Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ясняющего всю переливчатую жизнь человечества --
классовой борьбою и ею одною.
Вот как это обосновывается. Профессиональные преступники никак не могут
быть приравнены к элементам капиталистическим (то есть, инженерам,
студентам, агрономам и монашкам); вторые устойчиво-враждебны диктатуре
пролетариата, первые — лишь (!) политически неустойчивы. (Профессиональный
убийца [лишь] политически неустойчив!) Люмпен — не собственник, и поэтому
не может он сойтись с классово-враждебными элементами, а охотнее сойдётся с
пролетариатом (ждите!). Поэтому-то по официальной терминологии ГУЛага и
названы они [социально-близкими]. (С кем породнишься...) Поэтому инструкции
повторяли и повторяли: [оказывать доверие] уголовникам-рецидивистам! Поэтому
через КВЧ положено было настоятельно разъяснять уркачам единство их
классовых интересов со всеми трудящимися, воспитывать в них
"презрительно-враждебное отношение к кулакам и контрреволюционерам"
(помните, у Авербаха: это он подучил тебя украсть! ты сам бы не украл!) и
"[делать ставку] на эти настроения"! (помните: разжигать классовую борьбу в
лагерях?)
[Завязавший] *(5) вор Г. Минаев в письме ко мне в "Литературной газете"
*(6): "Я даже гордился, что хоть и вор, но не изменник и предатель. При
каждом удобном случае нам, ворам, старались дать понять, что мы для Родины
всё-таки еще не потерянные, хоть и блудные, но всё-таки сыновья. А вот
"фашистам" нет места на земле."
И еще так рассуждалось в теории: надо изучать и использовать [лучшие
свойства] блатных. Они любят романтику? — так "окружить приказы лагерного
начальства ореолом романтики". Они стремятся к героизму? — дать им героизм
работы! (если возьмут...) Они азартны? — дать им азарт соревнования!
(Знающим и лагерь и блатных просто трудно поверить, что это всё писали не
слабоумные.) Они самолюбивы? они любят быть заметными? — удовлетворить же
их самолюбие похвалами, отличиями! выдвигать их на руководящую работу! — а
особенно [паханов], чтобы использовать для лагеря их уже сложившийся
[авторитет] среди блатных (так и написано в монографии Авербаха: авторитет
паханов!)
Когда же стройная эта теория опускалась на лагерную землю, выходило вот
что: самым заядлым матёрым блатнякам передавалась безотчетная власть на
островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах — власть над населением
своей страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой
они не имели никогда в истории, никогда ни в одном государстве, о которой на
воле они и помыслить не могли — и теперь отдавали им всех прочих людей как
рабов. Какой же бандит откажется от такой власти? [центровые воры!] верховые
уркачи полностью владели лагучастками, они жили в отдельных "кабинках" или
палатках со своими временными женами. (Или по произволу перебирая гладких
баб из числа всех своих подданных, интеллигентные женщины из Пятьдесят
Восьмой и молоденькие студентки разнообразили их меню. Чавдаров был
свидетелем в НорильЛаге как шпаниха предлагала своему блатному муженьку:
"Колхозничкой шестнадцатилетней хочешь угощу?" То была крестьянская девочка,
попавшая на Север на 10 лет за один килограмм зерна. Девочка вздумала
упираться, шпаниха сломила её быстро: "Зарежу! Я — что, хуже тебя? Я ж под
него ложусь!") У них были [шестёрки] — лакеи из работяг, выносившие за ними
горшки. Им отдельно готовили из того немногого мяса и доброго жира, который
отпускался на общий котёл. Уркачи рангом поменьше выполняли [руководящую
работу] нарядчиков, помпобытов, комендантов, утром они становились по двое с
дрынами у выхода из двухместной палатки и командовали: "Вы'-ходи без
последнего!" Шпана помельче использовалась для битья отказчиков — то есть
тех, кто не имел сил тащиться на работу. (Начальник полуострова Таймыр
подъезжал к разводу на легковой и любовался, как урки бьют Пятьдесят
Восьмую.) Наконец, урки, умевшие [чирикать], мыли шею и назначались
[воспитателями]. Они речи произносили, поучали Пятьдесят Восьмую, как жить,
сами жили на ворованном и получали досрочки. На Беломорканале такая морда --
социально-близкий воспитатель, ничего не понимая в строительном деле, мог
отменять строительные распоряжения социально-чуждого а.
