Муха покружилась над гробом и уселась на белый бумажный цветок, став,
кажется, еще чернее и больше. Павлик нахмурился и сердито смотрел на муху.
Хотелось прогнать ее, но было стыдно людей. Вдруг муха, будто сама
догадалась, что надо улететь, взвилась и полетела к дверям. Павлик
повернул голову, провожая ее взглядом, и только теперь заметил, как много
в хате свиток и кожухов: приехали из соседних сел тетки и дядьки,
навещавшие раньше Кохановку только по большим праздникам, приехал с хутора
Харитоньевского муж Югины — Игнат.
Во дворе, куда Павлика вскоре выпроводили, ему тоже все напоминало
праздник: много саней, лошади под навесом, гурьба хлопчиков у распахнутых
настежь ворот. А вокруг — белым-бело. Белая земля, белое небо, белые,
опушенные инеем деревья, белые папахи на хатах. Дальние постройки казались
диковинно смешными, приземистыми; их заваленные снегом крыши сливались с
белесым небом и были незаметны для глаза.
Старшие хлопчики вытолкали со двора легкие сани-одноконку, на которых
приехал Игнат, и начали на них катать по улице Павлика, потому что у него
умерла мама. И Павликом безраздельно завладело хмельное чувство праздника,
озорного веселья...
Как давно все это было! Сколько затем прошло тянучих зимних дней! А
мамы нет. Павлик не маленький, он знает, что значит умереть. Дед Гордей
тоже давно умер, и насовсем. Мама тоже умерла насовсем. Но это только так
говорят. И Павлик так говорит. Однако как же все-таки можно столько дней
быть без мамы? И он ждал. Нет, не он, а что-то в нем ждало, верило, звало.
И если б мама вдруг пришла (говорят же, что мертвецы приходят), он бы не
испугался. Чего ж мамы пугаться?..
...Карько переступил с ноги на ногу, запрядал ушами и тихо заржал,
вспугнув безрадостные мысли Павлика. Павлик заметил, что по улице идет
отец. И ему вдруг захотелось, чтобы отец шел подольше. Ведь Павлик
только-только начал мечтать, как встретил бы он маму, если б она вдруг
пришла.
Карько опять заржал, встречая хозяина.
Певуче заскрипела калитка, и во двор вошел Платон Гордеевич Ярчук —
среднего роста, лет за пятьдесят мужчина в запылившихся сапогах, в старом
пиджачке поверх сорочки домотканого полотна. Округлая, с оттенком меди
бородка и еще более рыжие, опущенные книзу усы придавали его лицу
благообразие и степенность, в то время как колючие, насмешливые глаза были
по-мальчишечьи молоды, отдавали серым блеском и наталкивали на догадку,
что мысли этого человека подчас заняты такими земными делами, какие,
казалось бы, не должны тревожить мужчину его лет, изнуренного каторжным
крестьянским трудом.
— Эй, казак, ты куда скачешь? — с подчеркнутым удивлением спросил
Платон Гордеевич у сынишки, снимая висевшее на суку груши ведро, чтобы
напоить Карька.
— Никуды я не скачу, — обиженно хлюпнул носом Павлик. — Я боюсь...
Гремя ведром, Платон Гордеевич вышел за ворота, к колодцу, и, набирая
воду, уже оттуда пробасил:
— Чего же ты, дурачок, боишься? Ты ж у меня храбрый.
— Черта боюсь.
— Черта? — удивился Платон Гордеевич, ставя перед лошадью ведро с
водой. — Это, брат, плохо, если уж и ты стал черта пужаться. А я думал,
что одна тетка Оляна не терпит чертей... Ну тогда давай закурим, —
предложил он, доставая кисет.
— Я уже бросил, — солидно ответил Павлик; ему нравилось отвечать на
шутки отца шутками.
— Бросил? Уже? — Глаза Платона Гордеевича полыхнули смехом и
довольством от находчивости сынишки. — А горилку небось еще хлещешь?
— Тату, вы никуда больше не пойдете? Я боюсь, — снова заныл Павлик,
прислушиваясь, как внутри пившего воду Карька что-то уркает.
— Эт, какой ты! — уклонился от ответа Платон Гордеевич. — Что ж мне с
тобой делать?..
Он взял Павлика под мышки, снял с Карька и посадил в сено на воз.
— Придется нам с тобой, Павлушка, жениться... Хочешь жениться?
— Не знаю. — Павлик весь превратился во внимание.
— Ну, не знаешь. Что же, я за тебя такие сурьезные вопросы решать
должон? Ты на ком бы хотел жениться? На вдовице или на дивчине?
— На дивчине, — шмыгнул носом Павлик.
