Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ые бараков — тоже придурки, но низшего класса. Им
приходится работать руками и иногда немало. Все они, впрочем, сыты.
Истые зонные придурки это: повара, хлеборезы, кладовщики, врачи,
фельдшеры, парикмахеры, воспитатели КВЧ, заведующий баней, заведующий
пекарней, заведующие каптерками, заведующий посылочной, старшие бараков,
коменданты, нарядчики, бухгалтеры, писаря штабного барака, инженеры зоны и
хоздвора. Эти все не только сыты, не только ходят в чистом, не только
избавлены от подъема тяжестей и ломоты в спине, но имеют большую власть над
тем, что нужно человеку, и, значит, власть над людьми. Иногда они борются
группа против группы, ведут интриги, свергают друг друга и возносят,
ссорятся из-за "баб", но чаще живут в совместной круговой обороне против
черни, ублаготворенною верхушкой, которой нечего делить, ибо всё единожды
разделено, и каждый на кругах своих. И тем сильней в лагере эта клика зонных
придурков, чем больше полагается на нее начальник, сам устраняясь от забот.
Все судьбы прибывающих и отправляемых на этап, все судьбы простых работяг
решаются этими придурками.
По обычной кастовой ограниченности человеческого рода, придуркам очень
скоро становится неудобным спать с простыми работягами в одном бараке, на
общей вагонке, и вообще даже на вагонке, а не на кровати, есть за одним
столом, раздеваться в одной бане, надевать то белье, в котором потел и
которое изорвал работяга. И вот придурки уединяются в небольших комнатах по
2-4-8 человек, там едят нечто избранное, добавляют нечто незаконное, там
обсуждают все лагерные назначения и дела, судьбы людей и бригад, не рискуя
нарваться на оскорбление от работяги или бригадира. Они отдельно проводят
досуг (у них есть досуг), им по отдельному кругу меняют белье
("индивидуальное"). По тому же кастовому неразумию они стараются и в одежде
отличиться от лагерной массы, но возможности эти малы. Если в данном лагере
преобладают черные телогрейки или куртки — они стараются получить из
каптерки синие, если же преобладают синие — то надевают черные. Еще --
расклешивают в портняжной вставленными треугольниками узкие лагерные брюки.
Придурки производственные — это, собственно, инженеры, техники, прорабы,
десятники, мастера цехов, плановики, нормировщики, и еще бухгалтеры,
секретарши, машинистки. От зонных придурков они отличаются тем, что строятся
на развод, идут в конвоируемой колонне (иногда, впрочем, бесконвойны). Но
положение их на производстве — льготное, не требует от них физических
испытаний, не изнуряет их. Напротив, от них от многих зависит труд, питание,
жизнь работяг. Хоть и менее связанные с жилой зоной, они стараются и там
отстоять свое положение и получить значительную часть тех же льгот, что и
придурки зонные, хотя сравняться с ними им не удается никогда.
Нет точных границ и здесь. Сюда входят и конструкторы, технологи,
геодезисты, мотористы, дежурные по механизмам. Это уже — не "командиры
производства", они не разделяют губительной власти, и на них не лежит
ответственность за гибель людей (в той мере, в какой эту гибель не вызывает
избранная или обслуживаемая ими технология производства). Это просто --
интеллигентные или даже полуобразованные работяги. Как и всякий зэк на
работе, они [темнят], обманывают начальство, стараются растянуть на неделю
то, что можно сделать за полдня. Обычно в лагере они живут почти как
работяги, часто состоят и в рабочих бригадах, лишь в производственной зоне у
них тепло и покойно, и там-то в рабочих кабинетах и кабинках, оставшись без
вольных, они отодвигают казенную работу и толкуют о житье-бытье, о сроках, о
прошлом и будущем, больше же всего — о слухах, что Пятьдесят Восьмую (а они
чаще всего набраны из Пятьдесят Восьмой) скоро будут снимать на [общие].
К этому тоже есть глубокое единственно-научное обоснование: ведь
социально чуждых почти невозможно исправить, так закоренели они в своей
классовой испорченности. Большинство из них может исправить только могила.