И это была не только теория, перешедшая в практику, но и гармония
повседневности. Так было лучше для блатных. Так было спокойнее для
начальства: не натруживать рук (о битьё) и глотки, не вникать в подробности
и даже в зону не являться. И для самого угнетения так было гораздо лучше:
блатные осуществляли его более нагло, более зверски и совершенно не боясь
никакой ответственности перед законом.
Но и там, где воров не ставили властью, им всё по той же классовой теории
поблажали довольно. Если блатари выходили за зону — это была наибольшая
жертва, о которой можно было их просить. На производстве они могли сколько
угодно лежать, курить, рассказывать свои блатные сказки (о победах, о
побегах, о геройстве) и греться летом на солнышке, а зимою у костра. Их
костров конвой никогда не трогал, костры Пятьдесят Восьмой разбрасывал и
затаптывал. А [кубики] (леса, земли, угля) потом приписывались им от
Пятьдесят же Восьмой. *(7) И еще даже возят блатных на слёты ударников и
вообще слёты рецидивистов (ДмитЛаг, Беломорканал).
picture: Береговая
Вот одна блатнячка — Береговая, попавшая в славные летописи Волгоканала.
Она была бичом в каждом домзаке, куда её сажали, хулиганила в каждом
отделении милиции. Если когда по капризу и работала, то всё сделанное
уничтожала. С ожерельем судимостей её прислали в июле 1933 года в ДмитЛаг.
Дальше идет глава легенд: она пошла в [Индию] и с удивлением (только вот это
удивление и достоверно) не услышала там мата и не увидела картежной игры. Ей
будто бы объяснили, что блатные тут увлекаются трудом. И она [сразу же]
пошла на земляные работы и даже стала "хорошо" работать (читай: записывали
ей чужие кубики, посмотрите на это лицо!) Дальше идёт глава истины: в
октябре (когда стало холодно) пошла к врачу и без болезни попросила (с ножом
в рукаве?) несколько дней отгулять. Врач охотно (! у него ж всегда много
мест) согласился. А нарядчицей была старая подружка Береговой — Полякова, и
уже от себя добавила ей две недели пофилонить, ставя ей ложные выходы (то
есть, кубики на неё вычитывались опять-таки с работяг). И вот тут-то,
заглядевшись на завидную жизнь нарядчицы, Береговая тоже захотела
[ссучиться]. В тот день, когда Полякова разбудила её идти на развод,
Береговая заявила, что не пойдёт копать землю, пока не разоблачит махинации
Поляковой с выходами, выработкой и пайками (чувство благодарности её не
очень тяготило). Добилась вызова к оперу (блатные не боятся оперов, второй
срок им не грозит, а попробовала бы вот так не выйти каэрка!) — и сразу
стала бригадиром отстающей мужской бригады (видимо взялась зубы дробить этим
доходягам), потом — нарядчицей вместо Поляковой, потом — воспитательницей
женского барака (! эта матерщинница, картёжница и воровка!), затем и --
начальником строительного отряда (то есть распоряжалась уже и инженерами!) И
на всех красных досках ДмитЛага красовалась эта зубастая [сука] (см. фото) в
кожанке и с полевой сумкой (сдрюченных с кого-нибудь). Её руки умеют бить
мужчин, глаза у неё ведьмины. Её-то и прославляет Авербах!
Так легки пути блатных в лагере: один шумок, одно предательство, дальше
бей и топчи!
Мне возразят, что только [суки] идут занимать должности, а "честные воры"
хранят воровской закон. А я сколько не смотрел на тех и других, не замечал,
чтобы одно отребье было благороднее другого. Воры выламывали у эстонцев
золотые зубы кочергой. Воры (в КрасЛаге, 1941 год) топили литовцев в уборной
за отказ отдать им посылку. Воры грабили осужденных на смерть. Воры шутя
убивают первого попавшегося однокамерника, чтобы только затеять новое
следствие и суд, пересидеть зиму в тепле или уйти из тяжелого лагеря, куда
уже попали. Что ж говорить о такой мелочи, как раздеть-разуть кого-то на
морозе? Что говорить об отнятых пайках?
Нет уж, ни от каменя плода, ни от вора добра.
Теоретики ГУЛага возмущались: кулаки (в лагере) даже не считают воров
настоящими людьми (и тем, мол, выдают свою звериную сущность).