— Правильно толкуешь, — удовлетворенно отметил Платон Гордеевич. —
Стало быть, я женюсь на вдове какой-нибудь, а тебя женю... На ком бы тебя
женить?.. На Вере Евграфовой!
— Не-е, она меня бить будет! — зябко передернув худыми плечиками,
заерзал в сене Павлик. — Я вчера камнем в ее хате окно выбил.
— Э-эх, дурья голова! Кто же в стекла камни швыряет? Тогда пошлем
сватов... к кому бы послать?
Разговор продолжили в хате, при зажженной керосиновой лампе. Хлебали
из глиняной миски кислое молоко, закусывая черствым ржаным хлебом.
— Ну, а как ты, Павло Платонович, смотришь на Варьку?
— У-у... — отрицательно замотал головой Павлик; полный рот хлеба и
кисляка не позволял ему быть многословным.
— Не по нраву?
— У-гу. — Павлик будто услышал визгливый голос Варьки, каким она
скликает кур, и недовольно поморщил нос.
— Привередливый ты парубок, — покачал головой Платон Гордеевич. —
Весь в меня. И я, брат, не могу присмотреть в своем селе подходящей
женщины. Языкастые все, брехливые... Борща толком не сварят. Придется
мотнуться по соседним селам... И ты по-времени, приглядись к девчатам,
может, и понравится какая. Добре?
— Добре.
— Ну, быть посему! Первым женюсь я... Ведь пока ты будешь
холостяковать, мать тебе нужна, верно?
Павлик, перестав жевать, поднял на отца глаза.
— Трудно ж нам без мамы... Хочешь, чтобы у тебя была мама?
Павлик не успел ответить. Донесся чей-то настойчивый стук в ворота,
послышался мужской голос:
— Платон! Пора на собрание!
— Иду, — высунув голову в окно, ответил Платон Гордеевич. — А
задержусь малость, так и без меня смелется.
Павлик, положив на стол круглую деревянную ложку и отодвинув хлеб,
испуганно смотрел на отца. Тот, захлопнув окно, за которым сумерки
казались вязкими и черными как деготь, покосился на Павлика, вздохнул. Сел
на топчан, потянулся ложкой к кисляку, но тут же приставил ее к краю
миски.
— Ты знаешь, что такое ТСОЗ?* — неожиданно спросил у сынишки Платон
Гордеевич.
_______________
* Т С О З — товарищество по совместной обработке земли.
— Не-е, — замотал головой Павлик, густо засопев.
— И я толком не ведаю. Знаю только, что на полях все межи полетят к
едреной бабушке. Коней, кажется, придется держать на одном базу. — Платон
Гордеевич помолчал, раздумчиво уставив в темный угол глаза, сделавшиеся
вдруг недобрыми. Потом вздохнул и продолжил: — А скотина — она тоже с
понятием. Скажем, наш Карько: продал я его в чужие руки и спать по ночам
не мог. Он же, сердешный, томился по мне, скучал по моему голосу, даже по
кнуту моему... Как же я его опять уведу со двора?.. Так что, Павлушка,
надо тебе все-таки остаться одному. Пойду я на собрание...
Платон Гордеевич заметил одичалые, налитые слезой глаза сынишки,
виновато крякнул, туго сдвинул выцветшие густые брови и с притворной
бодрецой зарокотал:
— О-о... Павлик! Ты ж собрался жениться — и плачешь.
— Я боюсь... — Светлые горошины слез пробороздили на немытом лице
мальчишки влажные следы. — Я с вами пойду, тату-у...
— Павлик... Ну... Ты же храбрый, ничего не боишься.
— Боюсь! — уже откровенно заревел Павлик, уловив в голосе отца
неуверенность.
— Вот какой ты! — Платон Гордеевич в досаде сморщил лицо, растерянно
потирая узловатыми пальцами лоб. Вдруг что-то вспомнил, и глаза его
оживились, блеснули смешком. — Ну что ж, придется вооружить тебя
винтовкой. Всамделишной!
Павлик стал плакать с паузами, расчетливо приглушая голос, чтоб
расслышать слова отца, и кося при этом на него загоревшийся любопытством
глаз.
— Да не плачь же ты! Никакой черт-дьявол не подступится к тебе, ежели
ты с оружием боевым. Вот погоди.
По-бычьи изогнув жилистую, темную шею, Платон Гордеевич дробными
шажками выбежал из комнаты в сени, загремел там лестницей. Павлик вскоре
услышал, как заскрипели потолочные балки у него над головой, и подивился
храбрости отца, не побоявшегося ночью лезть на чердак. Жадное любопытство
окончательно завладело мальчиком, и он умолк, старательно вытирая шершавым
рукавом слезы.
Отец возвратился в комнату с ружьем в руках. Самым
...Закладка в соц.сетях