Если же какое-то меньшинство всё-таки поддается исправлению — то только
конечно [трудом], и трудом физическим, тяжелым (заменяющим собой машины),
тем трудом, который унизил бы лагерного офицера или надзирателя, но который
тем не менее создал когда-то человека из обезьяны (а в лагере необъяснимо
превращает его в обезьяну вновь). Так вот почему — не из мести совсем, а
только в слабой надежде на исправление Пятьдесят Восьмой, и указано в
гулаговских инструкциях строго (и указание это постоянно возобновляется),
что лица, осужденные по 58-й, не могут занимать никаких привилегированных
постов ни в жилой зоне, ни на производстве. (Занимать посты, связанные с
материальными ценностями, могут только те, кто на воле уже отличился в
хищениях.) И так бы оно и было — неужели ж лагерные начальники любят
Пятьдесят Восьмую! — но знают они: по всем другим статьям вместе нет и
пятой доли таких специалистов, как по 58-й. Врачи и инженеры — почти сплошь
Пятьдесят Восьмая, а и просто-то честных людей и работников лучше Пятьдесят
Восьмой нет и среди вольных. И вот, в скрываемой оппозиции к
Единственно-Научной Теории, работодатели начинают исподволь расставлять
Пятьдесят Восьмую на придурочные места (впрочем, самые злачные всегда
остаются у бытовиков, с кем легче и начальству столковаться, а слишком
большая честность даже мешала бы). Они расставляют их, но при каждом
обновлении инструкции (а инструкции всё обновляются), перед приездом каждой
проверочной комиссии (а они всё приезжают) — Пятьдесят Восьмую без
колебания и без сожаления, одним взмахом белой руки начальника гонят на
[общие]. Месяцами кропотливо-состроенное промежуточное благополучие
разлетается вдребезги в один день. Но не так сам этот выгон губителен, как
истачивают, измождают придурочных политических — вечные слухи о его
приближении. Слухи эти отравл
существование придурка. Только бытовики могут наслаждаться придурочьим
положением безмятежно. (Впрочем, минует комиссия, а работа потихоньку
разваливается, и инженеров опять полегоньку вытаскивают на придурочьи места,
чтобы погнать при следующей комиссии.)
А еще есть не просто Пятьдесят Восьмая, но клеймленая на тюремном деле
отдельным проклятием из Москвы: "использовать только на общих работах!"
Многие колымчане в 1938-м имели такое клеймо. Устроиться прачкой или
сушильщиком валенок была для них мечта недосягаемая.
Ка'к это написано в "Коммунистическом манифесте"? — "Буржуазия лишила
священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались
почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом" (довольно
похоже!). "Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в
своих платных наемных работников". *(1) Да ведь хоть — платных! да ведь
хоть оставила "по специальности" работать! А если на [общие?] на лесоповал?
и [бесплатно!] и бесхлебно!.. Правда, врачей снимали на общие редко: они
лечили ведь и семьи начальников. А уж "юристов, священников, поэтов и людей
науки" сгнаивали только на общих, в придурках им делать было нечего.
Особое положение в лагере занимают [бригадиры]. Они по-лагерному не
считаются придурками, но и работягами их не назовешь. И поэтому тоже
относятся к ним рассуждения этой главы.
Как в бою, в лагерной жизни бывает некогда рассуждать: подворачивается
должность придурка — и её хватаешь.
Но прошли годы и десятилетия, мы выжили, наши сотоварищи погибли.
Изумленным вольняшкам и равнодушным наследникам мы начинаем понемногу
приоткрывать наш тамошний мир, почти не имеющий в себе ничего человеческого,
— и при свете человеческой совести должны его оценить.
И один из главных моральных вопросов здесь — о придурках.
Выбирая героя лагерной повести, я взял работягу, не мог взять никого
другого, ибо только ему видны истинные соотношения лагеря (как только солдат
пехоты может взвесить всю гирю войны, — но почему-то мемуары пишет не он).
Этот выбор героя и некоторые резкие высказывания в повести озадачили и
оскорбили иных бывших придурков, — а выжили, как я уже сказал, на 9/10
именно придурки. Тут появились и "Записки придурка" Дьякова ("Записки о
пережитом"), самодовольно утверждавшие изворотливость по самоустраиванию,
хитрость выжить во что бы то ни стало. (Именно такая книга и должна была
появиться еще раньше моей.)