А как же принять их за людей, если они сердце твоё вынимают и сосут? Вся
их "романтическая вольница" есть вольница вурдалаков. *(8)
Но довольно! Скажем и слово в защиту блатных. У них-то есть "своеобразный
кодекс" и своеобразное понятие о чести. Но не в том, что они патриоты, как
хотелось бы нашим администраторам и литераторам, а в том, что они совершенно
последовательные материалисты и последовательные пираты. И хотя за ними так
ухаживала диктатура пролетариата — не уважали они её ни минуты.
Это племя, пришедшее на землю — ЖИТЬ! А так как времени на тюрьму у них
приходится почти столько же, сколько и на волю, то они и в тюрьме хотят
срывать цветы жизни, и какое им дело — для чего эта тюрьма задумана и как
страдают другие тут рядом. Они — непокорны, и вот пользуются плодами этой
непокорности — и почему им заботиться о тех, кто гнет голову и умирает
рабом? Им нужно есть — и они отнимают всё, что видят съедобное и вкусное.
Им нужно пить — и они за водку продают конвою вещи отобранные у соседей. Им
нужно мягко спать — и при их мужественном виде считается у них вполне
почётным возить с собой подушку и ватное одеяло или перину (тем более, что
там хорошо прячется нож). Они любят лучи благодатного солнца, и если не
могут выехать на черноморский курорт, то загорают на крышах строительств, на
каменных карьерах, у входов в шахту (под землю пусть спускаются кто дурней).
У них великолепно откормленные мускулы, собирающиеся в шары. Бронзовую кожу
свою они отдают под татуировку, и так постоянно удовлетворена их
художественная, эротическая и даже нравственная потребность: на грудях, на
животах, на спинах друг у друга они разглядывают могучих орлов, присевших на
скалу или летящих в небе; [балдоху] (солнце) с лучами во все стороны; женщин
и мужчин в слиянии; и отдельные органы их наслаждений; и вдруг около сердца
— Ленина или Сталина, или даже обоих (но это стоит ровно столько, сколько и
крестик на шее у блатного). Иногда посмеются забавному кочегару,
закидывающему уголь в самую задницу или обезьяне, предавшейся онанизму. И
прочтут друг на друге хотя и знакомые, но дорогие в своём повторении
надписи: "Всех дешевок в рот...!" (Звучит победно, как "Я — царь
Ассаргодон!") Или на животе у блатной девчонки: "Умру за горячую...!" И даже
скромную некрупную мораль на руке, всадившей уже десяток ножей под ребра:
"Помни слова матери!" Или: "Я помню ласки, я помню мать." (У блатных --
культ матери, но формальный, без выполнения её заветов.)
Для укрупнения чувств в их скоробегущей жизни они любят наркотики.
Доступней всех наркотиков — анаша' (из конопли), она же [плантчик],
заворачиваемая в закурку. С благодарностью они об этом и поют:
Ах, плантчик, ты плантчик, ты божия травка,
Отрада для всех ширмачей *(9)
Да, не признают они на земле института собственности и этим действительно
чужды буржуа и тем коммунистам, которые имеют дачи и автомобили. Всё, что
они встречают на жизненном пути, они берут как своё (если это не слишком
опасно). Даже когда у них всего вдоволь, они тянутся взять чужое, потому что
приедчив вору некраденный кусок. Отобранное из одежки они носят, пока не
надоест, пока внове, а вскоре проигрывают в карты. Карточная игра ночами
напролёт приносит им самые сильные ощущения, и тут они далеко превзошли
русских дворян прошлых веков. Они могут играть на [глаз] (и у проигравшего
тут же вырывают глаз), играть [под себя], то есть проигрывать себя для
неестественного употребления. Проигравшись, объявляют на барже или в бараке
[шмон], еще находят что-нибудь у фраеров, и игра продолжается.
Затем блатные не любят трудиться, но почему они должны любить труд, если
кормятся, поются и одеваются без него? Конечно, это мешает им сблизиться с
рабочим классом (но так ли уж любит трудиться и рабочий класс? не из-за
горьких ли денег он напрягается, не имея других путей заработать?) Блатные
не только не могут "увлечься азартом труда", но труд им отвратителен и они
умеют это театрально выразить. Например, попав на сельхозкомандировку и
вынужденные выйти за зону сгребать вику с овсом на сено, они не просто сядут
отдыхать, но соберут все грабли и вилы в кучу, подожгут и у этого костра
греются. (Социально-чуждый десятник! — принимай решение...)
Тщетно пытались заставить их воевать за Родину, у них родина — вся
земля. Мобилизованные урки ехали в воинских эшелонах и напевали,
раскачиваясь: "Наше дело правое! — Наше дело левое! — Почему все драпают?
— ды да почему?" Потом воровали что-нибудь, арестовывались и родным этапом
возвращались в тыловую тюрьму. Даже когда уцелевшие троцкисты подавали
заявления из лагерей на фронт, урки не подавали. Но когда действующая армия
стала переваливать в Европу и запахло трофеями, — они надели обмундирование
и поехали грабить вослед за армией (они называли это шутя "Пятый Украинский
Фронт" ).
Но! — и в этом они гораздо принципиальнее Пятьдесят Восьмой! — никакой
Женька Жоголь или Васька Кишкеня с завернутыми голенищами, однощекою
гримасою уважительно выговаривающий священное слово "вор" — никогда не
поможет [укреплять тюрьму]: врывать столбы, натягивать колючку, вскапывать
предзонник, ремонтировать вахту, чинить освещение зоны. В этом — честь
блатаря. Тюрьма создана против его свободы — и он не может работать на
тюрьму! (Впрочем, он не рискует за этот отказ получить 58-ю, а бедному врагу
народа сразу бы припаяли контрреволюционный саботаж. По безнаказанности
блатные и смелы, а кого медведь драл, тот и пня боится.)
Увидеть блатаря с газетой — совершенно невозможно, блатными твёрдо
установлено, что политика — щебет, не относящийся к подлинной жизни. Книг
блатные тоже не читают, очень редко. Но они любят литературу устную, и тот
рассказчик, который после отбоя им бесконечно [тискает ро'маны], всегда
будет сыт от их добычи и в почёте, как все сказочники и певцы у примитивных
народов. Ро'маны эти — фантастическое и довольно однообразное смешение
дешевой бульварщины из великосветской (обязательно великосветской!) жизни,
где мелькают титулы виконтов, графов, маркизов, с собственными блатными
легендами, самовозвеличением, блатным жаргоном и блатными представлениями о
роскошной жизни, которой герой всегда в конце добивается: графиня ложится в
его "койку", курит он только "Казбек", имеет "луковицу" (часы), а его
"прохоря'" (ботинки) начищены до блеска.
Николай Погодин получал командировку на Беломорканал и, вероятно, проел
там немало казны, — а ничего в блатных не разглядел, ничего не понял, обо
всём солгал. Так как в нашей литературе 40 лет ничего о лагерях не было,
кроме его пьесы (и фильма потом), то приходится тут на неё отозваться.
Убогость инженеров-каэров, смотрящих в рот своим воспитателям и так
учащихся жить, даже не требует отзыва. Но — о его [аристократах], о
блатных. Погодин умудрился не заметить в них даже той простой черты, что они
[отнимают по праву сильного], а не тайно воруют из кармана. Он их всех
поголовно изобразил мелкими карманными ворами и до надоедания, больше дюжины
раз, обыгрывает это в пьесе и даже у него урки воруют друг у друга
(совершенный вздор! — воруют только у фраеров, и всё сдается пахану). Так
же не понял Погодин (или не захотел понять) подлинных стимулов лагерной
работы — голода, битья, бригадной круговой поруки. Даже не разобрался он,
кто в лагере "товарищ", а кто "гражданин". Ухватился же за одно: за
"социальную близость" блатных (это подсказали ему в Управлении канала в
Медвежке, а то еще раньше в Москве Горький) — и бросился он показывать
[перековку] блатных. И получился пасквиль на блатных, от которого даже мне
хочется их защитить.
Они гораздо умней, чем их изображает Погодин (и Шейнин), и на дешевую
[перековку] их не купишь, просто потому, что мировоззрение их ближе к жизни,
чем у тюремщиков, цельнее и не содержит никаких элементов идеализма! — а
все заклинания, чтоб голодные люди трудились и умирали в труде — есть
чистый идеализм. И если в разговоре с гражданином начальником или
корреспондентом из Москвы или на дурацком митинге у них слеза на глазах и
голос дрожит — то это рассчитанная актёрская игра, чтобы получить льготу
или скидку срока — а внутри урка смеется в этот момент! Урки прекрасно
понимают забавную шутку (а приехавшие столичные писатели — не понимают). --
Это невозможно, чтобы [сука] Митя вошел безоружный и без надзирателя в
камеру РУРа, — а местный пахан Костя уполз бы от него под нары! Костя
конечно приготовил нож, а если его нет — то бросится Митю душить, и один из
них будет мёртв. Вот тут наоборот — не шутка, а Погодин лепит пошлую шутку.