В те короткие месяцы, когда казалось возможным [порассуждать], вспыхнула
некоторая дискуссия о придурках, некоторая общая постановка вопроса о
моральности положения придурка в лагере. Но никакой информации у нас не дают
просветиться насквозь, никакой дискуссии — обойти действительно все грани
предмета. Всё это непременно подавляется в самом начале, чтоб ни луч не упал
на нагое тело правды, всё это сваливается в одну бесформенную многолетнюю
груду, и изнывает там десятилетиями, пока к болванкам ржавым из этого хлама
будет потерян и всякий интерес и пути разбора. Так и дискуссию о придурках
притушили в самом начале, и она ушла из журнальных статей в частные письма.
А различение между придурком и работягой в лагере (впрочем не более
резкое, чем та разность, которая существовала в действительности) должно
было быть сделано, и очень хорошо, что сделано при зарождении лагерной темы.
Но в подцензурной статье В. Лакшина *(2) получился некоторый перехлёст в
выражениях о лагерном труде (как бы в прославление этого самого, заменившего
машины и сотворившего нас из обезьяны) и на общее верное направление статьи,
а заодно отчасти и на мою повесть, был встречный всплеск негодования — и
бывших придурков и их никогда не сидевших интеллигентных друзей: так что же,
прославляется рабский труд ("сцена кладки" в "Иване Денисовиче")?! Так что
же — "добывай хлеб свой в поте лица", то есть, то' и делай, что хочет
гулаговское начальство? А мы именно тем и гордимся, что уклонились от труда,
не влачили его.
Отвечая сейчас на эти возражения, вздыхаю, что нескоро их прочтут.
По-моему, неблагородно со стороны интеллигента гордиться, что он, видите
ли, не унизился до рабского физического труда, так как сам сумел пойти на
канцелярскую работу. В этом положении русские интеллигенты прошлого века
разрешали бы себе гордиться [только] тогда, если бы они при этом [освободили
от рабского труда и младшего брата]. Ведь этого выхода — устроиться на
кацелярскую работу — у Ивана Денисовича не было! Как же нам быть с [младшим
братом?] Младшему-то значит брату разрешается влачить рабский труд? (Ну да
отчего же! Ведь в колхозе мы ему давно разрешаем! Мы его сами туда и
устроили!) А если разрешается, так может быть разрешим ему хоть
когда-нибудь, хоть на час-другой, перед съёмом, когда кладка хорошо пошла --
найти в этом труде и интерес? Мы-то ведь и в лагере находим некоторую
приятность в скольжении пера по бумаге, в прокладке рейсфедерной черной
линии по ватману. Как же Ивану Денисовичу выжить десять лет, денно и нощно
только проклиная свой труд? Ведь это он на первом же кронштейне удавиться
должен!
А как быть с такой почти невероятной историей: Павел Чульпенёв, [семь
лет] подряд работавший на лесоповале (да ещё на штрафном лагпункте) — как
бы мог прожить и проработать, если б не нашел в том повале смысла и
интереса? На ногах удержался он так: начальник ОЛПа, заинтересованный в
своих немногих постоянных работниках (ещё удивительный начальник),
во-первых, кормил их баландой "от пуза", во-вторых, никому, кроме
рекордистов, не разрешал работать ночью на кухне. Это была премия! — после
полного дня лесоповала Чульпенёв шел мыть и заливать котлы, топить печи,
чистить картошку — до двух часов ночи, потом наедался и шел поспать три
часа, не снимая бушлата. Один раз, тоже в виде премии, работал месяц в
хлеборезке. Еще месячишко отдохнул саморубом (рекордиста, его никто не
заподозрел). Вот и всё. (Конечно, тут и еще не без объяснений. В звене у них
годок работала возчицей воровка-майданщица, она жила сразу с двумя
придурками: приёмщиком леса и завскладом. Оттого всегда в их звене было
перевыполнение и, главное, их конь Герчик ел овса вволю и крепко тянул — а
то ведь и лошадь получала овса... от выработки звена! Надоело говорить
"бедные люди!", сказать хоть "бедные лошади!") Но всё равно — [семь лет на
лесоповале без перерыва] — это почти миф! Так ка'к семь лет работать, если
не уноравливаться, не смекать, если не вникнуть в интерес самой работы? Уж
только б, говорит Чульпенёв, кормили, а работал бы и работал. Русская
натура... Овладел он приёмом "сплошного повала": первый хлыст валится так,
чтоб опирался, не был в провисе, легко раскряжевывался. И все хлысты потом
кладутся один на один, скрещиваясь — так, чтоб сучья попадали в один-два
костра, без стаскивания. Он умел [затягивать] падающий ствол точно в нужном
наравлении. И когда от литовцев услышал о канадских лесорубах, на спор
ставящих в землю кол и потом падением стволов вгоняющих его в землю, --
загорелся: "А ну, и мы попробуем!" Вышло.