— Ужасающая фальшь с "перевоспитанием" Сони (почему? что заставило её взять
тачку?) — и через неё Кости?! — и переход двух воров в стрелки? (это
бытовики могут сделать, но не блатные!). И невозможное для трезвых циничных
урок соревнование между бригадами (разве только для смеха над вольняшками).
И самая раздирающе-фальшивая нота: блатные просят дать им правила создания
коммуны!
Нельзя оглупить и оболгать блатных больше! Блатные просят правил! Блатные
прекрасно знают свои правила — от первого воровства и до последнего удара
ножом в шею. И когда можно бить лежачего. И когда нападать пятерым на
одного. И когда на спящего. И для коммуны [своей] — у них есть правила еще
пораньше "Коммунистического манифеста"!
Их коммуна, а точней — их мир, есть отдельный мир в нашем мире, и
суровые законы, которые столетиями там существуют для крепости того мира,
никак не зависят от нашего "фраерского" законодательства и даже от съездов
Партии. У них свои законы старшинства, по которым их паханы не избираются
вовсе, но входя в камеру или в зону, уже несут на себе державную корону и
сразу признаны за главного. Эти паханы бывают и с сильным интеллектом,
всегда же с ясным пониманием блатняцкого мировоззрения и с довольным
количеством убийств и грабежей за спиной. У блатных свои суды ("прави'лки"),
основанные на кодексе воровской "чести" и традиции. Приговоры судов
беспощадны и проводятся неотклонимо, даже если осужденный недоступен и
совсем в другой зоне. (Виды казни необычны: могут по очереди все прыгать с
верхних нар на лежащего на полу и так разбить ему грудную клетку.)
И что значит само их слово "фраерский"? [фраерский] значит --
общечеловеческий, такой, как у всех нормальных людей. Именно этот
общечеловеческий мир, [наш] мир, с его моралью, привычками жизни и взаимным
обращением, наиболее ненавистен блатным, наиболее высмеивается ими, наиболее
противопоставляется своему антисоциальному антиобщественному [кублу].
Нет, не "перевоспитание" стало ломать хребет блатному миру
("перевоспитание" только помогало им поскорей вернуться к новым грабежам), а
когда в 50-х годах, махнув рукой на классовую теорию и социальную близость,
Сталин велел совать блатных в изоляторы, в одиночные отсадочные камеры и
даже строить для них новые тюрьмы ([крытки] — назвали их воры).
В этих крытках или закрытках воры быстро никли, хирели и доходили. Потому
что паразит не может жить в одиночестве. Он должен жить [на ком-нибудь],
обвиваясь.
1. В последовательной борьбе против отдельности человека сперва отняли у
него одного друга — лошадь, взамен обещая трактор. (Как будто лошадь — это
только тяга плуга, не живой твой друг в беде и в радости, не член твоей
семьи, не часть твоей души!) Вскоре же и неотступно стали преследовать
второго друга — собаку. Их брали на учёт, свозили на живодёрню, а чаще
особыми командами от местных советов застреливали каждую встречную. И на то
были не санитарные и не скупостные экономические соображения, основание
глубже: ведь собака не слушает радио, не читает газет, это как бы не
контролируемый государственный гражданин, и физически сильный, но сила идёт
не для государства, а для защиты хозяина как [[личности]], независимо от
того, какое состоится о нём постановление в местном совете и с каким ордером
к нему придут ночью. В Болгарии в 1960 году было не шутя предложено
гражданам [[вместо]] собак выкармливать... свиней! Свинья не имеет
принципов, она растит своё мясо для каждого, у кого есть нож.
Впрочем гонение против собак никогда не распространялось на
государственно-полезных оперативных и охранных овчарок.
2. Как прокурор Голушко, "Известия" 27.2.64.
3. "Известия" 11.12.59 и апреля 60 г.
4. "Известия" 30.1.60.
5. [[Завязать]] (воровское) — с согласия воровского мира порвать с ним,
уйти во фраерскую жизнь.
6. 29.11.62.