Так вот, оказывается: такова природа человека, что иногда даже горькая
проклятая работа делается им с каким-то непонятным лихим азартом. Поработав
два года и сам руками, я на себе испытал это странное свойство: вдруг
увлечься работой самой по себе, независимо от того, что она рабская и ничего
тебе не обещает. Эти странные минуты испытал я и на каменной кладке (иначе б
не написал), и в литейном деле, и в плотницкой и даже в задоре разбивания
старого чугуна кувалдой. Так Ивану-то Денисовичу можно разрешить не всегда
тяготиться своим неизбежным трудом, не всегда его ненавидеть?
Ну, тут, я думаю, нам уступят. Уступят, но с обязательным условием, чтоб
никаких отсюда не вышло укоризн для придурков, которые и минуты не добывали
хлеба в поте лица.
В поте-то не в поте, но веления гулаговского начальства исполняли
старательно (а то на [общие!]), и изощренно, с применением специальных
знаний! Ведь все значительные придурочьи места суть звенья управления
лагерем и лагерным производством. Это как раз те особо откованные
("квалифицированные") звенья цепи, без которых (откажись поголовно все зэки
от придурочьих мест!) [развалилась бы вся цепь] эксплоатации, вся лагерная
система! Потому что такого количества высоких специалистов, да еще согласных
жить в собачьих условиях годами, [воля] никогда не могла бы поставить.
Так почему ж не отказались? Цепь Кащееву — почему ж не развалили?
Посты придурков — ключевые посты эксплоатации. Нормировщики! — а
намного безгрешней их помощники-счетоводы? Прорабы! А уж так ли чисты
технологи? Какой придурочный пост не связан с угождением высшим и с участием
в общей системе принуждения? Разве непременно работать воспитателем КВЧ или
дневальным [кума], чтобы прямо помогать дьяволу? А если Н. работает
машинисткой — только и всего, машинисткой, но выполнять заказы
административной части лагеря — это ничего не стоит? Подумаем. А размножать
приказы? — отнюдь не к процветанию зэков... А у опера своей машинистки нет.
Вот ему надо печатать обвинительные заключения, обработку доносных
материалов — на тех вольных и зэков, кого посадят завтра. Так ведь он даст
ей — и она печатает и молчит, угрожаемого не предупредит. Да чего там — да
низшему придурку, слесарю хоздвора — не придется выполнять заказ на
наручники? укреплять решетку БУРа? Или останемся среди письменности? --
плановик? Плановик безгрешный не способствует плановой эксплуатации?
Я не понимаю — чем весь этот интеллигентный рабский труд чище и
благороднее рабского физического?
Так не по'том Ивана Денисовича надо возмутиться прежде, а спокойным
поскрипыванием пера в лагерной конторе!
Или вот сам я полсрока проработал на [шарашке], на одном из этих Райских
островов. Мы были там отторгнуты от остального Архипелага, мы не видели его
рабского существования, — но не такие же разве придурки? Разве в широчайшем
смысле, своей научной работой, мы не укрепляли то же министерство ВД и общую
систему подавления? *(3)
Всё, что плохого делается на Архипелаге или на всей земле — не через
самих ли нас и делается? А мы на Ивана Денисовича напали — зачем он кирпичи
кладет. Наших там больше!
В лагере высказывают чаще противоположные обиды и упреки: что придурки
сидят на шее у работяг, объедают их, выживают за их счет. Это особенно
выдвигают против придурков [зонных], и часто не без основания. А кто ж
недовешивает Ивану Денисовичу хлеб? Намочив водой, крадет его сахар? Кто не
дает жирам, мясу и добрым крупам всыпаться в общий котел?
Особенным образом подбираются те зонные придурки, от кого зависит питание
и одежда. Чтоб добыть те посты, нужны пробойность, хитрость, подмазывание:
чтоб удержаться на них, — бессердечие, глухость к совести (и чаще всего еще
быть стукачом). Конечно, всякое обобщение страдает натяжками, и я из
собственной памяти берусь назвать противоположные примеры бескорыстных и
честных зонных придурков — да не очень долго они на тех местах удержались.
О массе же зонных благополучных придурков можно уверенно сказать, что они
сгущают в себе в среднем больше испорченных душ и дурных намерений, чем их
содержится в среднем же туземном населении. Неслучайно именно сюда
назначаются начальством все бывшие свои люди, то есть посаженные гебисты и
эмведешники. Если уж посажен начальник МВД Шахтинского округа, то он не
будет валить леса, а выплывет нарядчиком на комендантском ОЛПе УсольЛага.
Если уж посажен эмведешник Борис Гуганава ("как снял я один раз крест с
церкви, так с тех пор мне в жизни счастья не было") — он будет на станции
Решёты заведующим лагерной кухней. Но к этой группе легко примыкает и совсем
казалось бы другая масть. Русский следователь в Краснодоне, который при
немцах вел дело молодогвардейцев *(4), был почетным уважаемым нарядчиком в
одном из отделений Озерлага. Саша Сидоренко, в прошлом разведчик, попавший
сразу к немцам, а у немцев сразу же ставший работать на них, теперь в
Кенгире был завкаптеркой и очень любил на немцах отыгрываться за свою
судьбу. Усталые от дня работы, едва они после проверки засыпали, он приходил
к ним под пьянцой и поднимал истошным криком: "Немцы! Achtung! Я — ваш бог!
Пойте мне!" (полусонные испуганные немцы, приподнявшись на нарах, начинали
ему петь "Лили Марлен"). — А что за люди должны быть те бухгалтера, которые
отпустили Лощилина *(5) на волю поздней осенью в одной рубашке? Тот сапожник
в Буреполоме, который без зазрения взял у голодного Анса Бернштейна новые
армейские сапоги за пайку хлеба?
Когда они на своем крылечке дружно покуривают, толкуя о лагерных делах,
трудно представить, кто только среди них не сошелся!
Правда, кое-что в свое оправдание (объяснение) могут высказать и они. Вот
И. Ф. Липай пишет страстное письмо:
"Паек заключенного обкрадывали самым нахальным и безжалостным образом
везде, всюду и со всех сторон. Воровство придурков лично для себя... это
мелкое воровство. А те придурки, которые решались на более крупное
воровство, были к этому вынуждены (?). Работники Управления и вольнонаемные
и заключённые, особенно в военное время, [выжимали лапу] с работников
отделений, работники отделений — с работников лагпунктов, а последние — с
каптерок и кухонь за счет пайка зэков. Самые страшные акулы были не
придурки, а вольнонаемные начальники (Курагин, Пойсуй-шапка, Игнатченко из
СевДвинЛага), они не воровали, а "брали" из каптерок и не килограммами, а
мешками и бочками. И опять же не только для себя, они должны были делиться.
А заключённые придурки всё это как-то должны были оформлять и покрывать. А
кто этого делать не хотел — их не только выгоняли с занимаемой должности, а
отправляли на штрафной и режимный лагпункт. И таким образом состав придурков
по воле начальства просеивался и комплектовался из трусов, боявшихся
физических работ, проходимцев и жуликов. И если судили, то опять-таки
каптеров и бухгалтеров, а начальники оставались в стороне: они ведь расписок
не оставляли. Показания каптеров на начальников следователи считали
провокацией."
Картина довольно вертикальная...
Одна хорошо мне известная, предельно-честная женщина Наталья Мильевна
Аничкова попала как-то волею судеб заведывать лагерной пекарней. При самом
начале она установила, что тут принято из выпекаемого хлеба (пайкового хлеба
заключённых) сколько-то ежедневно (и без всяких, конечно, документов),
отправлять за зону, за что пекаря получали из вольного ларька немного
варенья и масла. Она запретила этот порядок, не выпустила хлеба за зону — и
тут же хлеб стал выходить недопеченый, с закалом, потом опоздала выпечка
(это от пекарей), потом со склада стали задерживать муку, начальник ОЛПа
(он-то больше всех получал!) отказывался дать лошадь на отвозку-привозку.
Сколько-то дней Аничкова боролась, потом сдалась — и сразу восстановилась
плавная работа.