7. Привычку жить за счёт чужого [[кубажа]] вор сохраняет и после
освобождения, хотя на первый взгляд это и противоречит его врастанию в
социализм. В 1951 году на Ой-Мяконе (Усть-Нера) освободился вор Крохалёв и
поступил забойщиком на ту же шахту. Он и молотка в руки не брал, горный же
мастер начислял ему рекордную выработку за счёт заключённых. Крохалёв
получал в месяц 8-9 тысяч, на тысячу приносил заключённым [[пожрать]], те
были и этому очень рады и молчали. Бригадир заключённый Милючихин попробовал
в 1953 году этот порядок сломать. Вольные воры его порезали, его же обвинили
в грабеже, он был судим и обновил свои 20 лет.
Это примечание да не будет понято в поправку марксистского положения, что
люмпен — не собственник. Конечно, не собственник! На свои 8 тысяч Крохалёв
же не строил особняка: он их проигрывал в карты, пропивал и тратил на баб.
8. Люди образованного круга, но кто сам не встречался с блатными на узкой
тропке, возражают против такой беспощадной оценки воровского мира: не тайная
ли любовь к собственности движет теми, кого воры так раздражают? Я настаиваю
на своём выражении: вурдалаки, сосущие твоё сердце. Они оскверняют всё
кряду, что для нас — естественный круг человечности. — Но неужели это так
безнадежно? Ведь не прирожденные же это свойства воров! А где — добрые
стороны их души? — Не знаю. Вероятно, убиты, угнетены воровским
[[законом]], по которому мы, все остальные — не люди. Мы уже писали выше о
пороге злодейства. Очевидно, пропитавшись воровским законом, блатной
необратимо переходит некий нравственный порог. Еще возражают: да ведь вы
видели только ворячью мелкоту. Главные-то подлинные воры, головка воровского
мира, все расстреляны в 37 году. Действительно, воров 20-х годов я не видел.
Но не хватает у меня воображения представить их нравственными личностями.
9. Ширмач — карманщик.
Глава 17. Малолетки
Много оскалов у Архипелага, много харь. Ни с какой стороны, подъезжая к
нему, не залюбуешься. Но может быть мерзее всего он с той пасти, с которой
заглатывает [малолеток].
Малолетки — это совсем не те беспризорники в серых лохмотьях, снующие,
ворующие и греющиеся у котлов, без которых представить себе нельзя городскую
жизнь 20-х годов. В колонии несовершеннолетних преступников (при Наркомпросе
такая была уже в 1920 году; интересно бы узнать, как с несовершеннолетними
преступниками обстояло до революции), в труддома для несовершеннолетних
(существовали с 1921 по 1930, имели решетки, запоры и надзор, так что в
истрепанной буржуазной терминологии их можно было бы назвать и тюрьмами), а
еще в "трудкоммуны ОГПУ" с 1924 года — беспризорников брали с улиц, не от
семей. Их осиротила гражданская война, голод её, неустройство, расстрелы
родителей, гибель их на фронтах, и тогда юстиция действительно пыталась
вернуть этих детей в общую жизнь, оторвав от воровского уличного обучения. В
трудкоммунах начато было обучение фабрично-заводское, по условиям тех
безработных лет это было льготное устройство, и многие парни учились охотно.
С 1930 года в системе Наркомюста были созданы школы ФЗУ особого типа — для
несовершеннолетних, отбывающих срок. Юные преступники должны были работать
от 4 до 6 часов в день, получать за это зарплату по всесоюзному КЗОТу, а
остальное время дня учиться и веселиться. Может быть на этом пути дело бы и
наладилось.
А откуда взялись юные преступники? От статьи 12 Уголовного Кодекса 1926
года, разрешавшей за кражу, насилие, увечья и убийства судить детей с
ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЕГО возраста (58-я статья при этом тоже подразумевалась), но
судить умеренно, не "на всю катушку", как взрослых. Это уже была первая
лазейка на Архипелаг для будущих малолеток — но еще не ворота.
Не пропустим такой интересной цифры: в 1927 г. заключённых в возрасте от
16 (а уж более молодых и не считают) до 24 лет было 48% от всех заключённых.
*(1) Это так можно понять: что почти [половину] всего Архипелага в 1927 году
составляла молодежь, которую Октябрьская революция застала в возрасте от
[шести] до [четырнадцати] лет. Эти-то мальчики и девочки через десять лет
победившей революции оказались в тюрьме, да еще составив половину её
населения! Это плохо согласуется с борьбой пр
...Поділитися у соцмережах