Если зонный придурок сумел не прикоснуться к этому всеобщему воровству,
то всё равно почти невозможно ему удержаться от пользования своим
преимущественным положением для получения других благ — ОП вне очереди,
больничного питания, лучшей одежды, белья, лучших мест в бараке. Я не знаю,
не представляю, где тот святой придурок, который так-таки
ничегошеньки-ничего не ухватил для себя изо всех этих рассыпанных благ? Да
его б соседние придурки забоялись, они б его выжили! Каждый хоть косвенно,
хоть опосредствованно, хоть даже почти не ведая — но пользовался, а значит,
в чем-то и жил за счёт работяг.
Трудно, трудно зонному придурку иметь неомрачённую совесть.
А еще ведь вопрос — и о средствах, какими он своего места добился. Тут
редко бывает неоспоримость специальности, как у врача (или как у многих
производственных придурков). Бесспорный путь — инвалидность. Но нередко
покровительство [кума]. Конечно, бывают пути как будто нейтральные:
устраиваются люди по старому тюремному знакомству; или по групповой
коллективной выручке (чаще национальной, некоторые малые нации удачливы в
этом и обычно плотнятся на придурочьих местах; так же и коммунисты негласно
выручают друг друга).
А еще вопрос: когда возвысился — как вёл себя относительно прочих,
относительно серой скотинки? Сколько здесь бывает надменности, сколько
грубости, сколько забывчивости, что все мы — туземцы и преходяща наша сила.
И наконец вопрос самый высокий: если ничем ты не был дурен для
арестантской братии — то был ли хоть чем-нибудь полезен? свое положение
направил ли ты хоть раз, чтоб отстоять общее благо — или только одно своё
всегда?
К придуркам производственным никак не справедливо было бы относить упрёки
"объедают", "сидят на шее": не оплачен труд работяг, да, но не потому, что
придурков кормит, труд придурков тоже не оплачен — всё идёт в ту же прорву.
А остальные нравственные сомнения остаются: и почти неизбежность
пользоваться бытовыми поблажками; и не всегда чистые пути устройства; и
заносчивость. И всё тот же вопрос на вершине: что ты сделал для общего
блага? хоть что-нибудь? хоть когда-нибудь?
А ведь были, были, кто может, подобно Василию Власову, вспомнить о своих
проделках в пользу всеобщего блага. Да таких светлоголовых умников,
обходивших лагерный произвол, помогавших устроить общую жизнь так, чтоб не
всем умереть, чтоб обмануть и трест, и лагерь, таких героев Архипелага,
понимавших свою должность не как кормление своей персоны, а как тяготу и
долг перед арестантской скотинкой — таких и "придурками" не извернется язык
назвать. И больше всего таких было среди инженеров. И — слава им!
А остальным славы нет. На пьедестал возводить — нечего. И превозноситься
нечем перед Иваном Денисовичем, что избежал низкой рабской работы и не клал
кирпичей в поте лица. И даже бы не стоило строить доказательств, что нас,
умственников, когда мы на общих работах, постигает двойной расход энергии:
на саму работу и еще на психическое сгорание, на размышления-переживания,
которых нельзя остановить; и потому де это справедливо: нам избегать общих
работ, а [вкалывают] пусть натуры грубые. (Еще неизвестно: двойной ли у нас
расход энергии).
Да, чтоб отказаться от всякого "устройства" в лагере и дать силам тяжести
произвольно потянуть тебя на дно, — нужна очень устоявшаяся душа, очень
просветленное сознание, большая часть отбытого срока да еще, наверно, и
посылки из дому — а то ведь прямое самоубийство.
Как говорит благодарно-виновно старый лагерник Д. С. Л-в: если я сегодня
жив — значит, вместо меня кого-то расстреляли в ту ночь по списку; если я
сегодня жив — значит, кто-то вместо меня задохнулся в нижнем трюме; если я
сегодня жив — значит, мне достались те лишние двести граммов хлеба, которых
не хватило умершему.
Это всё написано — не к попрёку. В этой книге уже принято и будет
продолжено до конца: всех страдавших, всех зажатых, всех, поставленных перед
жестоким выбором, лучше оправдать, чем обвинить. Вернее будет — оправдать.
Но, прощая себе этот выбор между гибелью и спасением, — не бросай ж
...Закладка в соц.сетях
